Мы довольно много знаем про эту удивительную эпоху в отечественной литературе (и вообще в искусстве, но обычно именно литературу имеют в виду). На слуху разные поэтические школы и течения, вроде символизма и акмеизма. Борьба между этими направлениями, манифесты, ответные манифесты, скандальные выступления. На слуху, конечно, сами мэтры – таинственный Блок, неугомонный Гумилев, бесшабашный Есенин, громоподобный Маяковский и прочие.

Но самое важное – до нас дошло множество деталей их взаимоотношений, их реальные диалоги, ситуации из повседневной жизни. Миллион разных подробностей, которые создают саму ткань эпохи. И за эти подробности нам надо благодарить мемуары.

Причем мемуары о Серебряном веке – это вообще какой-то особый жанр. Обычно в мемуарах есть центральная фигура (скажем, сам автор), жизнь которой мы прослеживаем. Но в этих произведениях главного персонажа трудно выделить, потому читателю предлагается погружение в саму эпоху. Главный персонаж – именно Серебряный век (поэтому, кстати, "Роман без вранья" Мариенгофа сюда не включаем, там все вокруг Есенина крутится).

“Некрополь”. Владислав Ходасевич

Ходасевич пишет о Брюсове, о Блоке, о Белом, о Гумилеве и Есенине. Он знает их лично, но смотрит на них с той дистанции, которая позволяет видеть главное – человеческую суть и трагедию творца. Его взгляд пронзителен, иногда беспощаден. Читая о том, как Брюсов конструировал собственную жизнь, подчиняя ее литературным играм, или о мистических исканиях Андрея Белого, понимаешь изнанку великих стихов.

“На берегах Невы”. Ирина Одоевцева

Книга удивительного обаяния. Одоевцева была ученицей Гумилева, юной поэтессой, которую обожали мэтры. Ее мемуары дышат свежестью и непосредственностью. Она пишет о Цехе поэтов, о “Бродячей собаке”, о Мандельштаме, Ахматовой и, конечно, о своем учителе с такой интонацией, словно все это было вчера. В ее тексте эпоха предстает живой, искрящейся, полной острот, юношеского задора и трагических предчувствий. Одоевцева обладает даром слышать и запоминать разговоры, интонации, детали, создавая иллюзию полного присутствия. Читатель словно садится за столик кафе рядом с молодыми поэтами.

“Алмазный мой венец”. Валентин Катаев

Катаев создает оммаж своим друзьям юности – Юрию Олеше, Ильфу и Петрову, Маяковскому и прочим мастерам эпохи. Он никого (почти) не называют впрямую, но его аллегории легко узнаваемы. Птицелов – это Эдуард Багрицкий, командор – Маяковский, королевич – Есенин и т.д. Катаев пишет о том моменте, когда Серебряный век уже сливается с советскими двадцатыми – тоже интереснейшей с литературной точки зрения эпохой.

“Полутораглазый стрелец”. Бенедикт Лившиц

Книга посвящена русскому футуризму – самому эпатажному течению эпохи. Лившиц, бывший близким другом и соратником Бурлюков, Маяковского, Хлебникова, рассказывает о становлении “будетлян” с позиции участника и теоретика. Это подробнейшая хроника сражений за новое искусство, описание их турне, скандалов, творческих лабораторий. Лившиц пишет плотно, фактографично, но с истинно поэтическим блеском, возвращая читателя в тот момент, когда искусство с грохотом и вызовом ломало старые формы.

“Петербургские зимы”. Георгий Иванов

Проза поэта, горькая и ироничная. Иванов пишет про ту же эпоху, что и Одоевцева (он ее муж), но краски его палитры мрачнее. В его изображении Петербург тех лет – это призрачный, зыбкий мир. Мираж, полный двойников и теней. Реальность причудливо переплетается с вымыслом, а портреты современников (Блока, Сологуба, Есенина) пронизаны щемящим чувством обреченности. Это не столько документальное свидетельство, сколько прощание с утраченным раем, окрашенное позднейшим эмигрантским опытом.

“Сумасшедший корабль”. Ольга Форш

Особняком стоит роман-метафора Ольги Форш. Форш писала о Доме искусств – петроградском общежитии для писателей и художников. Дом искусств (Диск) превратился в настоящий ковчег, в котором выживала русская культура в первые послереволюционные годы. Под масками героев легко угадываются реальные лица: Замятин, Сологуб, Гумилев. Форш создает образ плывущего в никуда корабля, населенного гениями и безумцами, которые посреди голода и разрухи продолжают творить.

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

Под вечер осенний ветер
сорвал золотые листья.
Как грустно деревьям ночью,
как ночь эта долго длится!
Безжизненно-жёлтый месяц
вплывает в чёрные ветви;
ни плача, ни поцелуя
в его помертвелом свете.
Я нежно шепчу деревьям:
не плачьте о листьях жёлтых;
весной заклубится зелень
на ветках, дотла сожжённых.
Но грустно молчат деревья,
скорбя о своей потере...
Не плачьте о жёлтых листьях:
и новые пожелтеют!

Перевод С.Гончаренко

В истории литературы часто так случается, что гении затмевают тех, кто стоял рядом. Имена Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Блока знают все, кто хотя бы поверхностно интересуется русской поэзией начала XX века. А вот имя человека, который фактически дал имя всей этой эпохе, сегодня известно лишь узкому кругу специалистов.

Звали его Николай Оцуп.

Знакомство с Гумилевым

Николай Оцуп родился в 1894 году в Царском Селе – колыбели русской поэзии. Эта географическая случайность стала судьбой. Он поступил в Царскосельскую гимназию, где его наставником был вдохновенный и строгий Иннокентий Анненский. Правда, когда он окончил гимназию в 1913 году, Анненского уже не было в живых.

Учился Оцуп блестяще, получил золотую медаль. И тут же заложил ее, чтобы добыть деньги на заветную поездку в Париж. Он уехал туда не развлекаться, а продолжать учебу. Однако грянула Первая мировая, и Оцуп решает, что надо вернуться. Его зачисляют на историко-филологический факультет Санкт-петербургского университета и одновременно – в 177-й запасной пехотный полк.

Он пишет стихи, занимается переводами. После революции Горький позвал его в свой масштабный проект “Всемирная литература”, который собрал весь цвет тогдашних петроградских писателей и поэтов. Именно там Николай Оцуп сблизится с Николаем Гумилевым. Станет его верным соратником, поможет ему воссоздать знаменитый “Цех поэтов”.

Именно Оцупу суждено было стать одним из главных хранителей наследия Гумилева. Позже, уже находясь в эмиграции, он сделает все, чтобы стихи и память об Учителе не канули в Лету. В 1950-е годы он напишет книгу “Николай Гумилев. Жизнь и творчество”, где соберет бесценные свидетельства современников.

Покинуть Советскую Россию Николай Оцуп решил в 1922 году. К этому времени Гумилев уже был расстрелян. В могиле лежал и Павел Оцуп, его родной брат, талантливый санскритолог, арестованный в январе 1920-го.

У Чуковского есть такая запись в дневнике:

“Вчера утром звонит ко мне Ник. Оцуп: нельзя ли узнать у Горького, расстрелян ли Павел Авдеич (его брат). Я позвонил, подошла Марья Игнатьевна. — Да, да, К. И., он расстрелян. — Мне очень трудно было сообщить об этом Ник. Авдеичу, но я в конце концов сообщил”.

Эпоха серебра

Осенью 1922 года Оцуп эмигрировал и обосновался в Париже – нервном центре русской диаспоры. Здесь он развил бурную деятельность: читал лекции, публиковался в ведущих эмигрантских журналах и, самое главное, основал свой собственный журнал – “Числа”. Это издание стало настоящим оазисом для забытых и новых имен русской эмиграции, средоточием ее интеллектуальной и творческой жизни.

Именно там, на страницах “Чисел” в 1933 году вышла статья Николая Оцупа под названием “Серебряный век” русской поэзии”. Так термин был озвучен официально и обрел свое законное место. Характерная цитата из этой статьи:

“Запоздавшая в своем развитии Россия силой целого ряда исторических причин была вынуждена в короткий срок осуществить то, что в Европе делалось в течение нескольких столетий.
Неподражаемый подъем «золотого века» отчасти этим и объясним. Но и то, что мы назвали «веком серебряным», по силе и энергии, а также по обилию удивительных создании, почти не имеет аналогии на Западе: это как бы стиснутые в три десятилетия явления, занявшие, например, во Франции весь девятнадцатый и начало двадцатого века”.

Термин Оцупа идеально схватил самую суть эпохи: ее блеск (серебро – драгоценный металл) и ее трагическую хрупкость, предчувствие заката. Словосочетание оказалось настолько точным и емким, что пережило своего создателя на десятилетия и стало общеупотребимым.

Партизан из концлагеря

Дальнейшая судьба Николая Оцупа драматична. В 1939 году, уже после начала Второй мировой войны, он едет на лечение в итальянский город Сан-Пеллегрино, провинция Бергамо. А там… его арестовывают, вменяют в вину еврейское происхождение и бросают в концлагерь La Casa Rossa (“Красный дом”). Отца его звали Авдий Мордухович, был он купцом, мать – Рахиль Соломоновна Зандлер. Этого для итальянских фашистов было достаточно.

В “Красном доме” Оцуп просидел до сентября 1943 года, пока Италия не капитулировала (официально это называлось перемирием). Правда, война на этом не кончилась, северную часть Италии все равно пришлось освобождать. Так что Оцуп, который как раз находился на севере, ушел к местным партизанам.

После Второй мировой он вернулся в Париж, стал преподавателем, защитил диссертацию по творчеству Гумилева. Писал, работал. В 1958 году скончался от разрыва сердца. Стихи его сегодня читают по большей части литературоведы. А вот термин “Серебряный век”, придуманный им, стал всеобщим достоянием. И это уже немало, не правда ли?

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

Позвольте хрустнуть булкой и напомнить как это было при царе

Саша Чёрный, Страшная исторя . 1911