Я работаю водителем скорой всего 3-й месяц, но даже за это время успел кое что понять. Скажу со своей стороны, что вроде бы не виноваты оба, а с другой виноваты оба. Мне, за почти 3 месяца работы, постоянно инструктируют: - каким бы вызов не был, а фельдшеры и водитель должны доехать живыми; - ВСЕГДА!! ДАЖЕ НА ЗЕЛЁНОМ светофоре убедиться, что тебя пропускают, особенно когда ты едешь со спецсигналами; Как показала практика (скажу только по своему городу и району) у нас очень много ответственных водителей, пропускающих машину СМП не только когда мы движемся со спецсигналами, но и даже просто так, вот потому что мы едем на вызов. Респект и гигантское уважение этим людям. НО. Есть и те кто не пропускает и не пропустит никогда. Да, их мало, но они всё же есть. Которые видят машину СМП, которые слышат её, но не пропускают, не съезжают на обочину или в сторону. Они были, есть и будут и о них всегда нужно думать. А вообще по ситуации - никто не виноват, так сложились обстоятельства, решат многие. Водитель СМП двигался со спецсигналами, водитель авто двигался на зелёный, но вот получилось как получилось. А я считаю что виноваты оба. Водитель СМП в первую очередь тем, что расслабился. Если время правильное, то ехали они в 3 часа ночи и он мог подумать, что никого не будет в это время, это первая ошибка. Вторая это то, что проезжая красный не от тормозился дабы точно убедиться, что никого нет и никто не едет, особенно как говорят многие комментаторы, если там мешает обзору здание. Так же я видел, что некоторые комментаторы пишут, что он ехал без ЗВУКОВЫХ спец сигналов и поэтому второй водитель мог его не услышать. Скажу так - мог. Вообще по применению спецсигналов есть четкие правила и они строго соблюдаются, в основном днём. Ночью иногда отходим от правил из-за простых людей. Ночью все отдыхают и спят, у многих маленькие дети, которых только уложили, кто-то с тяжелой смены, а кто-то наоборот на смену, поэтому ночью часто скорая едет только на проблесковых маячках (ну в основном это зависит от фельдшеров, т.к. это они говорят как и как быстро ехать, скажет ночью со всей светомузыкой ехать - поедем, скажет без неё - поедем). Водитель кроссовера виноват тем, что спешил, как бы это не звучало, но это так. Сигнал светофора был уже мигающий зелёный и водитель это явно видел, а значит скорее всего ускорился, что бы гарантированно его проехать. А мог бы наоборот притормозить и остановиться под красный. Но что случилось, то случилось. Вообще всех очень жаль в этой истории.
CONTINUUM — это британский журнал ВИЧ-диссидентов (отрицателей ВИЧ/СПИДа), который издавался в Лондоне с декабря 1992 года по февраль 2001 года.
До сих пор существуют вич-диссиденты. Отрицают болезнь и верят в заговор фарм компаний Был даже журнал таких активистов - CONTINUUM, правда журнал пришлось закрыть, потому что... все его работники умерли от СПИДа.
Детский кардиохирург Павел Теплов / Алексей Снетков / Коллаж АиФ
Павел Теплов стал детским кардиохирургом, чтобы победить болезнь, которая когда-то забрала дочь у его бабушки. Полвека назад ребенку не смог помочь даже легендарный советский врач Евгений Мешалкин — медицина тогда была бессильна. Спустя десятилетия заведующий отделением Федерального кардиоцентра берётся за самые сложные случаи. Свой 2026 год врач начал с экстренных операций двум новорождённым из Бурятии — их доставили в Красноярск спецбортом в критическом состоянии.
О том, как сказать маме, что её ребёнок может умереть, зачем хирургу рисовать сердце в 3D и почему врач должен быть оптимистом — Павел Теплов откровенно рассказал krsk.aif.ru.
Сердце с грецкий орех
Екатерина Беленкова, krsk.aif.ru: Павел, какой в целом возрастной диапазон ваших пациентов? С какими диагнозами к вам обращаются чаще всего?
Павел Теплов: Наш диапазон — дети от 0 до 18 лет. Основной диагноз — врождённый порок сердца. В начале января мы оперировали двухнедельного мальчика из Улан-Удэ.
— Сложно представить, как проходят операции на таком крошечном сердце. Оно ведь размером с грецкий орех?
— Да, но мы к этому привыкли. У нас достаточно сильная команда, и работа с новорождёнными — один из наших приоритетов. Конечно, невооружённым глазом это делать сложно: у меня на голове специальная оптика, которая даёт увеличение в 3,5 раза, плюс мощный свет. Это позволяет уверенно работать с такими маленькими структурами.
Всего у нас проходит порядка 70 новорождённых в год. Это большой объём. Приезжают дети со всей страны, но чаще всего, конечно, из Сибирского федерального округа и Дальневосточного федерального округа — Бурятии, Якутии. Бывают пациенты и издалека, но на Дальнем Востоке есть свой кардиоцентр в Хабаровске, в Сибири — мощные клиники в Томске, Кемерове и, конечно, крупнейший национальный медицинский исследовательский центр имени академика Евгения Мешалкина в Новосибирске. Но работы хватает всем.
— Есть ли правило, когда лучше оперировать: сразу после рождения или подождать?
— Всё зависит от порока. Есть критические, дуктус-зависимые пороки — без операции такие дети с высокой долей вероятности не переживут период новорождённости (первые 28 дней). Их нужно лечить немедленно.
А есть пороки, при которых мы стараемся не трогать ребёнка до 3–4 месяцев. Это связано с качеством тканей. Ткань новорождённого очень сильно отличается от ткани ребёнка в месяц жизни, а та — от ткани трёхмесячного. Если речь идет о клапанах сердца, то раннее вмешательство чревато неудачей, а после трёх месяцев вероятность успеха гораздо выше.
Некоторые операции мы откладываем до школы, чтобы сосуды ребёнка выросли, и не произошло их сужения после вмешательства. Но стараемся успеть до первого класса, потому что в школе возрастают нагрузки, и порок может стать опасным.
— Бывают ли в вашей практике уникальные случаи?
— В прошлом году мы оперировали пятимесячных двойняшек с пороком тетрада Фалло. Это большая редкость. Обычно даже если есть генетическая предрасположенность, порок бывает только у одного. А здесь у обоих один и тот же диагноз. Но, несмотря на одинаковое название болезни, в операционной мы увидели две разные картины, анатомия сердец отличалась. Обе операции прошли успешно, сейчас у малышей всё хорошо.
— Тут есть исторический момент. У моей бабушки первый ребёнок погиб от врождённого порока сердца. Это было в 50-х годах, роды проходили дома. Тогда приезжал знаменитый хирург Евгений Мешалкин, смотрел рёбенка, но сделать ничего не смог — технологии того времени не позволяли.
И как-то по мере моего взросления бабушка и дедушка часто говорили: «Вот вырастешь — станешь детским кардиохирургом». Я тогда, может, даже не понимал, кто это, но в голове отложилось. А когда я вырос, закончил мединститут и стал оперировать, бабушка спрашивала: «А лечите ли вы сейчас такие пороки?» Я отвечал: «Да, это теперь привычная операция». Её это успокоило.
— Работа с детьми — это еще и работа с их родителями, которые находятся в диком стрессе. Как вы находите нужные слова?
— Нас учили биоэтике в институте, но единого рецепта нет. Это большая проблема, особенно для молодых врачей. В начале пути они либо не умеют разговаривать с пациентом или родителем, либо считают, что достаточно пары слов. Главное правило — говорить на том языке, на котором мы общаемся каждый день, без сложных терминов. Все мы люди, и хотим слышать только хорошее. Но очень важно до операции проговорить всё честно. Если есть риск гибели, мы так и говорим: «Ребёнок может умереть на операции». Не «летальный исход», не «осложнения», а именно так. Тогда приходит настоящее понимание серьёзности ситуации. К сожалению, даже самая простая операция не является на 100 % безопасной.
Мы никогда не скрываем состояние ребёнка. Если всё хорошо — говорим, что хорошо. Если есть проблемы, но мы пока не знаем причину — так и говорим: «У нас есть сомнения, мы ищем ответы». Если происходит катастрофа, мы сообщаем об этом родителям в любое время дня и ночи.
— Это тяжело. Конечно, со временем мы становимся где-то чёрствыми. Не потому что мы злые, а потому что, если пропускать через себя каждую трагедию, нас надолго не хватит. Но мы обязаны не только радоваться успехам, но и анализировать каждый плохой результат. Даже если кажется, что сделали всё возможное. К сожалению, нельзя привыкнуть к ситуациям, когда что-то происходит не так, как хотелось. Нас этому не учат.
Помогает команда. Я здесь не один, всегда можно поговорить с коллегами, и станет легче. И, конечно, семья. Иногда просыпаешься утром и думаешь: «Зачем всё это нужно?» А потом приходишь на работу, видишь результат — и понимаешь зачем. Дома дети и жена тоже дают силы, к моим командировкам они давно привыкли. Главное — привезти детям подарки, где бы я ни был.
14 часов у хирургического стола
— Сколько длилась ваша самая долгая операция?
— 14 часов. Я её хорошо помню. Это была девочка-подросток. Для нее это уже третья или четвертая операция. Нужно было поменять лёгочный клапан на искусственный. Сложность заключалась не в объёме, а в тканях сердца — мы очень долго останавливали кровотечение.
— Как физически выдержать 14 часов на ногах?
— Когда встаёшь к операционному столу, ощущения времени и собственных физических потребностей притупляются. Кажется, что всё идет в одном темпе. Усталость наваливается только потом, когда выходишь из операционной. Вот тогда понимаешь, что сил нет совсем. Но та операция прошла успешно, и это главное.
Первая пациентка детского отделения пришла поздравить врачей с 15-летним юбилеем кардиоцентра. Когда она лечилась в кардиоцентре в 2010 году, ей было пять лет. Фото: Федеральный Центр сердечно-сосудистой хирургии в Красноярске/ Алексей Снетков
— А дети? Они вас боятся?
— У нас в отделении есть правило: если ребёнок начинает сам есть, улыбаться и бегать — значит, его можно выписывать. Это отличный стимул для детей: они начинают активно кушать и играть, чтобы скорее попасть домой.
— Когда ребёнок улыбается после операции — на сердце теплее?
— Конечно, это очень приятно. К нам приходят больничные клоуны, волонтёры. Они творят чудеса. Часто мама тяжёлого ребёнка находится в депрессии, но приходят клоуны, и она оживает, начинает понимать, что с ребёнком можно играть, взаимодействовать. Это очень помогает лечению.
— Следите ли вы за судьбой своих пациентов?
— Фрагментарно. Иногда приходят взрослые ребята, которые оперировались у нас в детстве. Недавно заходил парень-фокусник, он занял второе место на конкурсе лучших детских иллюзионистов России. Показывал нам фокусы, собирал детей в отделении. Это было очень трогательно.
Есть спортсмены, есть те, кто просто живет обычной жизнью. Иногда наши бывшие пациентки приходят уже беременными, советуются, как вести роды. У меня есть коллега, которая работает в УФСИН. Периодически спрашивает, что им делать с нашими детьми, которые попали к ним. Даже это радует. Наши дети по мере взросления живут полноценной жизнью, как если бы болезни никогда в ней не было.
Разрезать сердце в 3D
— Как изменилась детская кардиохирургия за последние годы? Появились ли новые технологии?
— Глобальных переворотов нет, но идёт постоянное совершенствование. Моя цель прежде всего была в том, чтобы убрать кардиохирургию из раздела профессий «элиты», когда один врач всё делает, а остальные только смотрят. Спустить её до уровня рутинной операции для всех. Мы этого добивались на протяжении семи лет. Я могу похвастаться тем, что я в операционную хожу не каждый день. Сегодня две операции, я не участвую ни в одной. Завтра я тоже не буду участвовать ни в одной. На себя я стал брать уже редкие сложные большие операции, а сейчас работают мои коллеги и ученики.
За последние 10 лет сильно улучшились материалы — протезы, клапаны. А еще мы активно применяем 3D-моделирование. У нас есть доктор, который сам освоил язык программирования. Он создаёт для нас 3D-модели сложных сердец. В чём суть? На операции мы не можем разрезать сердце как угодно, чтобы посмотреть, что внутри. Мы ограничены безопасным доступом. А на 3D-модели мы можем заранее «разрезать» орган в любой плоскости, увидеть анатомию изнутри, спланировать заплаты. Это огромный шаг вперед, который мы используем регулярно.
— Искусственный интеллект применяете?
— Довольствуемся естественным. Искусственный интеллект пока применяем только для обработки научной литературы, чтобы не заниматься библиотечным поиском, как это делали раньше. Особенно, если это касается современных работ. Мы должны быть в курсе мирового опыта, знать, что делают и о чем пишут наши коллеги.
— Можно ли узнать о пороке заранее?
— Да, для этого существует пренатальная диагностика, то есть УЗИ плода. Конечно, увидеть всё на 100% сложно: ребёнок может неудачно повернуться, мешают ткани матери. Но главная цель — исключить критические пороки, чтобы мама рожала там, где ребёнку сразу окажут помощь.
Если мы видим проблему, женщина должна рожать в перинатальном центре, где рядом наши кардиохирурги. Транспортировать маму с ребёнком в животе легко — хоть на ракете. А вот везти новорождённого в критическом состоянии — это уже искусство и огромный риск.
«Мы все верим в чудо»
— Стало ли детей с пороками больше?
— Статистика из года в год одна и та же. Самый первый врождённый порок сердца был зафиксирован у мумии ребёнка египетского фараона. У него был самый тяжёлый, самый страшный порок сердца — синдром гипоплазии левых отделов сердца. Пороки сердца сопровождают человечество всегда. Мы не можем уменьшить их количество, но мы можем научиться их исправлять так, чтобы дети жили долго и счастливо.
— Ваш коллега, Иван Афанасьев, как-то сказал, что врачу нужно быть оптимистом. Вы — оптимист?
— Конечно. Мы все здесь оптимисты. Все верим в светлое будущее. Вы встречали на улице людей с врождёнными пороками сердца — детей и взрослых. Это 100 %. Просто вы об этом не знаете, потому что они вам не сказали. Это и есть суть нашей работы.
Погибли водитель и медик. Ночь 17.10. Скорая ехала с включёнными спецсигналами на красный сигнал светофора, выживший водитель кроссовера не заметил.....
История о том, как система, которая должна спасать, может цинично добить. И о том, как страшно остаться один на один с болезнью, когда тебе не верят.
Всё началось с гортани. Я напрягла её (случайно, так вышло), и начался ад. Спазм, риск асфиксии. Я реально чувствовала, как слюна стоит в горле комом, и на несколько секунд я просто не могла глотать. Это животный ужас — понимать, что ты можешь задохнуться дома, и никто не приедет.
Вызов №1.
Приехали. Жалобы на гортань. Что сделали? Послушали лёгкие (не туда смотрели!), сняли кардиограмму (максимум усилий!) и сказали: «А что мы сейчас можем сделать?» И уехали.
Вызов №2.
Стало хуже. Глотать не могу. Вызвала. Приехали другие. Вместо помощи — допрос с пристрастием:
«А что вы так часто вызываете?» Напугали бабушку, сказали ей, чтобы я «не вызывала по пустякам». Серьёзно? Риск удушья — это пустяк?
Врач даже в комнату зайти не соизволил без напарницы, сказал, что места мало. Ещё спросил какая была Бригада (до них в подробностях мужчины или женщины приезжали..).
Вызов №3. Это был Треш.
8 утра. Приезжает парень и девушка.
Выбегаю встречать в футболке, меня колотит от холода и спазма. Они видят, что меня трясёт. Предложили зайти в машину? Нет. Осмотр — на улице, на скамейке. Когда мне холодно 👍
Отказ в госпитализации: «Идите сами в больницу».
Но самое дно — они решили, что я наркоманка.( Сказали адрес больницы Потом оказалось что это наркологическая клиника потом я когда погуглила они мне не сказали честно )
Голословно, без анализов, сказать что я наркоманка..
Это оскорбление, и нарушение прав У меня никогда не было зависимостей.
Под давлением подписала отказ. «Так и будем подписывать бумажки», — сказали они.
Кстати их водитель плюнул на траву. Мерзко. Нет воспитания. Тут добавить нечего
И только последний вызов — адекватный . Попались ребята, которые просто выслушали и сразу предложили госпитализацию. Без нотаций, без ярлыков. Спасибо им огромное...
По итогу
Наша скорая — это русская рулетка. Один выстрел — и ты дома умираешь, потому что врач решил, что ты «не по профилю» или «наркоманка». Второй выстрел — и тебя спасают. Это будет всегда, дальше хуже
Жаль, что хороших работников всё меньше. Но еще страшнее, когда безразличие и высокомерие становятся частью системы... Вот это печально
если просто температура, просто давление и прочие небольшие проблемы, можно разгрузить скорые, заказав доставку из аптеки на дом. Посоветоваться с 103 по телефону или с нейросетью, сообщив, что если в моём случае можно обойтись таблеткой, я закажу доставку на дом из аптеки.
Мне лень искать и писать, есть ли такая возможность ночью в маленьком городе, Сила Пикабу, нормальная, рабочая ли это идея, или утопия? Если рабочая - напишите кто-нибудь алгоритм поподробнее
На "Такси" в аптеку ночью поехать можноо но если грипп - нежелательно, чтобы не распространять инфекцию
тут написано, но нет например как в 2 ночи получить парацетамол или моксонидин через полчаса после заказа:
После нескольких историй у меня осталось ощущение, что пациента там временами воспринимают в первую очередь как источник выручки.
Один из самых показательных случаев был, когда я пришёл с сильными проблемами с кишечником.
Меня начали гонять по врачам и обследованиям. В итоге я оставил в клинике около 50 000 рублей, но точного диагноза мне так и не поставили.
После этого мне заявили, что ситуация может быть серьёзной и нужно как можно быстрее ложиться в стационар. При этом диагноза всё ещё не было. За дальнейшее обследование и стационар озвучили ещё примерно 150 000 рублей.
Но самое неприятное началось потом
Мне несколько дней звонили и продолжали давить: говорили, что потом может быть уже поздно, что нельзя терять время и нужно срочно искать деньги и ложиться в стационар.
Когда такое слышишь от врачей, естественно начинаешь бояться. В этот момент ты уже думаешь не о деньгах, а о том, что с тобой может произойти что-то серьёзное.
В итоге я пошёл к другому врачу.
И то, что в МЕДСИ не смогли определить после 50 тысяч рублей обследований, другой специалист обнаружил обычной пальпацией на приёме. После этого выяснилось, что ситуация совсем не такая, как мне её преподносили.
И это не единственный мой случай с МЕДСИ.
На другой консультации врач практически не разобрался с тем, что мне уже было назначено, зато довольно активно предлагал дополнительные платные МРТ, УЗИ и другие обследования.
Но самое интересное, что я знаю эту систему не только со стороны пациента.
Моя мама работала в МЕДСИ. И её там буквально чмырили за то, что она не хотела навязывать пациентам дополнительные платные услуги.
По её опыту, сотрудникам ставили планы продаж и коммерческие показатели, как будто речь идёт о работе отдела продаж, а не о медицине.
И вот после всего этого у меня возникает вполне закономерный вопрос:
Где заканчивается медицинская необходимость и начинается выполнение плана по выручке?
Я не утверждаю, что каждый врач в МЕДСИ работает именно так. Там наверняка есть хорошие специалисты. Но мой личный опыт и опыт моей семьи оставили крайне неприятное впечатление.
Особенно когда тебя сначала отправляют на обследования на десятки тысяч рублей, не могут поставить диагноз, затем предлагают ещё примерно 150 тысяч за стационар, а после этого несколько дней звонят и пугают тем, что скоро может быть поздно.
Если у кого-то были похожие истории с МЕДСИ: навязывание обследований, давление, огромные счета без понятного диагноза, планы продаж медицинских услуг — напишите.
Очень интересно понять, насколько это единичные случаи, а насколько системная история.
Малая третий год спасает раненых на СВО. / Дмитрий Григорьев / АиФ
Медсестру с позывным Малая я впервые увидел в подземельях Артемовска. Под громадными темными сводами туннелей, растянувшихся на сотни километров в разные стороны, квартировалась российская армия. Здесь же были развернуты полевые госпитали. В том числе и госпиталь 4-й армейской бригады и спецназа «Ахмат». Хрупкая совсем юная девушка сидела на лавочке рядом с несколькими ранеными бойцами. Те что-то бурно обсуждали между собой, а Малая, закутавшись в армейский бушлат, задумчиво смотрела куда-то в сторону. Это уже затем я понял, что впервые за несколько часов она получила передышку от работы и возможность выдохнуть хотя бы на несколько минут.
Медсестра третий год спасает раненых на СВО. Фото из личного архива
Медсестра штурмует окоп
Тогда времени посидеть и поговорить у нас не было. Девушка-медсестра была постоянно занята с ранеными бойцами. Капельницы, перевязки — текучка для медсестры прифронтового госпиталя. Но мне повезло, и Малую я повстречал уже при свете солнечного дня под Луганском. Опять в госпитале. Опять в работе, но время на беседу в этот раз она выделить смогла.
«Малая, привет. Крайний раз виделись с тобой в знаменитых подземельях Артемовска. Сколько ты там провела? И как там оказалась такая юная девушка?» — спрашиваю я, пока моя собеседница вновь не убежала по делам. «В подземельях я проработала несколько месяцев. До января. Встретила там Новый год и начала работать здесь. Где солнца больше», — улыбается она.
«Как ты оказалась на СВО?» — сразу же бросаю следующий вопрос.
«В 2023 году я только закончила медицинский колледж. Стала дипломированной медсестрой и решила для себя, что мои навыки необходимы здесь. Пошла в военкомат в родном Липецке. Помню, ходила там, спрашивала, куда мне обратиться. Мне как-то неохотно отвечали, и я нашла кабинет с табличкой, где предлагали подписать контракт. Все подписала, прошла медкомиссию и оказалась на СВО», — рассказывает Малая.
Сразу же после подписания контракта вчерашнюю студентку отправили на полигон проходить боевую подготовку. Малая вместе с мужчинами несколько недель училась обращаться с оружием. Штурмовала окопы, кидала гранаты. «Это было очень тяжело. Нас будто в штурмовики готовили. Основной упор, конечно, был на медицину. Основы эвакуации. Но в целом я умею обращаться с оружием. Все-таки, нас отправляли на войну», — вспоминает она.
Фото из личного архива
Месяцы под землей
Первым пунктом назначения для молодой медсестры стал прифронтовой Светлодарск. Там Малая впервые увидела раненых бойцов, только что эвакуированных с передовой. Кровь, рваные раны, ампутация. Девушка быстро включилась в работу.
«Первое время было шок от происходящего, потому что характер таких ранений и травм, которые здесь встречаешь, такого на гражданке нет. То есть, да, понятно, там есть и какие-то свои чрезвычайные ситуации, какие-то автокатастрофы и бытовые конфликты. Но здесь это совершенно другое. Специфика лечения данных ран, с которыми поступают к нам пациенты, это абсолютно другая история, — говорит Малая. — Это не сравнить с тем, что врачи видят на гражданке. Тем более стоит учитывать те условия, в которых мы находимся — это боевые действия. Поэтому, я своим коллегам — врачам, медсестрам — отдаю дань уважения за то, что все они фактически вытаскивают ребят с того света».
Фото из личного архива
Первые несколько недель на СВО Малая безвылазно провела в подземельях Артемовска. В тот период в госпиталь поступало много раненых. Работать приходилось сутками без сна и отдыха. Все это под землей, куда не доходит солнечный свет, а свежий воздух — это что-то из разряда фантастики.
«Было сложно все время находиться под землей, хотя за работой о таком не задумываешься. Единственное, периодически ты просто теряешься во времени. Не понимаешь, который час. Помню, когда спустя несколько недель, я выехала оттуда, была зима, все вокруг блестело на солнце. Очень сильно глаза первое время болели. Ну и грязный воздух в подземельях дал о себе знать. Даже переболела пневмонией», — вспоминает Малая первые недели на СВО.
«Не спали по несколько суток»
Не условия труда были самым сложным в первые дни на войне, признается медсестра. Тяжелее всего было смотреть на истекающих кровью бойцов, которые кричали от боли.
«Бывало, что мы не спали по несколько суток. Я помню момент, когда мы проработали две суток без перерыва. Вроде бы вот момент передышки. Можно поспать пару часов. Только мы улеглись, и тут же новых раненых ребят привозят, — рассказывает Малая. — Нужно было перевязывать, ставить необходимые инъекции, уколы для стабилизации. При тяжелых случаях ребят переводили в госпиталь, который располагался выше уже. Наша задача была в том, чтобы стабилизировать состояние парней, а затем уже отправить их на эвакуацию в тыл. Мы справлялись».
«Парни были только с поля боя?» — спрашиваю я.
«Да. Им было страшно. Они ранены. В крови. Но меня всегда поражало, что им было стыдно, что вот они все такие грязные перед нами. Я извиняюсь, человек весь в дырках кровоточащих и беспокоится за то, что от него как-то там не так пахнет. Ну, мы всегда старались их успокаивать, чтобы они даже по этому поводу вообще не волновались. Главное, что вы уже здесь и живы», — рассказывает медсестра.
Малая вспоминает, как однажды к ним в операционную привезли полностью обгоревшего мужчину. Ему было настолько больно, что он уже не мог даже кричать. Боец просто молчал, сжимая зубы: «Меня поразило тогда, что наши врачи тогда хладнокровно справились с задачей. Быстро сделали все необходимое, чтобы спасти этого бойца».
За два года в зоне СВО, Малая успела побывать дома три раза. В родном Липецке всегда ждут родственники и друзья. Встречают, как настоящего героя. Девушка признается, что ни разу не пожалела о своем решении отправиться в зону спецоперации: «Здесь я приобрела огромный опыт в профессии, которого никогда бы не получила на гражданке. Тут очень быстро учишься и становишься профессионалом, поскольку от скорости твоей реакции и от того, как правильно ты все сделаешь, зависит жизнь раненого».
Малая постоянно ассистирует на сложных хирургических операциях, которые проводятся в госпитале «Ахмата». Медсестра в будущем планирует поступать в медицинский университет и осваивать специальность хирурга. Но сначала нужно победить, говорит она.
