Серия «Разговоры светлячков за час до рассвета»

Те поклонники и на весь век влюблённые, что вдруг обнаружатся, пусть тебя не нервируют. У них сито вместо головы, это не исправишь. (На романтиков с тремя детьми, на церемонных лизоблюдов, на завистливых кошёлок, на попрошаек с ересью про мою доброту - наплюй!)

Вещи мои, коллекции, книги никому не отдавай. Велела бы отдать, но ты ж зажмотишь. Так сразу уговоримся, что не надо.

Повторяю сейчас сказанное и боюсь: переврёшь ты всё! Из одной противности характера переврёшь...

- Да почему? - закипятился мужчина в рубашке в рубчик, толчёный в фарш, и фасонистой шляпе. - Вы же меня даже не знаете!

Но вдруг перестал гоношиться и доверительно, сию секунду прислонившись теснее, выговорил как можно мягче:

- Что у тебя стряслось-то, лапонька?

- Мужчина, я не с вами разговариваю! - миловидная женщина в отлично пошитом платье цвета золотого листопада, в кремовых кружевных перчатках, смотрела на него удивлённо.

- А с кем же? - приглушённо спросил мужчина, вглядываясь в совершенно нормальное и очень открытое, располагающее к себе женское лицо с большими ласковыми глазами.

- С ним, - женщина кивнула на сумку на коленях, - я всегда с ним разговариваю...

Из многочисленных дырочек сбоку сумки торчали длинные, как макароны, белые усы и несколько розоватых коготков.

- Это кот, что ли? - протянул мужчина, разочарованный очередной тёткой, глубоко помешанной на чём-то своём, но при этом не могущей быть изолированной от общества.

Сумка запрыгала и приоткрылась изнутри.

- Это муж что ли! Но хочешь, лично для тебя, скажу "мяу". - Голос крепчал. - Чего подсел к бабе моей, а? Вытряхивайся, гвоздь, ты уже три остановки лишних проехал!

Женщина еле успела подвинуться, чтобы выпустить опрометью вскочившего соседа по сиденью в, действительно, пустом трамвае.

В сумке довольно заурчало.

- Какой же ты есть! - запричитала женщина. - Любопытно стало мужичку, что здесь такого! Да, положиться на тебя, оглоеда, нельзя.. Ведь из вредности только со мной в новую жизнь не хочешь... А она у обоих - крайняя, если ты забыл. Но как же ты меня на поводке не поводишь, не насладишься верховенством напоследок!

- Фу!! Фу, Жучка! - сумка закатывалась в ехидном смехе. - Ладно, не боись, Жизелью назову, хошь?

Это был старый сценарий игры и препирательств двух родных душ, написанный в обе руки и в четыре лапки всемогущих. Однажды совпав людьми, они разводились ежедневно. (До конца общих дней - и каждый исключительно про себя, в собственной фантазии...) История неразрывных отношений при внутреннем одиночестве, такая же не понятная никому третьему, как завещание, добровольно адресованное на богадельню, свадьба с накануне в пух рассорившимися новобрачными (и маменьками ейными) или, ну вот же, перед глазами пример - ремонты наших дорог не иноземными провокаторами, а родными бездельниками..

Трамвай меж тем грузно взбирался на мост. Пути тут сегодня обрывались по чистой случайности: неловко спилили расползшееся дерево с краю и оно упало на рельсы, неубранное. Грустное зрелище. Победимое только иронией, русским прищуром, способностью выдохнуть и легкомысленно существовать далее без ненависти.

Из-под веток, отряхиваясь, выбирался маленький дерзкий мужичонка в чём-то полосатом и мучительно схожем с пижамой. Глаза на хитрой усатой ряхе перекатывались пуговицами и горели ясно, пламенно, вроде у племенного кота - заводчика котят на весьма обширной территории. Сумка в его руках клубилась, повизгивала и отчётливо тявкала. Человек быстро шагал к началу моста, словно авантюрист, придумавший заливистую схемку, со своим саквояжем фокусов, ширм и иллюзий.

Следом за ними, чихая и фыркая, спешил сойти с дороги крупный ёж с редко-голубоватым отливом иголок. Вагоновожатая в этот раз решила категорически не выбирать ничего нежного и пушистого, спрятав податливые на авантюристов бюсты под колючей шкуркой.. На третьей жизни заблуждаться простительно - у неё ещё будут шансы найти свою роль в долгом творческом поиске.

Софочка - летучая мышь. Я же - мышь обыкновенная. Я своих достоинств не умаляю, но тут конфликт для истинного драматурга, когда различий больше, чем сходства.

Что мне с того, что Софочка снимается сытой? И даже её вибрирующее презрением заявление: "Я дома не развлекаюсь", - нисколько не утешает.

Не будь за дверью кастинг-директора Сибирцева, я бы сроду в эту камеру пыток не вернулась! Однако он меня гипнозом своим уговорил.

Теперь я символизирую всеобщее помешательство в "Последний белый день", а Софочка - трепетную красоту утерянного мира...

Наконец зажглись боковые лампы. И тут же, кажется, потухли, но я уже сбежала под возвышенное фырканье Софочки. Безопасный Сибирцев истошно замяукал мне вслед, вырываясь из чьих-то рук.

Мчусь, вроде не паникую: тыкнулась носиком в землю - и всё, чтоб не отвлекаться. Вдруг оглушительное шуршанье близко и крик надо мной:

- Вот мышь сумасшедшая, прямо под велик бросается!!

Тёплые пыльные ручки, пахнущие липовым цветом, меня убрали из-под колеса! Девочка на корточки присела, посадила на себя. Только юбка и мелькнула подо мной (белая или, может, в лёгкий горох), как всюду стало темно.

Глянцевая тень Софочкиных крыльев легла на мой маленький мир, словно чёрное знамение...

Я глубже зарылась в юбку. Я, конечно, обыкновенная, но я продлю этот последний белый день до длинной белой ночи! Вызывайте экзорциста к одержимой выживанием сущности!

А там и утро - какое-никакое - не за горами.. Иногда родящими мышь.

Заброшенная столовая от огромной базы отдыха относилась к детскому комплексу и была частью пионерского лагеря. Обособленная столовка, вся в сюрном кафеле про жизнь злаков, из которых готовятся блюда, съедаемые анимешными пионерами, теперь находилась в настоящем лесу. В прошлом году мы еле вышли на здание по подсказкам фетишного подкастера про тру-крайм с копейками подписчиков.

Здесь пятьдесят лет назад что-то отмечали пятеро сотрудников. Потом пришёл шестой участник: чей-то муж, тоже работник лагеря, приревновавший жену. Достал боевой пистолет, оставшийся с войны, с полной обоймой и застрелил жену, закрывшую другого мужчину. Положил соперника и пытавшихся остановить бойню: замначальника лагеря и двух женщин, завхоза и повара. Закончил вечеринку собой.

Внутри скучных разборок имелась темка, на которую мы запали. И нашли то, что они отмечали. Повод, скрытый в кафельной мозаике.. В самые жёлтые и зернистые, во всех смыслах, части панно были вделаны настоящие самородки. В бригаде по отделке лагеря трудились арестованные после массового конфликта на приисках. Об их поножовщине и болтовне "кто сколько вывез" знали здешние сотрудники. Скидывать же имевшееся при себе заключённым пришлось экстренно: мирно существовать друг с другом они не могли, поэтому их разделили и перевели кого куда без церемоний. Вроде кто-то из бригады раскололся доверенному персоналу за долю в золотишке - такие слухи ходили по базе.

Осторожно ковыряясь в мозаичных пшенице, ржи, просе, рисе, мы тем летом нашли целую колею, выложенную самородками. Теперь, в первую же ночь нового заезда, убедились - колеи больше не было. Значит, кто-то из нашей шестёрки приезжал сюда в течение года.

Первый из нас достал похожее на травмат и пальнул в стену, не убирая угрозу обратно. Вторая швырнула в панно большой фонарь и жёстко разоралась. Третий мелким кайлом не переставал долбить мозаику без разбора, одержимо тюкая в выбранную точку, пока от её центра не разошлись трещины и не повалили куски. Под диким изображением, кстати, проявлялась не стена с вырванной шпатлёвкой, а какое-то безобразное граффити - но нам было, конечно, не до того, чтобы разглядывать очередной шедевр соцреализма.

В общем запале - и в момент перезарядки - в зале отвратно завоняло падалью, перебивая душок склоки, крысятничанья и золотой лихорадки. Запах пёр со стороны кухни. И пёр он не в одиночку, но вместе с тушей огромного бурого медведя! Медведь показался на задних лапах, крича на репите нечеловечьим голосом:

- Кто ел из моей мисочки? Кто спал в моей кроватке?

Он достигал метров трёх в высоту, доходя до поперечин барельефов на потолке... Его жуткая шкура была сшита из волосатых кусков, типа из старых зимних шапок. К этим шерстяным лоскутам прикреплялись разных размеров лапы и бешеная морда, скроенная наперекосяк. Два мелких глаза, налитые кровью, совсем завалились внутрь, в свои отверстия. Язык выпадал грязной обувной стелькой из открытой голосящей пасти, где вразнобой торчали жёлто-чёрные клыки.

Двое наших, пятая и шестая девушки, стрессанули и сбежали сразу, их никто не тормозил. За них никто не переживал, нас и так было слишком много. (Коротко посовещавшись, мы отправили за ними вторую с тем, что так походило на травмат. Опасаться её возвращения тоже стоило, но она знала, что в одиночку тут не разгребёт. К тому же первый чётко контролировал магазин.)

Однако остальные быстро просекли, что медведь просто движется вперёд, чуя человечину, но ничего не видя из-за наших мощных фонарей. Такой шатун, разбуженный невовремя. Только вот вонь от него, пропитанная тухлой сластью, травила, как ядовитый газ. Будто помещение захватил огромный гнилой гриб с отваливающимися от него червями.

Отсутствие стёкол в окнах помогало слабо - из этого восставшего морга надо на воздух, но как уйти? Да и куда потом возвращаться, если не устранить эту меховую помеху, каким бы существом она ни являлась?

Мы отошли к самой двери столовой, закрыли рты и носы чем смогли и поплотней. Третий неплохо метнул своё кайло в медведя, целясь тому в морду. Штуковина отскочила от переносицы: зверь тяжело задышал и прервал свой репит, встав где стоял. Тогда первый бросил в стену крутую стальную флягу ручной сварки.

От панно звезданулись крупные ломти. Кафель раскололся и посыпался - медведь с протяжным стоном опустился на четыре разноуровневые лапы и втопил так, что мы чуть не заблудились в лесу! Но нас никто не преследовал, просто мы поняли это не сразу. И вторая, самая истеричная из нас и по уши в долгах, сказала, что она идёт обратно.

Разодранный зверь, будто очень уродский плюшевый, только наполненный метаном и с вываленной требухой, окончательно сдыхал у стены с мозаикой. Скуля жалобно и тонко про "мисочку" и "кроватку". Только мозаики уже не было. Под ней на слоях штукатурки сидел какой-то великий медведь, шикарно нарисованный, в рэперской цепи на шее: плетение с руку, медальон с тарелку. Перед ним лежали горы золотые, изображённые так-сяк, навалом колёсиков-монет. А окружала и пересекала картинку с медведем толстая пентаграмма, основательно нарушенная нашими действиями.

Ещё часы мы копались в осколках. Сменяя друг друга, выбегая на улицу, мучаясь тошнотой и головокружениями. Применяя все приблуды, приложения и сканеры, в которые немерено вложились, чтобы найти даже песчинки. По нулям. Время же утекало, важно было ещё прибраться за второй, вернуться в корпус, отмыться и валить в долбаный кемпинг..

И тут четвёртый, самый мелкий из нас и самый въедливый, пропищал сквозь рукав, отодранный на маску:

- Есть!

Стало светлее. Столовку будто вырвало потрохами и кафелем. Медведь рыгал дёргающимся и визжащим четвёртым, поглощая его открытой требухой. Пока не смог скоординировать лапу и не замереть когтями на его голове, продолжительно снимая скальп.

Рассвело окончательно. Франкенштейн утух. Нас осталось трое. Всё прозрачнее и проще, чем было: придём днём по-любому, выгрузим и переберём мозаику, проверим каждую крошку.. Да, и наконец ясно, кто полакомился седьмым в прошлом году. Третий увидел телефон во внутренностях демонической животины - его нужно извлечь и раскрошить до щепок, потому что билета на межгород самому себе седьмой не искал и не покупал.

*** В названии рассказа использована отсылку к знаковому оригинальному роману Мэри Уолстонкрафт Шелли "Франкенштейн, или Современный Прометей" (опубл. 1818), где прорывной актуальный учёный сравнивается с персонажем античного мифа, давшим людям огонь.

По мере нашего сближения тандем всё вернее напоминал креативных проходимцев. Победителей костюмированной вечеринки от сети "лохоразводящих". Мужчина, в бриджах-рейтузах, футболке и гладкой жилетке, предавшей остальной костюм, носил блестящую чёлку, закрывающую анфас до подбородка. С другой стороны - устрицей в раковине - на его остроносом загорелом лице жил своей жизнью круглый глаз с бельмом на зрачке. Бельмо мутнело, как старинное серебро.. У неё, после губ объёма розового куста, начинались заросли начёсанных против ветра волос, уже жёлтых от вытравливания. Заросли сходились к рассыпчатому пучку на макушке, похожему на закиданную прядками шишку от фатального ушиба. Пучок напрасно старалась подсечь длинная спица с зазубринами - в виде покосившейся кости с головой удушенной рыбёшки.

Наконец-то парочка выросла рядом и перегородила мне узкую тропинку. Их улыбки синхронизировались.

- Здравствуйте! - проурчала женщина, окончательно показав поп-диву, осевшую не просто в семье и в провинции, но и в баре: с запасом мартини, банок с оливками и собственных клипов.

Я, ну даже не знаю, в ответ моргнула, наверное. Стоя оборванной космической бродяжкой перед разодетыми здешними элитами.

Мужчина втёрся в моё недоумение, заставив посмотреть на себя.

- Добрый день, как удачно, что вот так встретились! - Думаю, я как-то отреагировала, потому что он заговорил быстро, откидывая на меня слова.. Не лопатой, не помногу, а как бы отделяя совочком лишь нужное. - Мы представляем проектное бюро "Кресты". Видели вас на встрече местных жителей с новыми застройщиками. У нас тут копия проекта по рискам первого от стройки дома. Его просила ваша контактная группа. Возьмите, пожалуйста.

Он протянул мне бумажную трубку, извлечённую из внутреннего кармана белой жилетки с кровавым подбоем. Подбой на солнце горел ярче фуксии - так, что от него покалывало и лихорадило где-то в требухе.

- До свидания! - она почти пропела эту строчку на какой-то попсовый мотивчик, я уверена. А вот мужчина, смолкший после передачи документов, так и не попрощался.

Они зашли за забор стройплощадки, а я почти рухнула на этот забор... Развернула свиток. Куча крестов на доках, откуда и зачем? А-а, "Кресты" же! Тэк-с, ладно, оставим проблемы нейминга в покое. Схемы-схемы.. Ага, "начало работ - 2005 год"; ещё калечка, от руки рисованная, приложена. Дальше: "Работы ведутся - 2010 год, 2015, 2020"... Плановое окончание-то где? Вот же. "Ожидаемое выполнение: июнь 2026 года".

И привычный цифровой макет после конечной даты. Дом, рядом с которым стоим мы с забором, по всему фасаду разрезан безжалостным выводом алгоритма - крестом трещины. В 2005-м продольная трещина только появилась. Затем увеличивалась и углублялась. Теперь же пора, значит.. Начавшаяся рядом застройка добьёт дом! Поставит поперечную перекладину, выражаясь фигурально. Не зря жильцы-то встрепенулись в первый же момент, когда на пустыре только начали окапываться рабочие. Активный старкомитет, чей оперштаб ежедневно заседает в хоккейной коробке, поднял на уши окрестности. Но действуя разумно, нажимая не на собственные опасения и не на туманные рельеф с грунтом, а на эгоизм соседей. На районе и так народу битком, а не хватает ничего. Не то что парковок, например, но и дорог.

Моё плечо царапнула кисть с леденцовым маникюром в сахарных стразах. Поверх чёрной жидкой грязи под ногтями! Я подпрыгнула было, но сжалась от головы, казавшейся так близко копёнкой прелой соломы и уже лежащей на другом моём плече. Женщина с кукольными глазами, в которых читалась исключительно разметка по квадратам, словно в рисунке по клеточкам в школьной тетрадке, зашлёпала губами. Рот открывался у неё по программе, говорило же со мной что-то ещё...

- Мы всех можем забрать обратно, к началу работ. И дать ход сигналам о состоянии дома, которые стали поступать сразу же. Но тебе придётся перезапустить проект: спасти ту пару на корпоративе. Их сын нужен будущему, чтобы у будущего имелось больше вариантов.

Вместо "той пары", которая вела конкурсы с пирса, должна была выйти я с оглашением списка лучших в компании. Однако ведущие сами попросили пропустить их вперёд. Начальство не возражало.

Не успели они поздороваться с народом, как в пирс врезался частный катер с пьяной гулянкой на борту.

Я, бумажная душонка, документами, мне доверенными, разбрасываюсь редко. Тогда, от экстрима на корпоративе, бросила листы с именами "золотых манагеров" прямо в речную воду. И сейчас вот разжала руки и выронила свёрток с судьбой чужого мне дома в открытый люк, загороженный верёвкой с одиноким поникшим флажком.

Направилась к повороту и оказалась в толпе странно одетых людей. Этот поток ряженых вынес меня к огромной парковке с тучей машин и к длинному зданию гипермаркета с широкоугольными витринами, откуда на всю улицу гремела попса. Замешанная в звуках и смыслах на сое и пальмовом масле, но всё-таки лучше обезжиренной сегодняшней..

Я повернула назад, рассекая поток, держась неизменных ориентиров, и упала в исстари открытый люк, предупреждающий об опасности таким же унылым флажком.

Пролетая эмалированную вывеску "Проектное бюро", я напомнила некоторым, что меня уже просили уступить пирс - генеральному директору, прилетевшему со своей заокеанской виллы на эту компанейскую сходку. Не знаю, что ещё переменилось в сценарии вечера, кому и чем помешали ведущие, но я отвечала только за нанятый прогулочный катер. Он прибыл вовремя. Кто ж виноват, что в таком состоянии!

А крест на доме - с таким-то планированием процессов даже в серьёзной конторе - ставить ещё рано. По другому проекту он наверняка нас всех перестоит! Второй трещины, вон, и не видно даже, я же мимо дома теперь лечу.. А июнь-то уже на носу, а до настоящей стройки пока далековато. Если повезёт, узнаем, какое бюро оказалось право!

Не задев меня, вяло парящей рядом с домом в каком-то анаэробном тоннеле, на огромной скорости просвистела рабочая каска. Я посмотрела наверх - с вечно ремонтируемой крыши дома вниз (прямо на меня) взирало несколько человек в одинаковых фирменных спецовках. Один точно был без каски.

Услышав стук, я опустила глаза: чё там? Каска задела разрогатившуюся внешнюю антенну. После интересно сменила траекторию и дальше ударила по сетке, вывешенной из окна с гимнастической гирей... И просто закреплённой на железном штыре, торчащем из стены. Продирающийся, крошащий звук живо резанул по ушам, зубам и сухожилиям. Штырь сместился, но не выпал, двигаясь вместе с гирей в поперечной панельной трещине, ставшей очень заметной...

Я поправила платьице-джерси с люрексом (пьяная вишня в цвету), проверила бархотку и красивую саржевую заколку в тон. Подошла босиком по песку к куче-мале вещей, сваленных у пирса, за своей парой туфель для выхода в люди. За вещами, с другой стороны кучи, курили приглашённые ведущие.

- Скоро здесь будет кладбище, - сказала женщина в леопардовом мини, тряся гривой-блонди. - Сбрызни мне ещё концы спреем, очень влажно.

- Ну так мы на речке, - заметил загорелый мужчина в шёлковой жилетке, белой на алой подкладке. Он шмонал местность выпуклыми голубыми глазами из-под нагеленной чёлки. - Надо нам пораньше отстреляться и потусить в кабаке на пляже.

- А ребят когда увидим? - вскипнула блонди. - Они же только из Крестов! Дело сделают - и на дно.

- Через контору этих, инженеров, не, архитекторов, потом весточку передадим и увидимся. - Она, наверно, дёрнулась возражать, потому что он закрыл тему стальным голосом. - Успокойся, сказал!

Перемоталось тогда время. Если кто и подъезжал после, то наткнуться мог только на мигалки.

Приземлившись в стухшую вонь канализации, я ударилась до осенения: я ж не была на встрече жильцов с застройщиками! И не собиралась туда, живу в глубине района. Но под окном с гирей постараюсь больше не ходить.. Да мне и вообще там можно не ходить: это привычка глупая образовалась насквозь таскаться, а так, в обход другими дворами, получается на пятиминутку дольше. Всего-то.

Со стороны санузла послышалась возня. Затем оттуда закричали:

- Коля, ты чего там ворочаешь, а? Ты сетку выставил в окно, какое мама помыла?

В ответ на молчание пришлёпали резиновые сланцы. Моложавая маленькая женщина в чалме, как у мамы, только из пеструшного ацетата, оглядела разбитый горшок, брошенный пылесос и спину в окне...

- Выставил он сетку! И себя вместе с ней, - отрывисто произнесла мать, не поворачивая от окна багрового лица.

Дочь вскрикнула и бросилась смотреть. Внизу, на ковре из одуванчиков, пирамидкой лежали: Коля, сетка и белое вафельное полотенце. Дочь обернулась назад, не веря своим глазам: да что же это?!

Мать сдула чёлку со лба и нарядила пирамидку ярким платком, повысив её до первого этажа, проданного каким-то стекольщикам, их старенькой четырёхэтажки. Широко расставленного трёхподъездного дома, конечного в своём ряду типовой застройки спального района из шестидесятых...

Умылась, позвонила в "Скорую" и подсобрала небольшой баул с документами, бельём, телефоном. Бухнула кулаком в дверь напротив, к соседке примерно её лет, но очень сдавшей по здоровью:

- Ань, я в психушку уезжаю, понимаешь меня? - Соседка в пуховой кофте, Анна Никитична, была со времён работы на производстве глуховата, а за годы привыкла разбирать речь по губам. - Держи ключи, пригляди за цветами.. Молочай там у меня пострадал, пересади его куда-нибудь, если что осталось.

Выйдя к подъезду, села на кривую лавочку. Затряслась, закатила глаза. Сжалась, обхватив себя руками, дёргая пальцами волосы, клокоча не поредевшую львиную гриву. Разжалась и свалилась на бок, воткнув стылый взгляд в кружевную рябину. Прилегла... Да, непросто, а весь этот концерт ещё повторять и повторять!

Так вечнозелёные многолетники и выигрывают войны с нестойкими сезонниками: одного крупного сражения бывает достаточно.

Делаю шагов десять к свету. Совсем не хочется стучать сношенными сапогами, шуметь и куда-то торопиться. Ведь до рассвета всё-таки уйма времени, правда? Даже спать не хочется - а когда сюда брёл, так зевал хрустко!

Кружком стоят свечи, по меловой линии спонтанно возникшей танцплощадки.. И патефон играет вальс... Несколько пар кружатся на земляном полу, давно утоптанном до той плотной ровности, что лучше гладкого паркета покажется. Лёгкая девушка в белом кладёт руку мне на плечо и говорит, красиво отводя голову: "Давайте не будем знакомиться, хорошо? Просто потанцуем!". Я настолько стесняюсь всей ситуации, что лишь согласно киваю и дрожу внутри так, как отвык дрожать. От счастья. Жилочки наших пульсов бьются дружно, сливаясь в одну ниточку от общего частого дыхания. Её незнакомая нежная ручка - самая родная в моей заскорузлой и потной от волнения ладони.

Сколько же я не танцевал, батюшки! Лодочки бы, и так ей, кажется, великие, не раздавить своим косолапием.

- Вам плохо? Вы не ранены? - участливый голос надо мной.. Мужской. Борода! Крест горит на чём-то чёрном, длинном.

Вскакиваю. Конечно, свечи в проёмах и масло на стенках! Это же церковь. Вон и немногие сбережённые иконы по бокам. И лампадка чадит под тёмным длинным распятием, где белое покрывало то ли прячет, то ли щадит вечный лик. И то верно: нам сегодня спасать землю - и никому другому.

- Мне бы картошки, - бормочу, не помня себя от тугой, вязкой дрёмы и налитого до ломоты, отяжелевшего тела. - Сказали, тут хранится.. (А кто сказал, кто дал наряд и направил - просто как отшибло! По всей форме представиться не могу, вот до чего бессонница доводит.)

- Конечно, конечно! - Мужчина обрадовался понятному гостю и зачастил в разговоре. - Я ждал вас, из парткома были с бумажкой. Берите, пожалуйста! Только как же вы один понесёте? Но я могу помочь. Я священник здесь, отец Аввакум. А вы?

- Младший лейтенант Григорьев, - уф, отрапортовался наконец. - Олег.

Пожимаю по-граждански протянутую руку. Не стар ещё отец Аввакум, хоть борода и серебрится. Отощал, но не хилый, держится стойко. Глаза ввалились, однако искрят не хуже креста с груди.

- Вы простите за обморок, - говорю, не глядя на него, - организм слабину дал.

- Перестаньте, что вы! Такая ваша усталость, какой и не представишь. - Он дружелюбно, по-доброму смотрит на меня и вдруг плачет, хватается за рукав моей гимнастёрки. - Спасибо, что отбили, голубчики!

Я тронут, смущён. Кашляю деловито, а на самом деле сгоняю тоже близкие слёзы. Мы идём в другую часть постройки, где хранятся овощи, и сперва молчим.

- Олег, вы в своём утомлённом состоянии Машу упоминали. Напугали меня, признаться. Подумал, жар у вас, ранение какое открылось.. Это невеста ваша? - Он снова смолк, а потом сказал тихо. - Я помолюсь за вас обоих. Худа ведь от этого не будет.

- Что ж, помолитесь. Только по-разному ещё, - твёрдо я начал, но выдержки не хватило. - Убило Машу, - произнёс я и заплакал. Уже не прячась, не кашляя, только лицо отвернув. Прислонясь к могучему древнему кирпичу, всё на белом свете видавшему, добавил ему сырца. Без удержа больше вспоминая прошлый май, поселковую школу за многие километры отсюда и чудесные танцы в неузнаваемом, полуразобранном страшной зимой на дрова спортивном зале. При свечках, тоже взятых из церковных запасов...

А потом налёт - и больше ничего. Да ничего больше и не было. Пыль и штукатурка выше остатков загубленной крыши. Только целёхонькие лодочки вразброс, с вложенной ватой (видно, мамины). И горе бесконечно всхлипывающей, испуганной женщины, подёрнутой оседающей пепельной известью с завалившейся стены: "Ой, Машенька! Машенька!!".

В этом храме пустом мы станцевали вдвоём крайний раз, милая Маша. Но не последний. Верь и жди, дорогая! Скинь свой платок, если он на тебе, не прячь лица от скорби и гордости: мы скоро победим - и я приду на звуки вальса, расслышу их, как тогда.

- Церковку нашу тоже бомбили, да своротить не смогли. Вот тебе и Спас на картошке.. - Словно ответил кому-то сейчас, вспомнив что-то своё, священник. - Храмине нашей, центральной части, где вы были, больше веков, чем тех лет, что длится это страшное испытание. - Отец Аввакум согнулся под мешком сохранённых в сухости клубней. - Колоколенку только на самой верхушке срезало, жалко! Но сады цветут, весна горячеет - значит, жив мир божий. И Бог...

Я перебил его, чуть не уронив свою ношу.

- Просто колокол ваш устал от панихид, вот и рухнул. Сам по себе отзвонил... Не надо этого, отец, я вас прошу! Я не знаю, где бог, но вечно живые теперь там, в чужой стороне. А мы пока здесь, чтобы они потом пустили нас и узнали - приняли как своих. И нам не совестно бы было к ним войти и открыться: вот я, такой-то, явился.. Я не просто жил, страдал и помнил, я мстил - за каждого, каждую из вас - и за всех сразу!

Батюшка глубоко вздохнул, протянул ко мне руку - перекрестить - но молвил лишь: "Сынок..." - и руку-то сдёрнул, опустил. Споро вдруг пошагал, приладившись к грузу. Я даже отставал от него иногда, на пути сквозь двойное оранжевое зарево к новому жаркому дню.

Оставляя тот городок, омытым речным голышом среди опалённых валунов (с взрослым камнем на душе, с детским "куриным божком", сердоликом, где самая неудачная, считается, трещина рассекает продолинку счастья), я прошёл мимо дома, где жила Маша. Под кусты белой сирени провалилась чёрная калитка с тремя крестами... Два уж побледнели, а третий свежий. Облетающая черёмуха сыплет на опустевший до времени двор свои гроздья праведного гнева, тоже белые, как поруганные чистые жизни.

На войне светает слишком быстро. Особенно с пожарами на другом берегу. В навсегда нашей, но кратковременно чужой стороне...

*** Рассказ посвящается любимой песне военных лет "Случайный вальс" (1943; М. Фрадкин - Е. Долматовский).