Моя красавица — длинношерстная полосатая кошка — жила у меня уже шестнадцать лет.
Закат приятно отвлекает: полосы предвечернего золота подсвечивают горизонт над плотным потоком машин. Кэлли сидит на заднем сиденье. Она молчит. Я не удивлена — она прекрасно понимает, что сейчас произойдет. Мы едем по этому маршруту не впервые.
В прошлый раз это был плановый осмотр, а теперь — моё решение её усыпить. Тогда она всю дорогу кричала и выла, а я даже не просила её замолчать. Не могла. Сердце разрывалось.
Шестнадцать лет — это ведь так мало. Я думала, у нас будет больше времени. Больше воспоминаний.
Муж предлагал обойти закон об эвтаназии. Его приняли через два года после того, как ей исполнилось десять. Больных кошек предписывалось гуманно усыплять. Канада принимала их из-за границы невзирая на состояние и диагноз. Я думала, что, может, смогу — соберу вещи и увезу Кэлли туда. Но возникли трудности с логистикой, к тому же мои родители чтили закон. Они поддерживали нынешнее правительство, а муж был ярым его противником. Он умолял меня подумать о Канаде.
Мама усадила меня перед собой и сказала, что Кэлли готова. — Ей не будет больно, Элизабет, — прошептала она, сжав мои ладони. — Кэлли пора уходить.
Она ведь права. Правда? Кэлли больна, дальше будут только мучения. Качество её жизни и так ухудшалось. Отпустить её было бы милосерднее. Именно это я и сказала мужу, когда протянула ему бумаги на эвтаназию. Никогда не забуду его лицо. Округлившиеся глаза, оскаленные в ярости губы — казалось, он сейчас меня ударит.
Он ничего не ответил, молча поднялся наверх, собрал сумку с вещами первой необходимости и ушел. Он пытался забрать Кэлли с собой, пытался оправдать её страдания. Но она была моей малышкой. — Ты тварь бессердечная, — бросил он мне, зарываясь лицом в шерсть нашей кошки. Он рыдал, кричал, требовал, чтобы я одумалась.
Я вырвала мою послушную полосатую любимицу из его рук и позволила ему уйти. Кэлли плакала ему вслед, выла и царапала дверь, словно рвалась за ним. Она так и не отошла от порога, зашипев на меня, когда я попыталась мягко увести её в гостиную. Кэлли всегда любила мужа больше. Моих родителей она терпеть не могла: игнорировала, когда они приходили в гости, и пряталась, стоило им заговорить с ней.
В ту ночь я заперла её в доме — на всякий случай, чтобы моя бедная больная кошечка не сбежала.
— Кэлли, малышка, ты как?
Тишина. Она меня больше даже не кусает. Это дурной знак, особенно для кошек, которым диагноз поставили на ранней стадии. Это означало, что она сдалась. Смирилась.
— Кэлли, — повторила я, сглатывая слезы. Я прибавила звук на радио. Кэлли обожала Оливию Родриго. Но она молчит. Краем глаза я вижу, как она свернулась калачиком на своем одеяле, уткнув голову в колени. — Ты же знаешь, я этого не хочу, — я запнулась, к горлу подступил комок. — Так будет лучше.
Снова тишина. Я резко прибавила громкость, чтобы сбежать от разговора, к которому была не готова. От прощания. Что я вообще могу сказать, чтобы заглушить эту боль? Как попрощаться со своей длинношерстной полосатой любимицей и не сойти с ума?
Поэтому я молчу. Оставлю слова на потом, когда её уже не станет и она не увидит, как мне стыдно.
Заезжая на парковку, я осматриваю плотные ряды машин. Не оборачиваясь, достаю из бардачка салфетку и вытираю слезы со щек.
— Все хорошо. — Я выдавливаю улыбку, успокаивая скорее себя, чем Кэлли.
Я выхожу из машины и осторожно выманиваю её с заднего сиденья. Она такая теплая, уже паникует, уже пытается сопротивляться.
— Тсс, — шепчу я, гладя её по голове. — Все будет хорошо.
Телефон вибрирует, я достаю его.
— Бет. — От голоса Адама по спине пробегает мороз. — Пожалуйста, скажи, что ты этого не сделала.
Его прерывистый вздох выбивает почву у меня из-под ног, сомнения вновь захлестывают сердце. Я зажмуриваюсь, боясь произнести хоть слово. Стоит мне заговорить, и я скажу то, о чем пожалею. Если я позволю Адаму промыть мне мозги, как предупреждала мама, я тут же запрыгну обратно в машину и порчу бумаги на эвтаназию нашей малышки.
— Я тут неподалеку, на этой же улице, — шепчет Адам. — Бензина хватит до самой границы. Я собрал твои вещи, Бет. Просто приди ко мне, и мы забудем все это как страшный сон. — От его нервного смешка у меня все сжимается внутри. — Я послал твою мамашу куда подальше.
— Адам, — выдавливаю я, язык заплетается.
Но слова застревают в горле: Кэлли резко выпрыгивает из машины.
— Кэлли! — вскрикиваю я, когда она бросается прямо к дороге.
— Это Кэлли? — кричит Адам. — Бет, послушай меня. Ты ведь любишь её? Правда? Больше всего на свете. — Его голос срывается. — Тогда отпусти её!
Но я уже хватаю её. Мамины слова душат меня: «Она будет мучиться, Элизабет. Ты этого хочешь?» Нет.
Кэлли кричит и вырывается, пытаясь меня укусить.
— Все хорошо! — Я уже сбилась со счета, сколько раз это повторила. Но ничего хорошего в этом нет. Ничего уже не будет хорошо, так ведь? Кэлли умрет, и я буду жалеть об этом до конца своих дней.
— Бет, — шепчет Адам. — Я здесь.
— Прости, — шепчу я и сбрасываю вызов.
Войдя внутрь, я крепче прижимаю Кэлли к себе. Приемная забита: кругом собаки и кошки с огромными, испуганными глазами. Я сажусь, не обращая внимания на хныканье Кэлли. К нам подходит золотистый лабрадор, не отводя глаз от моей малышки. Я шугаю его, и пожилая женщина с силой оттаскивает пса назад.
— Кэлли Маклестер? — вызывают нас.
Я встаю, увлекая Кэлли за собой.
— Мама, — прохныкала Кэлли, когда я заводила свою длинношерстную полосатую кошку в стерильно-белый кабинет.
Мою длинношерстную полосатую кошку. Именно так мама велела мне её представлять. Красивой голубоглазой длинношерстной кошкой.
А не моей дочерью-аутистом.