Истории Жизни. Биографии

Версаль, 1798 год.

Франция переживает десятый год революции. Монархия пала, король казнён, республикой управляет Директория. Страна продолжает воевать, политические порядки меняются. Для простого человека это было время, когда привычный уклад рушился, а заботы о хлебе насущном никуда не исчезали.

В версальской больнице умирает человек.

Ему нет и тридцати. Он не оставил после себя ни состояния, ни громкого имени, ни заслуг, ради которых потомки стали бы изучать его жизнь. Но у врачей есть причина запомнить этого пациента.

Его звали Таррар.

После его смерти врачи решили провести вскрытие. Тело уже начало разлагаться, и другие хирурги не хотели браться за исследование. Однако врач по фамилии Тесье желал выяснить, чем организм этого человека отличался от обычного, и проверить одну деталь, о которой тот рассказывал перед смертью.

Вскрытие всё-таки состоялось.

Врачи искали объяснение в теле человека, который при жизни поражал их своим нечеловеческим аппетитом.

Но, пожалуй, начинать эту историю со вскрытия было бы не совсем правильно. Чтобы понять, почему тело умершего солдата вызвало такой интерес, придётся вернуться на несколько лет назад — туда, где всё только начиналось.

1. Детство: голод, который нельзя было утолить

Таррар родился около 1772 года в окрестностях Лиона. Его настоящее имя, по-видимому, так и не сохранилось: историкам известен только Таррар — имя, прозвище или фамилия, под которыми он вошёл в медицинские записи. О его семье известно немного. Главным источником сведений о ранних годах стал рассказ военного хирурга Пьера-Франсуа Перси, записанный уже после того, как Таррар прославился своим необычным аппетитом.

По свидетельству Перси, голод преследовал его с детства. Он мог съедать огромное количество пищи, но насыщение, казалось, не наступало. Когда семья больше не могла обеспечивать его едой, подросток покинул родительский дом. Так началась жизнь человека, для которого добывание пищи постепенно превратилось в главную задачу.

2. Улица становится сценой

Оставшись без семьи и надёжного источника пропитания, Таррар скитался по Франции. Некоторое время он жил среди бродяг и людей, промышлявших мелким воровством. Но вскоре обнаружилось, что его необычную особенность можно превратить в заработок.

Таррар стал выступать в качестве помощника странствующего артиста, демонстрируя публике способность проглатывать предметы, которые обычный человек не стал бы даже пытаться съесть. В его репертуаре были пробки, камни и другие небольшие предметы. Позднее, согласно медицинскому описанию Перси, выступления включали живых животных. Зрители приходили посмотреть на человека, чьи возможности казались немыслимыми.

Так голод, который прежде делал его жизнь невыносимой, стал одновременно его представлением и источником средств к существованию. Но за этим зрелищем не было ни богатства, ни настоящей свободы: чтобы продолжать жить, Таррару по-прежнему требовалось гораздо больше пищи, чем он мог себе позволить.

3. Человек, который ел на глазах у толпы

Со временем Таррар оказался в Париже. Здесь его необычные способности стали частью публичного представления. По описанию Перси, он мог проглотить целую корзину яблок, а также демонстрировал другие трюки, рассчитанные на то, чтобы удивить и отчасти шокировать зрителей.

Однако за пределами выступлений его состояние оставалось тяжёлым. Аппетит не исчезал после еды, а необходимость постоянно искать пищу преследовала его повсюду. Таррар не был просто артистом, который однажды обнаружил эффектный номер. Его жизнь зависела от особенности, которую он не мог контролировать и которая не позволяла ему вести обычное существование.

Впоследствии именно эта особенность привлекла внимание военных врачей. Когда Франция вступила в революционные войны, Таррар оказался в армии — и там его голод стал проблемой, которую уже нельзя было решить одним выступлением перед публикой.

4. Армия, которая не могла его прокормить

Таррар служил во французской революционной армии в начале 1790-х годов. Армейский паёк не удовлетворял его потребностей. По свидетельству Перси, он получал дополнительные порции, но всё равно оставался голодным. В поисках еды он обращался к остаткам пищи и отходам, вызывая всё большее беспокойство у окружающих.

Наконец, Таррар оказался в военном госпитале. Для него это была возможность получить питание и помощь, которых он не мог обеспечить себе самостоятельно. Для врачей — случай, который выходил за рамки привычного опыта. Они видели человека, который мог поглощать необычайное количество пищи, но при этом не выглядел так, как можно было бы ожидать от человека, постоянно переедающего.

Здесь история Таррара впервые превращается в медицинское расследование. Врачи пытались понять, что происходит с его организмом, и проверяли, можно ли повлиять на его аппетит. Но прежде чем стать пациентом, которого изучали ради науки, Таррар неожиданно оказался полезен и военным.

5. Доктор Перси и необычный пациент

Одним из врачей, познакомившихся с Тарраром, был Пьер-Франсуа Перси — военный хирург, который позднее стал главным хирургом наполеоновской армии. Он наблюдал за Тарраром и оставил подробное описание его поведения и состояния. Именно благодаря Перси эта история сохранилась в медицинской литературе.

В госпитале пытались справиться с ненасытным аппетитом пациента. Однако обычные способы не помогали. По рассказу Перси, Таррар искал пищу даже там, где другие не стали бы её искать, и проявлял интерес к вещам, которые обычно не рассматриваются как еда. Врачебные наблюдения постепенно превращали его из необычного пациента в объект серьёзного беспокойства.

Но интерес врачей не означал, что они понимали природу его состояния. Они могли описывать то, что видели, и проверять отдельные предположения, но не располагали средствами, позволяющими установить причину происходящего. И вскоре Таррар получил возможность испытать свою особенность в совершенно иной сфере — военной разведке.

6. Тайная миссия

Военные решили проверить, можно ли использовать необычные способности Таррара для передачи секретных сообщений через вражеские позиции. Генерал Александр де Богарне поручил ему проглотить небольшую капсулу с запиской, которую предполагалось доставить адресату. Идея заключалась в том, что сообщение можно будет пронести через территорию противника, не оставляя его в обычном тайнике или багаже.

Однако миссия закончилась неудачей. Таррара схватили пруссаки. Согласно рассказу Перси, его допрашивали, подвергли инсценировке казни, а затем отпустили. После возвращения он снова оказался во французском госпитале.

Эта история выглядит почти невероятной, но она показывает важную сторону биографии Таррара: его необычное состояние воспринималось не только как медицинская загадка или зрелище для публики. В военное время кто-то попытался превратить его в практический инструмент. И эта попытка провалилась.

7. Госпиталь, из которого ему пришлось уйти

Вернувшись в госпиталь, Таррар продолжал страдать от голода. Врачи пытались найти способы облегчить его состояние, но безуспешно. По свидетельству Перси, поведение пациента становилось всё более тревожным. Сообщалось, что он пил кровь, оставшуюся после кровопусканий, и искал пищу в морге.

Затем в госпитале пропал четырнадцатимесячный ребёнок. Подозрение пало на Таррара. К тому моменту его поведение уже настолько выходило за пределы привычного, что окружающие могли представить его причастным даже к такому страшному происшествию. Но это подозрение не было доказательством: достоверных свидетельств того, что Таррар причинил ребёнку вред или съел его, не сохранилось. Судьба младенца осталась неизвестной.

Таррара изгнали из госпиталя. Этот эпизод важен не как подтверждение обвинения, а как свидетельство того, насколько сильно его необычное поведение определяло отношение окружающих. Человек, чьи привычки вызывали страх и отвращение, оказался подозреваемым в преступлении, для которого не было найдено доказательств.

8. Возвращение в Версаль

Прошло несколько лет. В 1798 году Таррар вновь оказался в Версальской больнице — на этот раз тяжело больным, ослабевшим и прикованным к постели. Он попросил позвать Перси, которого помнил по прежнему лечению. Когда хирург приехал, Таррар рассказал ему о своей догадке: два года назад он якобы проглотил золотую вилку и теперь считал, что именно она вызывает его недомогание.

Перси не нашёл оснований связывать состояние пациента с вилкой. По его оценке, Таррар страдал от далеко зашедшего туберкулёза. Вскоре к тяжёлому состоянию присоединилась продолжительная диарея. Болезнь быстро прогрессировала, и молодой человек умер. Ему было около двадцати шести лет.

Для большинства пациентов смерть означала бы конец истории. Для Таррара она стала последним поводом для медицинского исследования.

9. Вскрытие: тело вместо ответа

После смерти Таррара его тело быстро начало разлагаться. Другие хирурги не хотели проводить вскрытие, однако врач Версальской больницы по фамилии Тесье заинтересовался анатомическими особенностями умершего. Его интересовало, чем организм человека с таким необычным аппетитом отличался от обычного и действительно ли внутри могло оставаться проглоченное металлическое изделие.

Вскрытие обнаружило несколько необычных особенностей. По описанию, пищевод Таррара был чрезвычайно широким: при раскрытом рте врачи могли видеть по нему путь к желудку. Сам желудок оказался огромным, покрытым язвами и занимавшим значительную часть брюшной полости. Печень и желчный пузырь были увеличены, а в теле обнаружили большое количество гноя. Золотой вилки, которую Таррар считал причиной своих страданий, не нашли.

Но самое важное осталось неизвестным. Анатомические находки позволили описать состояние его тела, однако не объяснили, почему он испытывал столь сильный голод и мог поглощать необычайное количество пищи. Вскрытие завершило историю пациента, но не разрешило медицинскую загадку.

Таррар не был учёным, полководцем или влиятельным человеком. Он не оставил собственных записей, по которым можно было бы восстановить его внутренний мир. Почти всё, что мы знаем о нём, дошло до нас через наблюдения врачей. И всё же именно эти записи позволили истории человека, умершего в Версале в 1798 году, пережить столетия.

Сегодня невозможно поставить ему достоверный диагноз задним числом. Мы можем описать симптомы, изучить свидетельства и предполагать возможные причины, но окончательного объяснения нет. Таррар остался в истории не потому, что разгадал тайну собственного тела, а потому, что его случай поставил вопрос, на который медицина того времени не смогла ответить.

Источники:

1. Пьер-Франсуа Перси — Mémoire sur la polyphagie (1804). Основной исторический источник о Тарраре: сведения о его жизни, поведении, лечении и смерти. Оцифрованная публикация в библиотеке BIU Santé.

2. Оригинальная публикация Перси в Wikimedia Commons. Скан исторического медицинского текста.

3. Историко-медицинское исследование Wellcome Trust / Bath Spa University. Рассматривает историю Таррара в контексте развития медицинских наблюдений и вскрытия как способа исследования болезни. Полный материал в PDF.

4. Jan Bondeson — The Two-Headed Boy, and Other Medical Marvels (2004). Современная историко-медицинская книга, в которой рассматривается случай Таррара и другие необычные медицинские истории. Страница книги в Google Books.

5. Jan Bondeson — Freaks: The Pig-Faced Lady of Manchester Square & Other Medical Marvels (2006). Ещё одна работа автора о необычных медицинских случаях прошлого. Поиск издания в Google Books.

6. Статья о Тарраре в англоязычной Википедии. Может быть полезна как указатель на дополнительную библиографию, но не должна заменять первоисточник. Tarrare — Wikipedia.

Взгляните на этого парня. Его зовут Аарон Фанк ‐ создатель экспериментальной электронной музыки из Канады.

С вероятностью в 99 процентов вы ничего о нём не слышали, так как он исполнитель практически вымершего жанра электронной музыки ‐ брейккора. Если коротко - суть этого поджанра заключается в высокоростной долбёжке, превышающей 180 ударов в минуту. За 5 секунд трека вы можете услышать 10 барабанных перкуссий одновременно. Короче, это такой технически навороченный музон, который невозможно слушать. Я называю это "музыкой эпилептических припадков".

Но вернёмся к Аарону Фанку. Что в нём такого, что выделяет его среди прочих композиторов? В чём его фишка?

Выделяет его в первую очередь то, как он ведёт себя на интервью, что говорит, и что делает. Абсолютнейший сарказм, чёрный юмор, высмеивание всего и вся. Кто-то когда-то говорил, что всегда нужно разделять творчество и его создателя. Но здесь тот редкий случай, когда чел такой же ебанутый, как и вся его музыка. И тот редкий случай, когда всё это органично совмещается со знаком "плюс". Несколько чудачеств Аарона, которые я не могу не упомянуть.

Аарон Фанк - очень самобытный тип, музыка которого технически совершенна, несмотря на всю свою специфичность. И как многие другие талантливые типы, жизнелюбием он не отличается. В душе не ебу, чем провинился перед Аароном его родной городок, но в далёком 2005 году он выпускает альбом с названием «Winnipeg Is a Frozen Shithole», что в переводе на русский значит «Виннипег - Мёрзлая Срака». Без комментариев. Отмечу только, что на зарубежном Реддите о существовании Виннипега большинство узнало из названия альбома.

Поведение и высказывания Аарона на интервью - отдельная песня. Какое-то время он вроде как отвечает по делу, без дурачеств, но потом его триггерит какая-нибудь мелочь, после чего интервью превращается в цирк. Например, он пообещал навалять люлей какому-то французу за кадром, когда тот притронулся к его пивасу.

В другом интервью Аарона попросили как-то описать брейккор, который тот исполняет. Аарон описал лаконично и доходчиво: «Врррр лблблблблбл дззнььььььь млмлмлмлмлм». И ведь не поспоришь!

Такой вот интересный тип. Один из немногих артистов, у которых биография не хуже творчества. При этом от Аарона не исходит ни понтов, ни какой-то напыщенности. Про таких как он на западе говорят criminally underrated. Пусть хотя бы от этого поста им заинтересуется пару-тройку человек.

Спасибо за внимание!

Александр Иванович Куприн (07.09.1870г. – 25.08.1938г.) — удивительный человек, который прожил жизнь, достойную авантюрного романа.

Он был потомственным дворянином, офицером, а по матери — потомком татарских князей. Он сменил около 20 профессий, пока не нашёл себя в литературе: был грузчиком, землемером, рыбаком, актёром, даже изучал зубоврачебное дело.

Его биография — это череда взлётов и падений. Александр рано потерял отца, прошёл суровую школу в кадетском корпусе и военном училище, а свой первый рассказ «Последний дебют» опубликовал ещё юнкером, за что угодил в карцер на двое суток. Позже он станет признанным классиком, автором «Поединка», «Гранатового браслета» и «Олеси»

Куприн был невероятно талантлив и эксцентричен. Он обладал сверхтонким обонянием и мог разложить на компоненты любые духи. Он обожал животных и держал дома целый зверинец — собак, кошек, кроликов и даже поросёнка с козой. А однажды, чтобы лучше узнать мир, он наблюдал за тараканами на кухне, ставя на их спинках метки.

Александр Куприн был человеком страстей. В молодости он любил скачки и однажды потратил весь свой первый гонорар, чтобы покататься на лошади. На пике славы он мог нарядиться в татарский халат и тюбетейку и так ходить по гостям.После революции Куприн эмигрировал во Францию, но тоска по родине оказалась сильнее. В 1937 году он вернулся, а через год ушёл из жизни.

Его произведения, проникнутые любовью к человеку и искренностью, и сегодня составляют золотой фонд русской литературы.

поэт, подаривший Москве её неофициальный гимн

6 сентября 1937 года в карельском городке Сегежа родился мальчик, которому суждено было стать голосом целого поколения. Геннадий Шпаликов прожил всего 37 лет, но успел подарить нам фильмы, ставшие символами эпохи оттепели.

От Суворовского училища до ВГИКа

Шпаликов рос в военной семье: отец — военный инженер, погиб в 1944 году при освобождении Польши. В 10 лет Гену отправили в Киевское суворовское училище. Казалось, его ждёт военная карьера, но судьба распорядилась иначе: на учениях он повредил ногу и был комиссован.

В 1956 году Шпаликов с первого раза поступил на сценарный факультет ВГИКа. Там он подружился с Андреем Тарковским, Андреем Кончаловским и Никитой Михалковым. Сегодня у входа во ВГИК стоит памятник трём выдающимся выпускникам — Шпаликову, Тарковскому и Шукшину.

Главные фильмы

В 25 лет Шпаликов стал самым молодым и знаменитым сценаристом страны. Он автор и соавтор сценариев культовых фильмов:· «Я шагаю по Москве» (1963, реж. Георгий Данелия) — лирическая комедия, ставшая символом 60-х. Шпаликов написал не только сценарий, но и слова заглавной песни. Она стала неофициальным гимном столицы.
· «Застава Ильича» (1962, реж. Марлен Хуциев) — фильм о первом мирном поколении, выросшем без отцов. Из-за идеологических разногласий картину положили на полку до 1965 года и выпустили в сокращении под названием «Мне двадцать лет».
· «Иваново детство» (1962, реж. Андрей Тарковский) — по сценарию Шпаликова фильм завоевал «Гран-при» на Венецианском кинофестивале.
· «Долгая счастливая жизнь» (1966) — единственный фильм, который Шпаликов поставил как режиссёр по собственному сценарию. Картина получила главный приз на фестивале в Бергамо, а финальной сценой был потрясён сам Микеланджело Антониони.
· Также по его сценариям сняты «Я родом из детства» (1966), «Ты и я» (1971, реж. Лариса Шепитько) и «Пой песню, поэт…» (1971).

Шпаликов — автор пронзительных стихотворений и песен: «По несчастью или к счастью», «Ах, утону я в Западной Двине», «Рио-рита», «Людей теряют только раз».

Трагический финал

При невероятном таланте и раннем признании Шпаликова преследовали безденежье, неприятие властью и проблемы с алкоголем. 1 ноября 1974 года в Переделкине он покончил с собой. Похоронен на Ваганьковском кладбище.Шпаликов когда-то осуждал Маяковского за самоубийство — и сам повторил его путь.Первый сборник произведений Шпаликова вышел посмертно в 1979 году. Его жизнь — напоминание о том, как хрупок гений и как важна память о тех, кто создавал нашу культуру.

В видео фрагмент фильма "Подранки" (1977)Музыка – Алессандро Марчелло "Адажио"Стихи читает режиссер фильма Николай Губенко

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.
А не то рвану по следу -
Кто меня вернёт? -
И на валенках уеду
В сорок пятый год.
В сорок пятом угадаю,
Там, где - боже мой! -
Будет мама молодая
И отец живой.

19 декабря исполнилось 110 лет со дня рождения Эдит Пиаф, легендарной французской певицы, для которой не было границы между жизнью и творчеством: на сцене она пела о том, что узнала на парижских улицах, а вне сцены жила так, словно играла драматический спектакль. В ее маленьком и хрупком теле обитала столь пылкая и ненасытная душа, что оно едва выдерживало напор страстей. Пиаф умерла в 47 лет, будучи уже очень больным и поломанным человеком, но беречь себя она не умела и не хотела. Когда друзья советовали Эдит сбавить обороты, она отвечала: «Кому нужно мое примерное поведение? И для чего?»

Святость и проституция

Пиаф стала одним из главных символов Франции. Ее подруга актриса Марлен Дитрих однажды сказала: «Единственное слово, которое могло бы заменить "Париж", – это "Пиаф"». К любви и восхищению, которые обычно вызывают у публики артисты, в случае Пиаф добавлялось еще и сострадание, поскольку ее жизнь была переплетением радости и боли.

Эдит Джованна Гассьон родилась в Париже в семье актрисы Аниты Майяр и акробата Луи Гассьона. Когда она появилась на свет, Луи воевал на фронте Первой мировой, а Аните, выступавшей в кабаре, не хотелось возиться с ребенком, и она отдала маленькую Эдит своей матери. Бабушку дети тоже не особенно интересовали, и, чтобы малышка не беспокоила ее своим плачем, она поила ее вином.

Вернувшись с войны и обнаружив дочь немытой, полубольной и полупьяной, Гассьон забрал ее и отвез к своей матери. Но Пиаф, видимо, была обречена на экстремальное детство: вторая бабушка владела борделем, где будущей певице и пришлось провести несколько лет. Бабуля и ее «девочки» холили и лелеяли малютку Эдит как могли, но все же своеобразная атмосфера заведения не могла не оставить на детской психике отпечатка. Так, по словам Пиаф, она была уверена, что женщина просто не имеет права отказать мужчине в телесной близости.

Но обстановкой борделя проблемы не ограничивались. В три года Эдит ослепла, заболев кератитом. Она оставалась незрячей несколько лет, пока бабушка не отвезла ее в Лизьё на могилу святой Терезы, тогда еще не канонизированной, но уже известной своими исцелениями. Через шесть дней после паломничества зрение вернулось. До конца жизни Эдит носила кулон с изображением святой и вообще была по-своему очень набожной.

«Настоящее дитя Парижа»

В школе Эдит сразу стала изгоем, ибо ремесло ее бабушки было известно всем. Тогда отец забрал ее к себе, а работал он в бродячем цирке Кароли. Маленькой девочке полагалось петь «Марсельезу», обходя зрителей со шляпой для сбора денег.

Вместо детского сада – бордель, вместо школы – бродячий цирк: сценарий жизни юной Эдит словно бы писал Диккенс или Гюго.

Со временем репертуар дочери акробата расширился, а голос окреп и стал настолько звонким и громким, что слушатели удивлялись, как он умещается в этом крошечном теле – в Эдит не было и полутора метров росту. В 15 лет она начала зарабатывать самостоятельно, выступая в кабаках и на улицах Парижа. Отец завел новую семью, но Пиаф не захотела в нее встраиваться, хотя на всю жизнь подружилась со сводной сестрой Симоной Берто, позже написавшей мемуары о певице.

В 17 лет у Эдит родилась дочь Марсель. Отцом был Луи Дюпон, состоятельный буржуа, владелец магазина. Ему не нравилось, что Эдит вечера напролет поет в злачных заведениях, и он уговаривал ее найти приличную работу или стать домохозяйкой. Однако менять свой образ жизни певица не собиралась. Ее дочь умерла в два года от туберкулезного менингита, а следующий ребенок родился мертвым – больше детей Эдит иметь не могла.

В 19 лет она встретила своего Пигмалиона – Луи Лепле, владельца популярного клуба Le Gerny's на Елисейских Полях. Оценив ее талант, он начал обучать Эдит азам артистического искусства: как составлять репертуар, как одеваться, как держать себя на сцене. Он же переименовал Гассьон в Пиаф, что на парижском сленге означало «воробушек». Долго думать не пришлось – в репертуаре Эдит была песня со словами «родилась, как воробей, прожила, как воробей, умерла, как воробей».

Представляя Пиаф публике Le Gerny's, Лепле говорил: «Несколько дней назад я проходил по улице Труайон. На тротуаре пела девочка, маленькая девочка с бледным и печальным лицом. Ее голос проник мне в душу. Он взволновал меня, потряс. Я хочу теперь познакомить вас с ней – это настоящее дитя Парижа. У нее нет вечернего платья, и если она умеет кланяться, то лишь потому, что я сам только вчера научил ее это делать. Она предстанет перед вами такой же, какой я ее встретил на улице: без грима, без чулок, в дешевой юбчонке».

Ее легионер

Концерты имели такой успех, что вскоре Малышка Пиаф (как ее называли тогда на афишах), начала выступать вместе со звездами шансона той эпохи – Морисом Шевалье и Мистенгетт. Еще больше шума наделало ее появление на «Радио-Ситэ» в воскресной передаче, представлявшей молодых артистов. Слушатели буквально оборвали телефон радиостанции, требуя, чтобы Малышка Пиаф пела еще и еще. Вскоре она заключила контракт с фирмой Polydor и сделала свои первые записи.

На волне успеха пришла новость: антрепренер Луи Лепле найден с простреленной головой. Пиаф не только лишилась друга и покровителя, но и оказалась в списке подозреваемых, поскольку ее имя упоминалось в завещании убитого. На одном из концертов публика вместо оваций громко требовала расправы над «злодейкой». Пиаф и так в ту пору выглядела на сцене робкой и изможденной, а после такого приема ее едва не парализовало.

Но скандал утих, подозрения не оправдались, а Пиаф встретила нового наставника – поэта Раймона Ассо. В отличие от истории с Лепле, их отношения скоро приобрели романтический характер. Они стали любовниками, и Ассо продолжил то, на чем остановился Лепле: учил ее истории искусства, водил в театр, заставлял читать книги. И, конечно, писал для нее песни, точнее, слова к ним, а музыку ко многим из них создала Маргерит Монно, с которой Пиаф очень подружилась.

Одной из знаковых песен Пиаф стала Mon légionnaire («Мой легионер»). Все понимали, что, исполняя ее, Эдит думает об Ассо, ведь он был ветераном Иностранного легиона. Пиаф разъярилась, узнав, что сначала композицию отдали более известной артистке Мари Дюба: «Это же моя песня, это моя жизнь!» В отношениях певицы и поэта была пикантность: Ассо сочинял песни от лица женщины, восхищающейся мужчиной, а этим мужчиной был не кто иной, как он сам.

Ассо убрал из сценического имени Пиаф несолидную «Малышку» и устроил своей возлюбленной выступление в ABC, самом знаменитом мюзик-холле Франции, после чего газеты провозгласили Эдит «новой великой певицей». Впечатленный рассказами о ее «диккенсовском» детстве и улично-кабацкой юности, Ассо создавал на их основе полуавтобиографические песни, добавляя от себя, если требовалось, выразительных деталей. Он объяснил Эдит, что ее вроде бы незавидная жизнь была куда более ценным материалом для творчества и артистического образа, чем какие-нибудь гламурные истории. Войдя во вкус, Пиаф порой сгущала краски, рассказывая журналистам о своем прошлом, но ей это прощалось, поскольку эти фантазии росли не на пустом месте. Эдит была «своей в доску» для простых французов, символом человеческого достоинства всех бедных и обездоленных.

Всенародная любовь

Вторая мировая и оккупация Франции нацистами не затормозили развитие карьеры Пиаф. Осенью 1940-го в престижном зале «Плейель», где обычно звучала симфоническая музыка, состоялся ее первый большой сольный концерт, затем певица с успехом гастролировала по стране.

«Немцам очень нравилось пение Эдит. Раз двадцать, не меньше, они приглашали ее выступить в больших немецких городах, но она всегда отказывалась. Зато готова была сколько угодно петь в лагерях для военнопленных и отдавала им полученные гонорары», – писала Берто. По легенде, Пиаф способствовала освобождению многих соотечественников, тайно провозя поддельные документы. Сама певица об этих гастролях рассказывала неохотно.

Некоторые французы обвиняли ее в слишком дружелюбных отношениях с оккупантами. Однако Эдит по крайней мере один раз задерживала полиция за оскорбления в адрес нацистов.

Во время войны Пиаф начала играть в театре и кино. Этому способствовало знакомство с поэтом и режиссером Жаном Кокто, ставшим одним из ее близких друзей.

«Для меня она была больше, чем певицей. Она была душой, зеркалом, живым отражением человеческого горя, отчаянным криком страдания, символом нашего одиночества и нашей печали», – говорил Кокто. Он привлек ее к участию в спектакле по своей пьесе «Равнодушный красавец», а затем режиссер Жорж Лакомб перенес эту историю на экран, сняв «Монмартр на Сене», где также сыграла Пиаф.

Став звездой, Эдит временами ностальгировала по неприкаянной юности, когда она зарабатывала уличными концертами. Ее подруга актриса Жину Рише рассказывала, что, выпив бутылочку-другую бордо, Пиаф любила, переодевшись нищенкой, отправиться на хорошо знакомые улицы, чтобы петь старые песни. Вокруг нее тут же собиралась толпа, но никому и в голову не могло прийти, что это настоящая Пиаф. Все думали, что это ее двойник, и лишь диву давались от того, что нищая певичка настолько похожа на звезду.

Найти и потерять

В 1946 году Пиаф впервые исполнила La Vie en rose («Жизнь в розовом цвете»), песню, слова к которой написала сама. Ассо был хорошим учителем, и после расставания с ним в начале войны Эдит тоже начала сочинять. Одна из самых известных вещей ее авторства – Hymne à l'amour («Гимн любви»), за которой стоит трагическая история отношений Пиаф с Марселем Серданом, французским боксером алжирского происхождения.

Пиаф познакомилась с ним в 1947 году во время своих первых американских гастролей. Оба были большими знаменитостями, их роман (у Сердана была жена и дети) подробно освещался прессой. И хотя события жизни Пиаф нередко напоминали литературные сюжеты, вряд ли кто-нибудь мог предвидеть столь душераздирающего финала: в 1949-м Сердан погиб в авиакатастрофе, торопясь на выступление Эдит в Нью-Йорке.

Певица узнала новости незадолго до выхода на сцену. Во время концерта она дважды теряла сознание. Пиаф называла Сердана своей самой большой любовью. В написанном незадолго до трагедии «Гимне любви» были строчки: «Если смерть заберет тебя у меня, это не страшно, ведь я тоже могу умереть, и тогда мы вместе будем в вечности». Ей казалось, что она наконец нашла то, что так долго искала, – и вот снова осталась одна со своим отчаянием.

«В бане все равны»

Заглушая горе, Пиаф начала крепко пить или, как могло показаться, усиленно приближать встречу с Марселем на том свете. В ее жизни появились и наркотики. Уже в 35 лет певицу мучили артритные боли, и кто-то из врачей прописал ей морфий. А потом она несколько раз попадала в автокатастрофы, получив множественные переломы. И снова боль, и снова морфий – пока Пиаф не поняла, что стала законченной наркоманкой.

«В течение четырех лет я жила как животное, как безумная, для меня не существовало ничего, кроме укола, приносившего временное облегчение. Мои друзья видели меня с пеной на губах, цепляющуюся за спинку кровати и требующую дозу морфия. Они видели меня в кулисах, второпях делающую себе через юбку, через чулки укол, без которого я не могла выйти на сцену, не могла петь. И даже это, даже мое искусство – ничто в мире не могло удержать меня, мое отчаяние», – вспоминала Эдит.

Проблема была еще в самой страстной натуре Пиаф. Она была из тех, кто живет сильными эмоциями, и чем острее, тем лучше. Такого рода жажда жизни граничит с тягой к гибели, когда ради пиковых ощущений человек буквально сжигает себя.

Самым сильным ее наркотиком была любовь. Пиаф говорила: «Когда я не умираю от любви, когда мне не от чего умирать, вот тогда я готова издохнуть!»

Любовников у певицы было много, а счастья мало. «Я переходила из одних рук в другие, надеясь найти в них чудо. Я всегда лихорадочно искала большую любовь, истинную. И может быть, потому что я никогда не могла примириться с ложью, не могла примириться со скукой, у меня и было так много мужчин в жизни», – говорила она.

Но Пиаф была не из тех ненасытных людей, что зациклены лишь на себе. Ее душевная широта – а кто-то скажет нереализованный материнский инстинкт – заставляла ее заботиться о множестве различных знакомых, еще более несчастных, чем она. Эдит «усыновляла» или «удочеряла» кого-нибудь, найденного в грязном углу, возилась с ними, а потом неожиданно забывала. «Она запросто приводила в дом и знаменитого актера, и бродягу, ночующего на решетке метро. "В бане все равны! Все слеплены на один фасон! Почему же я не могу посадить их рядом за мой стол?"», – вспоминала слова Эдит Симона Берто.

Птенцы воробьиного гнезда

Пиаф дала путевку в жизнь целому ряду знаменитых французских шансонье: Иву Монтану и Шарлю Азнавуру в 1940-х, Эдди Константину и Жоржу Мустаки в 1950-х. Из этой компании только Азнавур упорно отрицал интимные отношения между собой и Пиаф. Возможно, он не лукавил: крошечная певица предпочитала более рослых и представительных мужчин. Зато Азнавурян послушно отправился к пластическому хирургу уменьшать свой армянский нос, когда Пиаф сказала, что это будет хорошо для его имиджа.

«У этой "Мадемуазель Противоречие" сердце было огромное, как гибралтарский утес, а в характере сочетались черты дворовой девки и святой Терезы. Она была настоящей женщиной. Если вы входили в ее круг, то уже не могли выйти из него. Она околдовывала вас», – уверял Азнавур.

Ему вторил Мустаки: «Она любила безграничной любовью, она возносила вас до небес, словно влюбленная девочка-подросток, словно экзальтированная девушка. Я провел рядом с этой женщиной, одновременно авторитарной и очень покорной, женственной и при этом безапелляционной, год, наполненный страстью и очень изматывающий».

Без сожалений

В 40 лет Пиаф уже понимала: ее время на Земле подходит к концу. Слишком много болезней терзали ее хрупкую телесную оболочку, да и она сама не жалела ее. «Меня приводила в ужас способность Эдит Пиаф прожигать жизнь. Она не умела сдерживать себя, она должна была себя тратить, тратить до конца», – вспоминала Марлен Дитрих.

В исполнении Пиаф шансон часто превращался в гимн, и в последние годы жизни она спела самый главный из этих гимнов – Non, je ne regrette rien («Нет, я не жалею ни о чем»). Написанная Шарлем Дюмоном и Мишелем Вокером, изначально эта песня была посвящена Иностранному легиону и его десантному полку в Алжире. Примечательно, что вскоре после этого сделанного Пиаф посвящения полк был расформирован за поддержку «путча генералов» 1961 года, направленного против плана президента Де Голля дать Алжиру независимость. Наказанные офицеры пели «Я не жалею ни о чем» уже с особенным смыслом.

Широкой публикой песня воспринималась как личный манифест самой певицы, прожившей непростую жизнь, считающей, что расплатилась за все свои ошибки и готовой начать с нуля.

Терзаемая болезнями – циррозом, артритом, гипертонией, аневризмой аорты, – Пиаф не хотела сдаваться. Врачи уговаривали ее отменить большой концерт в зале «Олимпия» в начале 1961-го, говоря: «Мадам, для вас выступление на сцене равносильно самоубийству!» Пиаф ответила: «Такое самоубийство мне нравится. Оно в моем стиле».

Эдит понимала, что выглядит как старуха, но желание чувствовать любовную страсть было сильнее. В последний год жизни она вышла замуж за молодого красавца-грека, бывшего парикмахера Теофаниса Ламбукаса, которого силой своего влияния и вдохновения превратила в певца Тео Сарапо. Она записывалась и выступала с мужем-протеже, но не была настолько ослеплена жаждой любви, чтобы не замечать, что их союз похож на мезальянс. Просто она могла себе это позволить – и как суперзвезда, и как человек, стоящий на грани жизни и смерти.

Узнав, что у нее рак печени, Пиаф мечтала умереть прямо на сцене. Но последний концерт она дала за полгода до смерти, ей было уже трудно выдерживать на ногах весь вечер.

«Наверху у меня не будет долгов»

С ее уходом связана почти мистическая история. Узнав о смерти Пиаф, ее друг и большой поклонник Жан Кокто сел писать поэтичный некролог, который собрался прочесть на похоронах. Но через несколько часов скончался сам.

«Эдит Пиаф, подобно невидимому соловью, теперь сама станет невидимой. Нам остается от нее только взгляд, ее бледные руки, этот высокий лоб, собирающий лучи рампы... и голос. Голос, который заполняет всё вокруг и летит всё выше и выше... увеличиваясь подобно тому, как росла ее тень на стене. Душа улицы проникает во все поры города. Это поет уже не Пиаф, это моросит и жалуется ветер, и лунный свет стелется по мостовой...» – писал Кокто.

Пиаф часто повторяла, что за всё в жизни надо платить. Поднявшись с самого дна, она считала, что ее драмы и болезни – это плата за славу, которой у нее, бедной маленькой женщины с грязных улиц, могло и не быть, не повстречай она на своем пути нескольких нужных людей. Ведь и ее мать была певицей, но спилась и умерла чуть ли не в канаве.

Симона Берто вспоминала, как Эдит однажды сказала ей: «Жизнь предъявит мне к оплате огромный счет. И сколько бы это ни стоило, я предпочитаю оплатить теперь. Там, наверху, у меня не будет долгов, я буду чиста душой».

Но долги у нее все-таки остались: не перед Богом, а перед земными кредиторами. После того как французы проводили свою великую певицу в последний путь, они узнали, что королева шансона, считавшаяся богачкой, жила в долг, расходуя на лечение и другие дела больше, чем зарабатывала. Тео Сарапо, которого некоторые обзывали альфонсом, пришлось улаживать вопрос о задолженности в семь миллионов франков. В 34 года он последовал за Эдит, разбившись в автокатастрофе. На фамильной могиле Пиаф, где она упокоилась вместе с последним мужем, отцом и дочерью, высечены слова Вергилия: «Любовь побеждает всё».

источник https://profile.ru/culture/dusha-vorobya-110-let-so-dnya-roz...