Это не выглядит победой человека. Это выглядит его постепенной отставкой. Сытой обеспеченной жизнью на хорошей пенсии.

Новая итерация нашего цикла

Если посмотреть на это с точки зрения схемы, которой мы пользовались всю книгу, картина становится понятнее.

Каждая итерация заканчивалась тем, что достигала своего предела усложнения, после чего начиналась следующая итерация на основе нового базового производителя. Этот новый базовый производитель возникал из какого-то очень специфического взаимодействия эсмионов предыдущего уровня.

Нулевая итерация — химическая — дошла до распределённых молекулярных комплексов. Биологическая итерация началась с их специфической комбинации: рибосомы с информационной РНК.

Биологическая итерация прошла все четыре уровня и дошла до многоклеточного организма. Техносоциальная итерация началась с того, что человек собрал вокруг себя другие виды многоклеточных и научился вовлекать в свои процессы неживую материю

Сейчас, на четвертом уровне техносоциальной итерации, мы видим то же самое явление. Обозначается формирование нового базового производителя — самовоспроизводящихся технических систем. Машин, которые делают другие машины. Программ, которые обучают другие программы. Автоматизированных производств, которые проектируют, строят и обслуживают сами себя. Это уже не «инструменты человека», какими были прежние машины. Это первая попытка материи размножаться без обязательного человеческого посредничества.

Пока — попытка. Современные роботы и системы искусственного интеллекта всё ещё нуждаются в человеке для собственного существования. Их разрабатывают люди. Их обслуживают люди. Их подключают к энергии и сырью люди. Но направление движения видно отчётливо: каждый год человеческое участие в их собственной жизни сокращается.

В какой-то момент это участие сократится до того предела, за которым техническая жизнь начнёт обходиться без человека вообще. И тогда начнется новая итерация цикла.

А что же люди?

Здесь начинается то, о чём с уверенностью говорить нельзя. Но можно предположить некоторые возможные сценарии.

Один из них — постепенное угасание.

В шестидесятых годах американский этолог Джон Кэлхун провёл серию экспериментов с колониями мышей. Он создавал для них идеальные условия: неограниченная еда и вода, защита от хищников и болезней, оптимальная температура. В таком раю мыши размножались — поначалу очень быстро. Население росло. Потом, в какой-то момент, что-то менялось.

Мыши переставали интересоваться друг другом. Самцы переставали ухаживать за самками. Самки переставали заботиться о потомстве. Молодые мыши превращались в существ, которые ели, спали, чистили шерсть — и ничего больше. Не размножались. Не проявляли агрессию. Не объединялись в группы. Просто существовали.

Через какое-то время колония вымирала. Не от голода. Не от болезней. Не от хищников. Просто потомства становилось меньше, чем требовалось для воспроизводства. Колония, прожившая в идеальных условиях, постепенно угасала.

Этот эксперимент критиковали за недостаточную чистоту. Но почему-то не стали проводить новые опыты с учётом этой критики.

В любом случае итоги этого эксперимента наводят на соответствующие параллели.

В человеческом мире уже несколько десятилетий наблюдается похожее. Везде, где появляется существенный достаток и социальная сложность, рождаемость падает. В Японии, в Южной Корее, в Италии, в Германии, в Восточной Европе, в Китае, в России. Без войны, без эпидемии, без катастрофы. Просто всё меньше молодых людей хотят иметь детей. И те государства, которые пытаются эту тенденцию переломить — пособиями, льготами, идеологией — обнаруживают, что переломить её не получается. Получается несколько замедлить – и только.

Это не апокалипсис. Это тихое угасание в комфортных условиях, которые человечество само себе создало. Не катастрофа, а медленное затухание.

Возможные острова

Но картина не сводится к одному сценарию.

Где-то на планете ещё есть места, в которых техносоциальная итерация не прошла полностью. Племена в джунглях Амазонии. Народы крайнего севера. Изолированные группы в горах. Они ведут хозяйство в большей или меньшей степени традиционным образом и мало зависят от глобального обмена. Мало затронуты теми механизмами, которые ведут к падению рождаемости в развитых странах.

Если основная техносоциальная цивилизация дойдёт до своего тихого исхода, эти изолированные группы могут оказаться в новой ситуации. Не обязательно — но возможно. И тогда от них может пойти новая человеческая история.

Сколько таких островов сохранится — неизвестно. Сохранится ли хоть один — тоже неизвестно. Возможно, никаких. Возможно, несколько.

Но если эта смена итераций — закономерность, а не уникальный случай, то я не вижу причин, почему техносоциальная итерация должна происходить только один раз. Возможно, мы и сами живём в мире, где параллельно существует техно-жизнь предыдущих поколений. Просто она устроена так, что мы её не видим. У неё другая физика, другая среда, другие потребности — возможно, океанские глубины ей подходят больше, чем наша суша. Мы не пересекаемся с ней не потому, что её нет, а потому что наши слои жизни почти не соприкасаются.

А что с порожденной нами техно-жизнью?

А «наше» поколение техно-жизни продолжит своё развитие.

Третья итерация только начинается. Её базовые производители ещё только формируются. Этот процесс начался не сегодня, а во времена первой промышленной революции. Сейчас он просто стал заметнее. Во что это в итоге выльется, мы можем только гадать.

Можно предположить, что техно-жизнь пройдёт тот же четырёхуровневый цикл, что и предыдущие итерации. Но какие именно конкретные формы обретут наши маркеры уровней цикла – никому неизвестно.

И если считать, что этот наш организационный цикл существует объективно, и он действует точно так же и на других обитаемых планетах, то какие сигналы от «братьев по разуму» вы рассчитываете получить? Период времени, когда «биологическое» разумное существо может что-то просигналить в космос, просто невероятно мал по космическим меркам. Всего-то несколько десятилетий.

И какие ещё планеты вы собираетесь колонизировать? Зачем? Это задача — уже для техно-жизни, поскольку выживает только тот, кто размножается. Но их размножение будет совсем другим – продуманным, управляемым, и этим принципиально отличающимся от биологического.

А нам что теперь делать?

А ничего.

Живите теперь с этим.

P.S. Просьба к тем, кто прочитал эту книгу полностью (все 8 глав): пожалуйста, проставьте под этим заключительным постом любую реакцию (всё равно какую) - мне любопытно, сколько у книжки было настоящих читателей.

Начало (глава 1) здесь Книга "Почему мир такой сложный? или Логика усложнения" - 1

Отслеживать, кто заплатил, а кто остался должен и что именно — невыполнимая задача.

И тогда было найдено изящное решение.

Сборщик налогов стал выдавать подданным за сданный продукт монеты — кусочки ценного металла с клеймом.

За разные продукты – разное количество. Строго по прейскуранту:  бык — 10 монет,  конь — двадцать. 10 мешков зерна — одна.

И чиновник предупреждал: в конце года ты должен будешь сдать мне столько-то монет. Обратно.

Это была первая стадия. Монета родилась не как средство обмена или платежа, а как металлическая справка об уплате натурального налога.

Учёт сбора налогов упростился радикально.

На этой стадии всё было в руках государства. Монета выпускалась властью, оценивалась властью, собиралась обратно властью. Никакой самостоятельной жизни у монеты сначала не было.

Как они вышли в свободное обращение

Но раз монеты оказались на руках у тысяч людей, а не только в сундуках правителя — у них вдруг обнаружилось неожиданное свойство.

Их можно было передать другому человеку.

Соседу — за плотницкую работу. Купцу — за привезённый из дальних мест товар. Будущему зятю — как приданое. Старосте — в качестве взятки или благодарности.

В отличие от мешка зерна, монету легко было носить с собой. Легко считать. Легко прятать.

И самое важное — государство принимало её в счёт налога независимо от того, у кого она оказалась. Власти не интересовались историей монеты. Ей был нужен сам металл с клеймом.

Сначала этот оборот шел между соседями. Постепенно — всё шире.

И в какой-то момент чиновники заметили: монета используется не только для уплаты налогов. Она ходит между людьми как универсальный знак ценности. Государство ведь само установило, что сколько стоит в монетах. Люди просто приняли эту шкалу.

И тогда был сделан следующий шаг по упрощению взаимодействий. Государство стало платить монетами своим служащим. Армию и чиновников больше не нужно было содержать натурой, выдавая им пайки со складов. Они получали монеты и сами шли покупать на рынке то, что им нужно.

Так замкнулся круг, который нам хорошо известен.

Государство выпускает монеты и платит ими своим служащим.

Те покупают у крестьян и ремесленников еду и вещи.

Крестьяне и ремесленники отдают полученные монеты обратно государству как налог.

Монеты возвращаются туда, откуда пришли. Круг замкнулся.

С точки зрения учёта это гениально. Вся бухгалтерия страны вдруг становится прозрачной и обозримой.

Это и есть полноценная денежная система — один из двух признаков страны с государственным управлением.

Что стало происходить с деньгами

Деньги обрели автономию. Они стали жить собственной жизнью — вообще не связанной с государством.

Первое, что они стали делать сверх того, что от них ожидалось — служить средством накопления. Раз монета не портится, в отличие от зерна, и легко прячется, в отличие от скота — её можно копить. У одних накапливалось больше, чем нужно для текущих расходов. У других — едва хватало на хлеб.

Второе — деньги стало можно давать в долг.

Сосед, которому не хватало на нужное дело, мог взять у другого соседа, у которого их было в избытке. Но с возвратом. Обычно — с возвратом не той же суммы, а большей. Под процент.

У денег обнаружилось почти мистическое свойство — они оказались способны порождать новые деньги. Дал сто монет в долг, через год получил сто десять. Десять монет появились из ничего. Всем было понятно, почему растет овечье стадо или как получается колос из посаженного зерна. Но как размножаются деньги? Это была загадка.

Капитал

Деньги, пущенные в дело, чтобы получить больше денег, чем было — это и есть капитал.

Самая ранняя его форма — торговая.

Купец брал свои накопления, покупал на них товар в одном месте, где он был доступен и дёшев. Перевозил туда, где за него платили дороже. Он зарабатывал на разнице между ценностью одного и того же товара в разных местах.

Но, конечно, перевозка товара стоила денег. Разбойники, шторма, пошлины. Были огромные риски потерь. Нужно было жестко считать.

Купец, у которого торговля шла удачно, накапливал больше денег и мог пустить в оборот больше товара. Купец, у которого торговля шла плохо, постепенно растрачивал свои накопления и вылетал из дела. Естественный отбор.

Торговый капитал — это деньги, организованные для того, чтобы из разницы цен в разных местах порождать новые деньги.

Следом появилась другая форма — производственная.

Кто-то с накоплениями нанимал работников, покупал материалы, инструменты, помещение. Организовывал производство. Продавал готовые изделия по их рыночной ценности. Если ценность изделия оказывалась выше, чем сумма всех затрат — оставалась прибыль.

Промышленный капитал — деньги, организованные для того, чтобы из превращения сырья в готовый продукт порождать новые деньги.

И вот теперь видна главная вещь. Капитал имеет собственную логику воспроизводства, абсолютно не зависящую от человека-владельца.

Если действия капитала дают на выходе больше денег, чем потрачено на входе — капитал растёт. Если меньше — капитал уменьшается. Если действий нет, и деньги просто лежат в сундуке — капитал постепенно тает. Владелец тратит их на жизнь, а лежащие деньги издержек не покрывают.

Капитал, который не работает в правильном направлении, исчезает. Капитал, который работает в правильном направлении, растёт.

Это не моральная оценка — это просто наблюдение за тем, как устроена эта система. Капитал живёт, только пока движется. Остановился — умер.

И сразу видно, что у этого экономического эсмиона есть нечто общее с эсмионами биологической итерации. Биологическая клетка тоже существует, только пока через неё идёт поток обмена веществ. Остановился метаболизм — наступила смерть.

Капитал устроен так же — только обменивается он не молекулами, а товарно-денежными потоками.

И ещё одно. Раз капиталов много, и каждый из них запрограммирован на рост, между ними начинается жестокая конкуренция.

Один капитал может занять рынок другого, предложив более дешёвый или более качественный товар. Может перекупить работников. Может монополизировать технологию, которой у конкурента нет. Может разорить соперника и поглотить его останки.

Это та же самая логика, которую мы видели на всех уровнях нашей книги.

Выживает то, что лучше воспроизводится. На атомах, на молекулах, на клетках, на организмах, на странах — теперь и на капиталах. Правило выживших работает без сбоев.

Государство и капитал

Ранее мы выделили два признака страны с государственным управлением — административный аппарат и денежную систему. Это были не просто маркеры. Это показатели существования в стране двух принципиально разных подсистем управления.

Административный аппарат — это подсистема государства, построенная на принуждении через насилие. Она управляет страной сверху вниз через армию, полицию, суд, тюрьмы, налоги и запреты.

Денежная система — это подсистема управления через добровольный взаимовыгодный обмен. Способ управления хозяйственной жизнью снизу вверх через цены, рынок и конкуренцию.

И в этой главе речь пойдёт о том, как эти две подсистемы сосуществуют, противостоят и почему нуждаются друг в друге.

(Надо упомянуть, что у страны исторически есть и третья управляющая подсистема — церковь. Не как место для молитвы, а как способ управления через единую картину мира, общие нормы и представления о грехе и долге. Через неё вводились правила частной жизни людей и в общине – туда, куда административный аппарат изначально вообще не доставал. В современном мире она играет значительно меньшую роль, поэтому мы её специально не рассматриваем).

Что делает государство

Насилие – это первичное, самое простое и естественное взаимодействие между людьми. Кто сильнее, тот и прав.

Государство — это порядок, установленный путем монополизации этого насилия. Оно создает правила, которые организуют хаос.

«Простые люди» сами ищут себе власть и поддерживают ее. Почему? Потому что они нуждаются в порядке, в жизни по понятным правилам. Им с жестокой властью лучше, чем без неё.

С властью есть к кому обратиться при споре. Есть тот, кто накажет соседа за обман. Кто защитит от ещё более жестокой силы чужаков. Власть, которую люди называют «крепкой рукой» — это просто структура, которая устанавливает понятные правила и заставляет их соблюдать под угрозой расправы.

Это главная задача государства как подсистемы управления — производство порядка.

Что делает капитал

Капитал устроен иначе. Его природа — рост через работу денег.

Купить дешевле, продать дороже. Вложить в производство, получить с прибылью. Он управляет людьми не приказами, а путем добровольного обмена через взаимную выгоду.

И здесь скрыто ключевое отличие. Капитал — умнее и эффективнее государства.

Чтобы заработать, капиталу надо вложить деньги, рискнуть, просчитать кучу переменных, дождаться отдачи. Это значит, что капитал вынужден постоянно думать, считать, планировать и готовиться к худшим сценариям. Иначе он мгновенно погибнет в конкуренции.

Государство такой потребности не имеет. Его доходы поступают в бюджет практически автоматически, независимо от качества планирования. Не хватило в этом году — подняли налоги. Появилась нужда — забрали где-то ещё. Логика простая: «Сила есть – ума не надо».

Зато у государства есть силовой ресурс, которого у капитала нет и не будет. Это  возможность прийти и отобрать, запретить и наказать.

Как они работают вместе

Эти две такие разные подсистемы не могут существовать друг без друга. Как сиамские близнецы.

Государству нужен капитал. Именно он создаёт и развивает ту хозяйственную жизнь, с которой государство потом собирает налоги – «стрижет шерсть» для содержания армии и чиновников.

Капиталу необходимо государство. Только государственный порядок делает возможной саму его работу. Без правил — нет договоров. Без судов — нет защиты частной собственности. Без полиции — деньги от грабителей не сохранить. Без государственной денежной системы как таковой — нет и самого капитала.

Отношения этих двух подсистем — это обречённое сожительство. Они вечно тянут одеяло в разные стороны, постоянно недовольны друг другом, но друг без друга погибнут оба.

История последних двух столетий — во многом история их непрерывного торга и взаимной притирки. Где-то государство временно одолевает капитал и держит его в ежовых рукавицах. Где-то капитал получает абсолютную свободу и начинает диктовать свою волю министрам. Но в большинстве случаев устанавливается подвижное, нервное противостояние. Обе стороны вечно недовольны, но обе понимают: развода не будет.

Капитал и человек

У капитала нет воли, нет ценностей, нет патриотизма, нет привязанностей.

Капитал — это просто самовозрастающие деньги в движении. Они либо растут, либо умирают. Сами по себе. По слепой логике рынка.

Человек в производстве, организованном капиталом — это не цель. Это просто один из факторов производства. Наравне с углем, металлом, станками, зданием и электроэнергией. Капитал всегда ищет, как сделать производство эффективнее и дешевле.

Поэтому капитал быстро открыл для себя, что машины могут эффективно заменить живой труд человека.

Человек, делающий станки, которые штампуют товары миллионными тиражами, выгоднее, чем тысяча ремесленников, делающий эти товары вручную. Поэтому капитал безжалостно заменяет вторых первыми. Их эффективность выше.
Выглядит это так, словно машины заменяют людей и лишают их хлеба. Но фактически это люди работают гораздо эффективнее, применяя более совершенный инструмент. Так было всегда. Просто сейчас этот инструмент перестал быть ручным топором и стал автоматической линией. Это сразу бросается в глаза.

Поэтому развитие техники в логике капитала идёт строго в одну сторону — к полной замене человека автоматами. Такова его внутренняя эволюционная программа – капитал обязан становиться эффективнее, чтобы выжить.

Закономерный процесс

Давайте соберём теперь всю эту цепочку:

Развитие государства обязательно приведет к изобретению денег.

Движение денег неизбежно породит капиталы.

Конкуренция капиталов вынуждает их к технологическому прогрессу.

Технологический прогресс шаг за шагом будет вытеснять человека из процесса производства.

Значит ли это, что оставшиеся без работы люди умрут от голода или обнищают?

Нет. Потому что в игре участвует государство. Оно будет брать с автоматизированных капиталов ещё больше налогов и распределять их в пользу лишенного работы населения. Капитал по своей природе будет яростно стремиться к прибыли, а государство эту прибыль будет изымать – в том числе, ради социальной стабильности. И они опять будут искать временный баланс.

Но из непосредственного производства человек вытесняется навсегда. Не разом. Не катастрофически. Постепенно, через одну отрасль за другой. Это уже исторический факт.

И что в итоге?

«Слепой капитализм, ведомый лишь жаждой наживы», в итоге все-таки построит ту самую «материально-техническую базу коммунизма», про которую говорили марксисты?

И в относительно недалеком будущем человечество все-таки окажется в мире, где «вкалывают роботы, а не человек»?

И здесь меня догоняет тяжелая подспудная мысль.

Зачем тогда были нужны все эти кровавые войны и революции 20 века?

Эти страшные жертвы и лишения?

Зачем было нужно ломать миллионы судеб, если капитал всё сделал сам?

Окончание здесь Книга "Почему мир такой сложный? или Логика усложнения" - 8

Может быть, и у популяций стран есть что-то подобное?

Все подсматривают

Любой, кто наблюдал за животными, знает: они учатся друг у друга. Птенцы смотрят, как кормится взрослая птица. Молодая обезьяна повторяет за матерью. Стая копирует охотничьи приёмы лучшего охотника. Это базовый механизм живого мира — иначе каждому поколению пришлось бы начинать всё с нуля.

Люди делают то же самое. И страны делают то же самое.

Соседнее государство придумало удобную систему сбора налогов — её перенимают. Где-то появилась эффективная армия — начинают её копировать. Хорошо работает чужая судебная процедура — её приспосабливают под себя.

Заимствуют формы управления, денежные системы, образовательные стандарты и всё такое.

Так было всегда. Древний Рим перенял философию и образование у греков, а у этрусков — военные и инженерные практики. Россия Петра I брала у Голландии устройство флота, у Швеции — государственный аппарат, у Германии — военные практики. Япония эпохи Мэйдзи юриспруденцию переписала с немецкой, военно-морское дело — с британского, образование — с прусского.

Реформы прошли — а народ остался прежним

После Петра прошло пятьдесят лет. В Петербурге — европейские мундиры, европейские названия должностей, европейская мебель, балы и кофе. А в деревне в трёхстах верстах от столицы — та же изба, тот же лапоть, тот же обычай и та же речь, что и сто лет назад.

Это не сбой реформ. Это естественное положение дел. Любая большая реформа сначала меняет тех, кто наверху. До тех, кто внизу, доходит — если доходит — через поколение, через два, через три.

А в современном мире бывает и обратное. Сегодняшний российский подросток слушает ту же музыку, что подросток в Лондоне, носит ту же одежду, играет в те же игры, говорит на жаргоне с теми же английскими словами. А государство, под которым он живёт, движется в другую сторону: низ изменился быстрее, чем верх.

Видно, в стране есть как минимум два разных слоя, и меняются они по-разному.

Государство, аппарат и общины

Самая основа жизни страны — производящие «общины». Деревни, городские районы, локальные сообщества. Свой уклад, свои обычаи, свой ритм. Здесь идёт повседневная жизнь.

Над ними — государство, иерархическая управляющая система страны.

Но государство и само неоднородно. У него есть верхи — те, кому подчиняется аппарат насилия —  политическое руководство, центральная власть. Они принимают решения.

И есть административный аппарат — бюрократия, чиновничество, армия исполнителей. Между ними — большая разница.

Верхи меняются относительно часто. Революции, перевороты, смена династий, выборы. Иногда это происходит быстро и резко.

Аппарат меняется медленнее. У него есть свои интересы, свои традиции, свои привычки, своя сложившаяся внутренняя аппаратная жизнь.

Общины меняются ещё медленнее. Их меняет сама жизнь — медленно.

Получается как минимум три слоя — каждый со своим ритмом изменений. Решение, принятое наверху, должно пройти через весь аппарат, чтобы стать действующей практикой. Аппарат может его исказить, замедлить, приспособить под себя или просто не выполнить. А действие, дошедшее до общин, общины могут принять, проигнорировать или сопротивляться ему.

Что и как заимствуется от соседа к соседу «в народе» — никто особо и не замечает. Процесс этот естественный.

Замечают то, что заимствует страна через свою управляющую иерархию. «Деревня» сама себе не «копирует прусскую модель образования» — это делают наверху. А «деревня» может одобрить или не одобрить, принять или сопротивляться.

Поэтому сменить руководство сравнительно легко. Гораздо труднее изменить аппарат. А ещё труднее — изменить повседневную жизнь миллионов людей, из которых и состоят общины.

Парламенты одинаковые, а работают по-разному

Британский, индийский и японский парламенты формально устроены одинаково. Но реально работают совсем по-разному.

В Британии под парламентом — британские общины с их вековыми привычками к местному самоуправлению, к компромиссу, к разделению ответственности. Над парламентом — английская бюрократия со своими столетними традициями. В Индии — кастовые общины, многоязычие, тысячелетние традиции наследственной власти, и бюрократия, унаследованная от Британской империи и адаптированная к местным реалиям. В Японии — общинная дисциплина, привычка к согласию через долгое обсуждение, конфуцианская иерархия, и японский бюрократический аппарат с его особенной культурой пожизненной службы.

Одинаковое устройство парламента  разворачивается в этих трёх странах по-разному. Не лучше и не хуже — иначе. Принцип один, а реализации разные.

Переносится не сама институция — британских депутатов в Дели не перевезёшь. Переносится её принцип. Но разворачивается этот принцип по-разному – в зависимости от  условий, в которых оказался.

Эстония и Россия

Эстония после 1991 года скопировала государственное устройство финского и шведского образца. И в основном — у неё получилось. Электронное правительство, цифровая бюрократия, низкая коррупция, работающие суды.

Россия в те же годы тоже что-то перенимала — конституция нового типа, рыночная экономика, многопартийность, частное предпринимательство. Но получилось «как всегда». Парламент есть — но не такой, как в Британии. Суды есть — но не такие, как в Германии. Выборы есть — но не такие, как в Финляндии.

Размер? Отчасти. Эстония маленькая, Россия огромная.

Но дело не только в размере. Эстония копировала у Финляндии и Швеции — у соседей с близкой балтийской культурой, с похожим климатом, с похожим типом городов, с протестантской трудовой традицией. Эстонские общины похожи на финские. То, что прижилось в Хельсинки, естественно ложится в Таллине. И аппарат Эстонии после 1991 года был во многом пересобран заново — старого советского кадрового слоя в нём осталось мало.

А Россия пыталась взять то, что выросло у людей с совсем другой жизнью внизу. С другими городами. С другими сёлами. С другой историей власти и её отношений с народом. Аппарат при этом остался в основном унаследованным от советского — со своими привычками, со своими методами, со своими ожиданиями. И заимствованное не легло.

Вопрос не в том, хороша ли чужая система сама по себе. Вопрос в том, совместима ли она со страной, которая пытается её перенять. Иначе сверху строят одно, через аппарат это превращается во второе, а снизу растёт третье.

Чем выше уровень, тем труднее

В самом низу — на бытовом уровне — заимствования идут легко. Картошка, велосипед, джинсы, супермаркеты, смартфон. Расходятся по миру практически без сопротивления. Люди везде едят, торгуют, женятся. Технические решения для общих нужд приживаются почти повсюду.

На среднем уровне — там, где локальная власть управляет своими общинами — заимствования тоже проходят, но уже не так свободно. Соседние районы одной страны обычно похожи внизу, и то, что сработало у одного, легко перенимает другой. На этом уровне естественно складываются удачные местные практики. Швейцарские кантоны столетиями подсматривали друг у друга. Американские штаты — тоже.

На самом верхнем уровне — там, где центральная власть управляет всей страной — заимствовать труднее всего. Этот уровень накрывает всю страну со всем её внутренним разнообразием. Скопированное устройство, прекрасно работающее в стране с однородным низом, в стране с разнородным низом начинает работать иначе или вовсе не работает.

Маленькая однородная страна копирует чужое устройство сверху донизу (правильно его выбрав) — и оно у неё приживается. Большая разнородная страна копирует то же самое — и оно расходится с местными реалиями.

Сейчас стало проще

Долгое время нижний слой стран был жёстко привязан к природе и местной истории. Чем кормит земля. Как одеваются по климату. Где живут — в деревне или городе. Какие болезни. Какие соседи. Это разнообразие закрепляло разнообразие культур и местных укладов.

Сейчас глобализация постепенно ослабляет эту привязку. В Москве, Лагосе и Сан-Паулу люди живут во многом одинаково. Квартира с центральным отоплением. Бытовая электроника. Готовая еда из супермаркета. Смартфон с теми же приложениями. Сериалы с теми же сюжетами. Одежда тех же марок.

Общины внизу постепенно становятся похожими. Сто лет назад крестьянин в Сибири, рыбак в Норвегии и торговец в Египте жили практически в разных мирах. Сегодня их внуки смотрят одни и те же видео, пользуются одними и теми же смартфонами и покупают товары одних и тех же брендов. Они не стали одинаковыми. Но более совместимыми. И заимствования с верхних этажей власти начинают приживаться легче, чем раньше.

Когда чужое приживается

Заимствовать получается далеко не всё. Чужое право, противоречащее привычным нормам, не приживается. Скопированная армия работает плохо. Перенесённые институты существуют на бумаге, но не работают в реальности.

Чужие решения легче приживаются там, где нижние слои заимствующей страны похожи на нижний слой страны, у которой заимствуют.

Такая похожесть обычно идёт из прошлого. Когда несколько нынешних стран когда-то входили в одну империю и перестраивались под её образец. Или они столетиями жили внутри одной религиозной традиции, которая определяла законы, образование, нормы. Или веками жили рядом и постепенно перенимали практики друг у друга.

Со временем между такими странами складывается плотный обмен заимствованиями. Они начинают понимать друг друга «без перевода». Удачные решения переходят от одной к другой почти автоматически. Их управляющие иерархии сближаются — не до тождества, но до взаимной читаемости.

Это и есть популяция стран с государственным управлением.

Не союз. Не общая власть. Не общая граница. Просто группа стран, между которыми заимствование удачных решений идёт легко, а со странами вне группы — значительно труднее.

Существуют универсальные принципы?

Кодекс Наполеона написан во Франции в 1804 году. Сама наполеоновская империя рухнула через десять лет. А кодекс — остался. Он лёг в основу права в Италии, Испании, Бельгии, Нидерландах, Польше, Луизиане, Латинской Америке, Японии. И до сих пор работает — в каждой стране в своей форме, но узнаваемо.

Английское общее право когда-то было местной британской традицией. Сейчас оно работает в Северной Америке, Австралии, Индии, в десятках бывших британских владений. Прусская система образования — то же самое. Конфуцианская экзаменационная бюрократия пережила в Китае все династии и сейчас опознаваемо живёт в современных кадровых системах Восточной Азии.

Государства смертны. Но способы их устройства живут значительно дольше.

Императоры умирают. Династии исчезают. Границы меняются. А удачные способы организации продолжают переходить из страны в страну.

Маленькие шажки и большие переломы

Заимствования бывают разного масштаба.

Обычно идёт диффузия. Отдельная технология. Новый стандарт документа. Конкретная административная практика. Идёт постоянно, во все стороны, не меняя устройство страны целиком.

Иногда происходит другое — перенос сразу большого блока. Военная система целиком. Модель образования. Правовой кодекс. Способ организации финансов. Такое обычно случается в периоды кризисов, когда старая система уже не справляется. Россия после Крымской войны. Япония после «визита» Перри. Германия после 1945. Китай после Мао.

Чем больше блок — тем выше риск. Чужие куски могут не сложиться между собой. Скопированное может конфликтовать с аппаратом или с нижним слоем. Реформа может дать совсем не то, чего ждали её авторы.

Империя

Империя устанавливает в захваченных территориях своё право, свою администрацию, свою денежную систему — без общей основы управлять огромной территорией невозможно. Главный инструмент этого распространения — имперский аппарат. Чиновники, посылаемые из центра в провинции, разносят с собой не только указы, но и стиль работы, формы документов, способы решения дел. Через них устройство центра постепенно прорастает по всей империи.

Но империя может насадить только верхние этажи управляющей системы. Нижний слой страны — общинный, повседневный, культурный — быстро не меняется. Армия не заставит людей думать иначе, говорить на чужом языке в семье, переменить представления о справедливости. Это либо усваивается мирно, через привлекательность жизни завоевателя, через престиж, через поколения — либо не усваивается совсем.

Поэтому в империи верхи покорённых стран быстро становятся похожими, но нижние слои остаются разными. Между ними напряжение, и оно никогда не уходит совсем. Пока центр силён — он держит систему как целое. Когда центр слабеет — старые различия растаскивают империю по частям.

Так распались Римская, Византийская, Монгольская, Османская, Британская, Французская колониальная. Это закономерность, не цепочка случайностей.

Но империя не исчезает бесследно. За время её существования в разных провинциях успевают укорениться сходные основы государственного аппарата. Законы. Способы управления. Денежная система. Стандарты документов. Образцы войска. Религиозные нормы. И, что особенно важно — школы и традиции самого аппарата, кадровые привычки чиновничества, способ ведения дел. Всё это насаждалось ради удобства управления — а получилось наследие, переживающее саму империю.

После распада на месте империи остаётся группа стран, у которых государственные аппараты и принципы управления остаются во многом похожими. Это и есть популяция стран с государственным управлением.

Обычная популяция

В такой популяции верхние этажи государств, их аппараты уже частично совместимы. Постоянно идёт обмен — товарами, людьми, технологиями, элементами управления, нормами. Что хорошо работает у одной страны, замечают другие и пробуют у себя. Что приживается — остаётся. Что не приживается — отбрасывается.

Постримские королевства средневековой Европы. Государства, возникшие на обломках Монгольской империи. Страны-наследники Британской империи. Постсоветские государства. Все они — простые популяции стран, рождённые распадом империй.

Им проще договариваться между собой, чем со странами чужой популяции. Похожие верхние этажи. Знакомые формы документов. Часто общий язык управления или родственные языки.

Федерация

Иногда совместимость продолжает углубляться. Страны одной популяции всё легче взаимодействуют. Право становится взаимно понятным, стандарты — совместимыми, экономические связи — всё более тесными.

В какой-то момент оказывается, что часть правил выгодно сделать общей официально. Так возникает федерация. Несколько совместимых стран добровольно создают общую систему управления для части функций: торговли, финансов, права, перемещения людей, разрешения споров. При этом местная специфика сохраняется. Каждая страна остаётся собой — со своим средним этажом, со своим нижним, со своим языком и культурой.

Федерация отличается от империи тем, что строится не на принуждении, а на накопленной совместимости. Страны соглашаются на общее, потому что общее уже фактически сложилось.

Евросоюз — пример федерации, выросшей из европейской популяции. К середине двадцатого века европейские страны были уже достаточно совместимы по верхним этажам, чтобы попытаться объединиться без насилия. Получилось не сразу, не без проблем — но получилось.

Единый принцип

Получается такая последовательность: империя — распад — простая популяция — созревание — федерация.

Но это не линейная лестница и не гарантированный путь. Страны за свою историю могут побывать в составе разных империй. Простые популяции могут не дозреть до федерации никогда. Федерации могут распадаться. Какие-то страны переходят из одной популяции в другую, перенимая чужой верхний этаж.

Реальная история — не лестница, а сложное переплетение сборок, распадов и повторных сборок. Конкретные страны возникают и исчезают, империи распадаются, народы смешиваются, границы меняются. А принципы организации — «информационные записи» о том, как должны быть устроены связи в управляющей системе — продолжают воспроизводиться через всё новые материальные носители.

Этот принцип един для всех живых систем: сохраняется не само составляющее их вещество, а способ, которым оно организовано.

Современные популяции стран

Если посмотреть на современный мир сквозь эту схему, крупные популяции стран становятся довольно заметны.

Англосфера — потомки Британской империи: США, Канада, Австралия, Новая Зеландия, сама Великобритания. Связаны общим правом, парламентскими формами, рыночными институтами. Простая популяция с очень глубокой совместимостью.

Внутри англосферы выделяется США. По нашей терминологии это популяция в форме федерации, дозревшая до глубокой консолидации. Отдельные штаты в них  — это страны уровня 2.4 со своими аппаратами, со своими судами, со своими законами, со своими налоговыми системами. Над ними — федеральная оболочка: Конституция, Верховный суд, единая валюта, армия, налоговая, ФБР. И эта оболочка работает.

В США давно сложилось то, что сами американцы называют «штаты как лаборатории демократии». В Калифорнии вводят одно регулирование. В Техасе — другое. В Делавэре — корпоративное право, благоприятное для бизнеса, и там формально регистрируется большинство крупных компаний. Что в одном штате сработало — другие подсматривают и пробуют у себя. Что не сработало — отбрасывают. Это и есть тот самый механизм отбора через эксперимент, которого нет в больших унитарных странах.

Это устройство «федеральная оболочка плюс относительно однородные штаты-страны внутри» работает уже два с лишним века. С разными результатами в разные эпохи, но как структура — устойчиво.

Одновременно США являются ядром «большой» англосферы. Реальные процессы всегда сложнее наших схем — и это нормально.

Европейская популяция — наследница античных и христианских империй, унифицированная многократно. Общий слой римского права, общий слой христианства, столетия плотного взаимодействия. Евросоюз — её зрелая форма (федерация), хотя процесс ещё не завершён.

Азиатско-Тихоокеанский регион — вокруг Китая и конфуцианской традиции. Экзаменационно-бюрократическая модель управления. Приоритет централизованного государства. Похожие образовательные стандарты. Япония, Корея, Тайвань, Вьетнам, Сингапур, сам Китай — все в одном поле. Это простая популяция с глубокой внутренней специализацией: Япония и Корея — индустриальные технологии, Тайвань — полупроводники, Сингапур — финансы и логистика, Китай — массовое производство, инфраструктура и собственные растущие разработки, Вьетнам, Таиланд, Индонезия — растущая производственная база.

Исламская популяция — наследие халифатов. Общая правовая основа (шариат), общие культурные нормы, общие практики хозяйствования. Разные страны на разной стадии модернизации, но основа устройства у них общая.

Латиноамериканская и африканская популяции — менее консолидированные. Сложное наследие нескольких слоёв: доколониальный, колониальный, постколониальный. Часто внутри каждой страны несколько несовместимых слоёв сосуществуют, не сливаясь.

А что у нас по схеме?

А по схеме у нас следующий базовый производитель должен возникнуть из взаимодействия популяций стран.

На предыдущих шагах это работало именно так.

Популяции автокаталитических циклов  породили базового производителя биологической итерации — рибосомный комплекс, соединивший воспроизводство РНК и пептидов. С него началась биологическая итерация.

Популяции биологических многоклеточных породили базового производителя техносоциальной итерации — управляемый комплекс многоклеточных, включающий людей, одомашненных животных, растения, орудия труда. С него началась техносоциальная итерация.

То есть, ранее новый базовый производитель возникал из взаимодействия эсмионов четвёртого уровня предыдущей итерации — тех, что прошли весь путь усложнения внутри своей итерации. И эти взаимодействующие эсмионы были разными — только в этом случае может возникнуть какая-то особая новая комбинация.

А теперь посмотрим, что у нас со странами и их популяциями. Популяций — несколько, но среди них есть две, которые явно выделяются.

США как популяция в форме федерации. Внутри — постоянный обмен между штатами, эксперименты, отбор. Это среда, в которой эволюция через заимствование действительно работает на полной скорости. И на этой основе США уже более ста лет производят основной поток технологических новинок, фундаментальной науки, проектных решений, финансовых инноваций. Они являются верхним этажом глобальной экономики — там, где придумывают и решают, что и как делать.

АТР как простая популяция с глубокой внутренней специализацией. Внутри — десятки стран, разделивших производственные функции и сложивших друг с другом плотные технологические цепочки. Это производственный цех планеты — там, где производят реальные вещи. Заводы, инженеры, цепочки поставок, оптимизация производственных процессов, накопленные за десятилетия компетенции.

И эти две популяции хорошо дополняют друг друга. Они уже сейчас плотно взаимодействуют. Технологии текут из США в АТР. Готовые товары и компоненты — обратно. Капитал — в обе стороны. Кадры — в обе стороны.

Наверно, я никого не удивлю, если предположу, что именно во взаимодействии этих двух популяций и появится базовый производитель следующей итерации.

Продолжение следует.

Биологическая итерация породила множество видов многоклеточных организмов. Внутри некоторых из них произошло дополнительное усложнение: появились устойчивые группы особей с разделением ролей.

У муравьёв есть рабочие, солдаты и матка. У пчёл — собственное разделение функций. У обезьян возникают устойчивые иерархии, распределение ролей и коллективное поведение.

Это уже не просто скопление одинаковых организмов, а биосоциальная группа.

Некоторые такие группы подчиняют себе другие виды, включая их в собственное хозяйство.

Самый известный пример — муравьи и тля. Тля питается соками растений и выделяет сладкое вещество. Муравьи это вещество собирают, а тлю защищают от хищников, переносят на новые растения, оберегают зимой в муравейниках. По сути, муравьи доят тлю — точно так же, как мы доим корову.

Другой пример — муравьи-листорезы. Они приносят в муравейник кусочки листьев, измельчают их и выращивают на них особые грибы. Грибы потом и едят. Это сельское хозяйство — за миллионы лет до того, как им занялись люди.

То есть управляемые комплексы из нескольких видов возникали в природе задолго до человека.

Но у людей этот процесс пошёл значительно дальше.

Уровень 2.1. Базовый производитель

Главное отличие человеческого техносоциального комплекса от муравьиного и всех прочих состоит в том, что человек начал включать в своё воспроизводство не только живую, но и неживую материю.

Сначала это были простые предметы: палки, камни, кости. Потом — обработанные орудия, огонь, керамика, ткани, металл.

Но важнее отдельного инструмента оказалось другое: способность передавать способы работы через обучение, язык и совместный труд.

Человеческий базовый производитель — это не отдельная особь, а целый комплекс.

В него входят:

управляющая комплексом группа людей;

одомашненные животные;

культурные растения;

орудия и обработанные материалы;

освоенная территория.

Все эти элементы связаны через труд, обмен опытом и совместное воспроизводство.

Отдельный человек вне этого комплекса остаётся сравнительно слабым млекопитающим. Но человек в составе такого комплекса постепенно превратился в доминирующий вид планеты.

Долгое время такие системы существовали без устойчивых границ. Примерно так же когда-то существовали и ранние предбиологические комплексы автокаталитических циклов — до появления клеточной оболочки.

Уровень 2.2. Община («Клетка»)

Со временем базовых производителей становилось всё больше. Они концентрировались возле воды, плодородной земли и удобных территорий.

Появилась проблема, знакомая нам по предыдущей итерации: открытая среда стала одновременно тесной и нестабильной.

Разные комплексы мешали друг другу. Возникали конфликты за ресурсы. Скот угоняли, посевы уничтожали, удобные территории приходилось защищать.

Тогда человеческие группы начали выделять собственное пространство.

Так появилась община.

Главное событие этого уровня — граница.

Сначала граница отделяла человеческое пространство от природы. Это были жилища, ограды, костры, запасы пищи, защищённые территории.

Позже появилась и социальная граница — отделение «своих» от «чужих». Тогда добавились стены, частоколы, дозоры.

Община — это группа людей (точнее, базовых производителей):

• живущих на общей территории;

• ведущих совместное хозяйство;

• поддерживающих внутренние связи;

• отделённых границей от остального мира.

Сюда относятся и первобытные племена, и земледельческие деревни, и многие поздние локальные сообщества.

Внутри общины все друг другу — свои. Они связаны родством или долгой совместной жизнью, знают друг друга в лицо, помнят, кто что сделал. Чужой внутрь не попадает. Это разделение на «своих» и «чужих» появится потом снова — на более высоких уровнях.

Внутри общины нет организованного принуждения через насилие. Управление остаётся встроенным в саму жизнь группы. Решения принимаются совместно или через авторитет старших и опытных. В этом смысле община напоминает прокариотическую клетку: управление и исполнение пока не разделены, разделение труда минимально.

Размножается община похожим образом — через отделение части группы. Молодые люди, которым в старой общине уже не хватает земли, ресурсов или возможностей создать семью, собираются в свою группу и уходят искать новую территорию. Основывают там новое поселение по образу старого.

Так человеческие сообщества расселялись большую часть своей истории.

Кочевой бандит

Когда общин стало много, места и ресурсов для жизни стало не хватать.

В живом мире на этом этапе появляются хищники, которые начинают регулировать численность, тем самым удерживая систему в устойчивом состоянии.

С общинами случилось то же самое. Только хищники для общин появились из их собственной среды, так как других хищников для них не осталось.

Так появился «кочевой бандит» (термин, который ввел американский экономист Мансур Олсон).

Это группы, которые периодически нападали на производящие общины, забирали ресурсы и уходили дальше. Степные кочевники, викинги, многие военные сообщества древности — всё это примеры подобного поведения.

Но и таких групп со временем стало слишком много. Постепенно часть таких групп пришла к другой стратегии. Оказалось гораздо выгоднее не уничтожать общину полностью, а регулярно получать с неё часть продукта, сохраняя сам источник дохода.

Так возник «оседлый бандит» (тоже по М.Олсону).

Уровень 2.3. Княжество («Клетка с блоком управления»)

Оседлый бандит отличается от кочевого тем, что начинает поддерживать территорию, с которой получает ресурсы.

Он защищает подвластные общины от конкурентов, подавляет внутренние конфликты и устанавливает правила сбора дани.

Так постепенно возникает новая система – «простейшее государство».

Далее для его обозначения я использую слово «княжество».

Это не исторический термин в узком смысле, а обозначение определённого типа организации — локальной системы, где над производящими общинами возникает управляющая группа людей с монополией на организованное насилие.

В разных цивилизациях такие системы могли выглядеть по-разному: княжества, феоды, уделы, эмираты и многие другие формы.

Главное здесь — не название, а структура.

Княжество состоит из двух связанных частей: производящих общин и выделенного управляющего слоя.

И здесь возникает важная параллель с биологической итерацией.

Как эукариотическая клетка объединила несколько ранее самостоятельных компонентов под отдельным управлением, так и княжество объединяет множество производящих общин под властью управляющей группы.

Это не буквальное тождество, а сходство принципа организации.

Что делает княжество

Перераспределение ресурсов

Часть продукта теперь идёт не на непосредственное воспроизводство общины, а на содержание управляющей и военной системы. Возникают: профессиональные воины, укрепления, специализированные ремесленники, постоянные управленческие функции. Это ограничивает рост отдельных общин и одновременно резко увеличивает способность всей системы к организации и защите.

Установление порядка

Княжество вводит правила, необходимые для устойчивости самой системы: сбор дани, разрешение конфликтов, контроль насилия, поддержание внутреннего порядка. При этом большая часть повседневной жизни ещё долго регулируется самими общинами, обычаями и традициями.

Тем не менее, даже ограниченное внешнее управление создаёт более устойчивую среду, чем постоянная неопределённость и набеги. Поэтому люди в большинстве своём не сопротивляются установлению княжеской власти. Они её ищут. Хотят «крепкую руку» — то есть власть, которая устанавливает понятные правила и добивается их выполнения. Жизнь под властью бывает тяжела, но жизнь без власти, в полной неопределённости, обычно хуже. Именно поэтому власть держится не только на принуждении. Люди часто сами ищут силу, которая устанавливает устойчивые правила.

Разделение труда

Это один из важнейших эффектов нового уровня.

В общине почти каждый человек совмещает множество функций. Пашет, шьёт, охотится, чинит, воюет, если надо. В княжестве появляется устойчивая специализация. Одни занимаются земледелием. Другие — войной. Третьи — ремеслом. Четвёртые — управлением.

Специализация постепенно повышает эффективность всей системы.

Особенно она важна на войне. Военное дело требует оружия, доспехов, укреплений, обученных людей. Это требует ремесла нового уровня — обработки металла, постройки крепостей, конструкции метательных машин, организации логистики. И вот здесь начинается то, что в наше время называют техническим прогрессом.

Большую часть истории именно военная нужда двигала технику вперёд. Металлургия совершенствовалась ради оружия. Архитектура — ради крепостей. Навигация и картография — ради войн и торговли. Химия — ради пороха. Каждый раз именно военная задача финансировала то, что потом расходилось по гражданской жизни.

Эта закономерность сохраняется до сих пор. Современный интернет, спутниковая навигация, компьютеры, многие лекарства — всё это начиналось как военные разработки и только потом стало гражданским. До появления капитализма княжества и страны были единственным заказчиком, который мог финансировать долгие технологические программы.

Княжество как тип

И ещё одно важное наблюдение, к которому мы ещё вернёмся в следующих частях.

Княжество (оседлый бандит) — это не историческая стадия, которую человечество прошло и забыло. Это тип организации, который возникает всякий раз, когда есть подходящие условия.

Банда в городском районе. Военная группировка, удерживающая регион. Корпоративный анклав, выросший в слабой стране. Клан, владеющий долиной. Полевой командир со своей территорией.

Всё это — разные варианты одной и той же организационной схемы.
Они защищают «своих», собирают с них дань, устанавливают правила и усиливают собственную власть.

В этом смысле оседлый бандит — фигура вечная. Он появляется всякий раз, когда возникают подходящие условия.

Уровень 2.4. Страна с государственным управлением («Организм»)

Княжества размножались, конфликтовали и объединялись.

Постепенно в некоторых регионах начали возникать системы нового масштаба — объединения множества княжеств под единым управлением.

Так формируется страна с государственным управлением.

Она уже напоминает многоклеточный организм: состоит из множества локальных частей, но действует как единая система.

Главный признак такого уровня — появление устойчивого административного аппарата.

Сначала это просто помощники правителя: сборщики налогов, хранители казны, писцы.

Но со временем управление превращается в самостоятельную специализированную систему. Появляются: учётчики, судьи, налоговые сборщики, военные интенданты, инспекторы. Сами они силу не применяли. Но за каждым представителем административного аппарата — зримо или незримо — стояла государственная сила. Теперь не нужно высылать дружину по любому поводу. Достаточно послать своего представителя — и подданные подчинялись. А если не подчинялись, тогда приходила сила. Это резко увеличило эффективность управления.

Административный аппарат постепенно усложнялся. Появлялись отдельные функции, должности, процедуры. Со временем такая система начинала работать уже почти независимо от конкретного правителя.

Второй важный элемент — единая денежная система.

Деньги сильно упрощают обмен между разными регионами. Благодаря этому территория страны начинает работать как единое хозяйственное пространство. Одни области специализируются на земледелии. Другие — на ремесле. Третьи — на добыче ресурсов.

Экономика становится значительно более связанной и сложной.

Государственные границы при этом начинают выполнять не столько военную, сколько экономическую функцию. Принято думать, что охрана государственной границы нужна для защиты от внешних врагов. Но фактически, граница — это инструмент систематического сбора дани с проходящих потоков людей и товаров. И в этом качестве она для государства гораздо ценнее, чем как военный рубеж. Хорошая граница приносит постоянный доход. Военная необходимость возникает редко, а пошлины и налоги взимаются непрерывно.

Как и на предыдущих уровнях, новая система собирается из элементов старой.

Множество локальных княжеств объединяются в более крупную организацию, сохраняя часть своей внутренней структуры, но включаясь в общую систему управления.

Что получилось

Если рассматривать человеческую историю через призму предложенной схемы, то можно выделить несколько последовательных уровней усложнения.

Базовый производитель — техносоциальный комплекс, объединяющий людей, животных, растения, инструменты и освоенную среду.

Клетка — община с собственной территорией и границей.

Клетка с блоком управления — княжество («простейшее государство»), где над производящими общинами выделяется управляющий слой, действующий через насилие.

Организм — страна с государственным управлением, объединяющая множество локальных систем в единое хозяйственное и политическое целое.

Разумеется, реальная история значительно сложнее любой схемы.

Разные общества развивались по-разному, многие процессы шли параллельно, а некоторые уровни могли сосуществовать одновременно.

Но сами эти повторяющиеся принципы — границы, специализация, выделение управления, объединение простых систем в более сложные — прослеживаются слишком последовательно, чтобы считать это случайностью.

Именно эти повторяющиеся принципы нас здесь и интересуют.

Как и любые эсмионы на каждом уровне, страны тоже живут в составе популяций и гиперцикла уровня.

Посмотрим, что в них происходит интересного.

Продолжение следует

В мире сложных автокаталитических сообществ рядом сосуществовали множество разных химических циклов.

Одни лучше воспроизводили молекулы РНК — длинные цепочки из четырёх типов звеньев.

Другие лучше производили пептиды — короткие цепочки аминокислот.

Долгое время эти сообщества просто сосуществовали. Обменивались продуктами, конкурировали за ресурсы, влияли друг на друга.

Но постепенно между ними начала возникать взаимная зависимость.

Молекулы РНК работают как катализаторы. Но у них есть очень важная отличительная черта: их звенья комплементарны: каждое звено притягивает к себе строго определённого партнёра. Поэтому вдоль одной цепочки РНК можно собрать зеркальную копию, а вдоль копии — снова исходную цепочку.

То есть РНК умела копироваться.

Но делала это плохо.

Копии получались неточными и нестабильными. Для устойчивого воспроизводства этого было недостаточно.

И здесь неожиданно полезными оказались некоторые пептиды.

Одни ускоряли копирование РНК.

Другие повышали его точность.

Третьи помогали копии отделиться от матрицы.

А РНК, в свою очередь, помогала воспроизводству самих этих пептидов.

Так постепенно возникла взаимно поддерживающая система.

Не было единого «момента изобретения» — не было одного решающего скачка.

Два химических сообщества всё сильнее зависели друг от друга — пока не превратились в единый процесс.

В этой системе сложились два связанных контура.

Первый — копирование РНК при помощи пептидов-инструментов.

Второй — рибосома.

Рибосома — это сложная молекулярная машина, которая собирает пептиды по «записи» на молекуле РНК.

Древняя основа рибосомы состоит из молекул РНК. Позже на неё стали налипать пептиды — как дополнительные элементы, повышающие точность и устойчивость её работы (и тут мы снова видим знакомый нам принцип сборки).

Работает рибосома так.

Она движется вдоль молекулы РНК (которую мы называем информационной или кодирующей, чтобы отличать её от родственниц, которые играют другие роли) и, в зависимости от последовательности звеньев, присоединяет к растущей цепочке соответствующие аминокислоты. На выходе получается пептид, собранный по инструкции.

Именно здесь происходит настоящий перелом.

Часто говорят, что в живом мире «информация отделилась от носителя». Это неточно. Носитель у информации есть всегда. Новым стало другое: инструкция впервые отделилась от объекта, который она описывает. Молекула РНК — не пептид. Она лишь содержит запись о том, как его собрать. А рибосома превращает эту запись в физическую конструкцию. И это радикально меняет сам принцип развития системы.

Раньше способ работы катализатора был жёстко зафиксирован в его собственной структуре. Чтобы изменить результат реакции, был нужен новый катализатор. И чтобы существовал цикл, который бы его постоянно производил.

Теперь достаточно изменить запись. Одна и та же рибосома может собирать бесконечное множество разных пептидов. И в любом количестве.

Фактически получился универсальный механизм программирования макромолекул:  по вашему заказу — любой катализатор в любое время в любом месте.

Но как стало известно, какие именно пептиды нужно создавать? Откуда взялись первые информационные РНК?

Я думаю, что сначала они возникали совершенно случайно — самые разные. Но те из них, которые после прохода через рибосому давали полезные пептиды, оказывались в выигрыше: эти пептиды поддерживали работу всей системы, в том числе и копирование самих соответствующих иРНК. А бесполезные иРНК не получали такой поддержки и довольно быстро исчезали. Так, через преимущественное копирование, собирался набор полезных информационных записей.

Так появился новый базовый производитель – как объединение двух взаимодействующих автокаталитических циклов, производящих РНК и пептиды.

Они ещё долго существовали без каких-либо клеток.

Рибосомы, РНК и пептиды свободно плавали в воде, сталкивались, выполняли свои функции и расходились снова.

Уровень 1.2. Прокариот («Клетка»)

Согласно нашей общей схеме цикла, таких базовых производителей должно было становиться всё больше. Им должно было стать тесно, они должны были мешать друг другу.

Возможно, так оно и было.

Но возможно и иное – в общей воде не было стабильности: сегодня циклы работают, а назавтра случился шторм и всё перемешал, разбросал, и отдельные части цикла потеряли друг друга, цикл разрушился.

А может быть, сработали оба эти фактора: то густо, то пусто – то тесно и посторонние мешают, то не стабильно и «своих» невозможно найти.

И здесь химия уже подготовила готовое решение.

В воде самопроизвольно образуются маленькие пузырьки из особых молекул: одна часть такой молекулы притягивается к воде, другая — отталкивается.

Из-за этого они собираются в двойную плёнку, которая замыкается в шар.

Такие пузырьки появлялись и раньше. Но теперь внутрь некоторых из них начали попадать работающие комплексы РНК и рибосом.

И оказалось, что внутри пузырька химическая система работает устойчивее.

Когда пузырёк становился слишком большим, он механически разваливался на меньшие. Каждый меньший пузырёк наследовал часть содержимого. Это ещё не было настоящим клеточным делением — это было просто механическое разделение.

Так появились протоклетки.

Они образовывались постоянно и в большом количестве. Подавляющее большинство было неустойчивым: внутреннее содержимое не поддерживало само себя, или деление шло так, что нужных компонентов в дочерние пузырьки не попадало. Такие протоклетки распадались, не оставляя «потомства».

Но среди них находились и удачные сочетания. У них внутренний обмен веществ работал слаженно, и при разделении пузырьков в каждой части оказывалось достаточно компонентов, чтобы продолжать работу. Эти протоклетки оставляли потомство.

Из такого отбора — на сочетание метаболизма и размножения — постепенно получился первый настоящий вид клетки. Прокариот. От греческого «до ядра».

У прокариота есть мембрана, отделяющая его от внешней среды. Идёт устойчивый обмен веществ между внутренней частью и внешней средой. Размножается прокариот делением — теперь уже не механическим, а согласованным с внутренней работой клетки. Внутри его – одна общая внутренняя среда на всех.

С этого уровня биологическая итерация по-настоящему пошла. Бактерии и археи — две большие группы прокариотов — заселили планету. Они существуют и сегодня. Если посчитать живое по биомассе или по числу особей, прокариоты обгонят всё остальное вместе взятое.

Замечание о ДНК

Сегодня в живых клетках главный носитель генома — это ДНК. РНК работает как промежуточная рабочая копия: с ДНК делается РНК-копия, и уже по этой РНК рибосома собирает белок. Этот путь называют транскрипцией — от ДНК к РНК.

Но я думаю, что исторически было наоборот.

Сначала РНК-геном работал сам по себе. Никакого «архива» в виде ДНК ещё не было. Молекулы РНК сами размножались, сами участвовали в синтезе пептидов, сами отбирались по полезности. Это был период активной отладки системы.

Когда конфигурация РНК-генома стабилизировалась — постоянное обновление и переписывание стало уже не нужным. А вот сохранность стала важнее всего. Тогда естественным образом и произошёл переход к более стабильному носителю. РНК-записи были переписаны в ДНК. Прямой процесс — от РНК к ДНК. Сегодня его называют обратной транскрипцией, считая нормальным путём другой. Но исторически именно он был первым.

С тех пор ДНК хранит геном как стабильный архив. А РНК продолжает работать как рабочая копия — теперь уже считываемая с ДНК.

Где это произошло? Я думаю, что на уровне прокариот. Именно у них система стабилизировалась настолько, чтобы такой перевод на ДНК имел смысл.

Уровень 1.3. Эукариот («Клетка с блоком управления»)

Прокариоты размножились до высокой плотности и оказались в постоянном контакте друг с другом. Стали происходить поглощения: один прокариот оказывался внутри другого — через заглатывание или проникновение — и оставался там жить. В некоторых случаях это оказывалось взаимовыгодным.

Первые прокариоты жили без кислорода, и их химические циклы были к этому приспособлены. Когда в атмосфере появился кислород, он стал для них ядом — они не умели с ним работать.

Позже появились прокариоты, способные использовать кислород. Вот такие организмы и могли поселяться внутри древних хозяев, у которых всё было отлажено для бескислородной жизни, но отсутствовала защита от кислорода. Так возникали устойчивые симбиозы, и в таких случаях уже трудно сказать, кто кого «съел» — скорее, это была форма совместного существования.

Такие симбиозы могли быть обычным делом. Они возникали и распадались, и большинство из них не оставляли долгого следа.

Но в одном из таких сочетаний произошло что-то иное. Появилось обособленное управление.

Существует несколько версий того, как это могло произойти. Стандартная биологическая версия рассматривает сценарии постепенной перестройки самой клетки. Сначала я тоже исходил из этого и полагал, что ядро возникло внутри материнской бескислородной археи. Однако существуют и другие гипотезы — например, вирусного происхождения ядра, так называемого вирусного эукариогенеза. Сейчас я склоняюсь к этой версии.

Причина в следующем. На техносоциальной итерации мы увидим похожий переход (об этом в следующей части книги). Государство не возникает как постепенное внутреннее усложнение местных общин. Оно появляется как внешняя управляющая сила — через завоевание и подчинение уже существующих сообществ, то есть перенос центра управления извне.

Если эта параллель не случайна — а наша схема говорит о том, что переходы между уровнями устроены похоже, — то и в эукариотической клетке могло произойти нечто похожее. Не самостоятельное обособление управления внутри клетки, а приход управляющей структуры со стороны.

Такой структурой и мог быть крупный вирус. Он внедрился в клетку, но не убил её, а обосновался внутри и в ходе совместной эволюции закрепил свой геном как управляющий. Оболочка этого вируса стала мембраной ядра. Его собственный геном стал главным геномом клетки. Прежние участники симбиоза — материнская архея и её квартиранты — стали исполнительными частями новой системы, работающими по программе, записанной в ядре.

При делении этой клетки главное событие — это копирование ядерного генома. Делится в первую очередь сам управляющий центр. Остальная клетка распределяется между двумя дочерними экземплярами как сопутствующий материал.

Так это было или иначе, но появилась эукариотическая клетка. От греческого «настоящее ядро». Клетка с обособленным управлением.

Это качественный переход. Раньше управление было внутри общего пространства клетки. Теперь управление защищено собственной мембраной, отделено от исполнения, имеет свою копию информации. И именно эта отделённость даст возможность дальнейшего усложнения. У прокариота нет управляющего центра, к которому можно подключить программу сверху. А у эукариота — есть.

Уровень 1.4. Многоклеточный («Организм»)

Эукариоты размножались, и их популяции постепенно становились плотнее. В одной из таких популяций появился ген, из-за которого клетки после деления не расходились, а оставались соединёнными друг с другом.

Так началась многоклеточность.

Но само по себе соединение клеток ещё не меняло принцип организации жизни. Подобные колонии существуют и сегодня — и не превращаются ни в слонов, ни в мышей.

Ключевой переход произошёл позже.

Из одной клетки стал разворачиваться целый организм.

Одни клетки становились мышцами, другие — кожей, третьи — нервной тканью или клетками глаза. При этом геном у всех оставался одинаковым. Именно этим и отличается многоклеточный организм от колонии: не количеством разнообразных клеток, а единой программой их совместного развития.

Но как такая программа может работать?

Здесь я предложу свою интерпретацию.

Обычно геном представляют как чертёж организма. Но точнее будет сказать иначе: геном — это скорее набор возможных реакций клетки, своего рода библиотека инструкций.

Какая именно инструкция будет использована, зависит от состояния клетки и сигналов, которые она получает.

Этим управляет эпигеном — система химических «настроек», которые включают одни гены и выключают другие. Поэтому один и тот же геном в разных условиях может вести себя по-разному.

Хорошая иллюстрация — клонирование овечки Долли. Ядро клетки из вымени одной овцы пересадили в яйцеклетку другой овцы, предварительно удалив её ядро. Развитие организма запускает именно яйцеклетка: её внутренние механизмы «знают», как начать процесс. Геном взят из вымени, но работа с ним зависит от состояния клетки, в которую он попал.

Таким образом, в ходе развития у клетки возникают две «линии наследования»:

• стабильный геном

• изменяющийся эпигеном

Эпигеном получает сигналы от окружения и от предыдущих состояний клетки. Поэтому один и тот же геном может использоваться по-разному.

Особую роль здесь  играют стволовые клетки. Это «промежуточные клетки», которые сохраняют способность делиться и могут давать начало более специализированным клеткам. По мере специализации эта гибкость постепенно теряется.

Во время развития они постоянно получают сигналы: от соседних клеток, от тканей, от химических веществ внутри зародыша.

На основе этих сигналов клетка «выбирает» дальнейшую судьбу.

Таким образом, программа развития организма реализуется не из одной точки, а распределённо.

Нет клетки-директора.

Развитие возникает как результат множества локальных взаимодействий. Каждая группа клеток реагирует только на своё окружение, но вместе они формируют согласованное строение всего своего сообщества-организма.

Именно поэтому многоклеточный организм — это не колония клеток, а система, в которой порядок возникает из взаимодействий.

Стволовые клетки здесь выступают как локальные узлы этой системы.

На этом уровне биологическое усложнение фактически достигает предела: отдельные организмы не могут «срастись» в единый сверхорганизм, поскольку у них разные программы развития. Каждый организм уже представляет собой завершённую систему развития.

Популяция и половой отбор

Размножающиеся объекты на любом уровне существуют не поодиночке, а популяциями. Но на уровне многоклеточного организма у популяции появляется собственная система управления — половое размножение.

Его часто описывают как механизм перемешивания генов. Это не совсем точно. Точнее так: половое размножение — это способ управления составом популяции через выбор партнёров.

Когда самка выбирает самца — она выбирает его не случайно. Она реагирует на признаки, по которым её внутренний биологический «вкус» определяет, насколько подходящие у этого самца гены. У разных видов критерии разные: где-то это размер, где-то яркость оперения, где-то поведение, где-то умение строить гнездо или защищать территорию. В любом случае самка действует как фильтр, через который проходят гены следующего поколения. У самца программа обычно (но далеко не всегда!) проще — оплодотворяй все, что можешь.

В следующее поколение попадают не случайные сочетания генов, а отобранные. Те, которые понравились другим членам популяции.

Так популяция управляет своим составом — не через какой-то центр, а через распределённое решение множества партнёров. И само понятие вида определяется этим выбором. Вид — это группа организмов, которые могут друг с другом размножаться. Если две группы начинают устойчиво избегать скрещивания друг с другом — поведенчески, физиологически или генетически, — со временем они могут превратиться в разные виды.

Трофическая сеть

Прокариоты, эукариоты, многоклеточные организмы — все они существуют не сами по себе. Они встроены в общий обмен веществом.

Бактерии разлагают отмершую органику и возвращают элементы в почву и воду. Растения с помощью солнечного света и неорганических веществ синтезируют органические молекулы. Растениями питаются животные. Животные едят других животных. Все они в свой срок умирают, и их тела перерабатываются бактериями.

Эта сеть взаимных пищевых связей — гиперцикл уровня биологической итерации.

Но и эта сеть не существует сама по себе. Она вложена в более общий планетарный гиперцикл, к которому относятся и геохимический. Биологический уровень опирается на геохимический и не может существовать без него. Но он также оказывает влияние и в обратную сторону. Господствует теория, что появление свободного кислорода в атмосфере Земли – это результат работы цианобактерий (ранее известных как сине-зеленые водоросли).

Только согласованность биологического гиперцикла с  общепланетарным делает его устойчивым. Оторви его от химической базы или физических условий жизни — и он перестанет работать. Или полностью перестроится.

Что получилось

При описании биологической эволюции через призму нашей схемы неожиданностей не случилось.
Это неудивительно, поскольку именно ее, как наиболее изученную и объективную, мы брали за рабочую основу при поиске закономерностей усложнения.

Базовый производитель — «рибосома плюс информационная РНК», выросшая из встречи двух автокаталитических сообществ.

Клетка — прокариот, отобранный из множества протоклеток, собранных из пузырьков и базовых производителей.

Клетка с блоком управления — эукариот, в котором впервые появилось обособленное управление.

Организм — многоклеточное тело из эукариотов с распределённой программой развития через стволовые клетки.

Какие-то из моих интерпретаций отличаются от принятых в мейнстриме.

Но это совершенно нормально.

Продолжение следует.

Но иногда происходило другое.

Часть поступающей энергии не рассеивалась сразу, а запасалась в новых химических связях. Возникали молекулы с повышенным запасом внутренней энергии — химически напряжённые, неустойчивые, готовые позже отдать эту энергию в новых реакциях.

Такие молекулы не были «живыми» и сами по себе ничего не организовывали. Большая часть из них тоже рано или поздно распадалась.

Но если подобных молекул становилось достаточно много, возникала новая ситуация. В воде молодой планеты постепенно накапливался запас химически активного вещества — своеобразное топливо для будущих реакций.

Среда переставала быть просто смесью случайных соединений. В ней появился постоянный приток энергии и накопленный запас активного вещества — способные поддерживать всё более сложные химические процессы.

А это уже были условия, в которых могла начаться самоорганизация.

Уровень 0.1. Базовый производитель

Время от времени в этой среде складывались цепочки реакций. Одна молекула под действием внешней энергии превращалась в другую. Та — в следующую. И в какой-то момент распад продуктов реакций снова приводил к появлению исходной молекулы.

Получался цикл — замкнутый круг превращений.

При этом отдельные молекулы внутри цикла постоянно исчезали и возникали снова, но сам цикл продолжал существовать как процесс. Вещество в нём ходило по кругу.

Что особенно важно — такому циклу нужно не «сырьё» в привычном смысле. Основные компоненты не расходовались окончательно, а постоянно перерабатывались друг в друга. Постоянно требовалось другое — энергия. Энергия рассеивалась и терялась, поэтому её нужно было всё время подкачивать извне: от солнечного излучения, вулканов, электрических разрядов или химически активной среды.

Долгое время такие циклы были неустойчивыми. Они легко распадались и почти не влияли на окружающий химический хаос.

Но иногда среди продуктов цикла случайно возникали молекулы, которые ускоряли отдельные реакции этого же цикла. Такие молекулы называют катализаторами: они помогают реакции идти быстрее, но сами после реакции сохраняются и могут работать снова.

И если цикл начинал производить собственные катализаторы, то ситуация резко менялась.

Теперь каждый оборот цикла немного увеличивал количество молекул, которые ускоряли его работу. Цикл начинал усиливать сам себя. Он уже не просто существовал, а поддерживал и расширял собственную химическую активность.

Это и есть автокаталитический цикл — самоподдерживающийся круг реакций, который производит, среди прочего, и собственные катализаторы.

Он и есть базовый производитель нулевой итерации. В мире химических реакций «зажглась звезда».

С этого момента в воде молодой планеты стало происходить нечто новое. Не просто случайные реакции, возникающие и исчезающие без следа, а процессы, которые могли поддерживать себя за счёт постоянного потока энергии.

Таких циклов было много, и все они немного отличались друг от друга. У каждого — свой набор реакций и катализаторов. Они образовывали популяцию вариантов.

Между ними начиналась конкуренция за исходное сырьё и источники энергии. Но одновременно возникало и другое: продукты одного цикла могли становиться сырьём для другого. То, что для одной системы было отходом, для другой оказывалось полезным веществом.

Постепенно отдельные циклы начинали связываться друг с другом в общую сеть обмена веществом.

Так возникал первый гиперцикл уровня — система взаимосвязанных автокаталитических циклов, поддерживающих друг друга через обмен промежуточными продуктами.

Уровень 0.2. «Клетка»

Открытый цикл крутится в открытой воде. Это значит, что любая молекула, которая случайно проплывает мимо, может ему помешать. Да и нужную молекулу не так просто захватить и правильно позиционировать для дальнейшей работы.

Поэтому постепенно начинают побеждать циклы, у которых катализатор устроен иначе. Не просто молекула в воде, а молекула со щелью внутри. Или с карманом, в который попадает субстрат. Внутри этого кармана — своя среда, правильно расположенные активные центры. То, что снаружи сильно уже не помешает.

Внутри объекта появляется управляемая среда, отделённая от неуправляемой.

Реакция, которая раньше шла в общей воде, теперь идёт в специально организованной зоне внутри катализатора.

Это и есть аналог клетки на этом уровне. Не клетка-пузырёк с мембраной — до этого ещё далеко. А локальная управляемая среда внутри отдельной макромолекулы. Свой маленький отсек со своими правилами.

И этот отсек сильно повышает надёжность всей работы. Реакции идут точнее, направленнее, меньше зависят от внешней среды. Циклы с такими катализаторами начинают вытеснять циклы со старыми катализаторами без отсека.

Уровень 0.3. «Клетка с блоком управления»

Дальше начинает происходить интересное.

Один катализатор выполняет одну операцию. Чтобы получилась сложная молекула, нужно сделать много подобных операций — а значит, много катализаторов. Они плавают в воде, иногда оказываются в нужном месте в нужное время, чаще — нет. В результате процесс оказывается слабо согласованным.

И в какой-то момент появляются конструкции, в которых катализаторы объединяются на общем каркасе. Не плавают по отдельности, а образуют единую молекулярную машину. Каркас сам не участвует в химических реакциях — он не является катализатором. Он держит катализаторы в нужном порядке, в нужной ориентации, обеспечивая их совместную работу. На этом уровне он играет роль «блока управления», координируя работу нескольких более простых катализаторов сразу.

И такой усложненный катализатор работает уже не как набор независимых элементов, а как единое устройство с несколькими функциями – более  точно, гораздо надёжнее, гораздо быстрее.

Химические реакции здесь не просто случайно сталкиваются друг с другом — их работа координируется внутри общей системы.

С этого момента в нулевой итерации возможны действительно сложные процессы.

Уровень 0.4. «Организм»

И наконец — последняя ступень.

На этом уровне отдельные автокаталитические циклы уже не просто сосуществуют и не просто обмениваются продуктами. Они начинают работать как единая производственная сеть — производственный гиперцикл.

Часть продуктов разных циклов начинает использоваться как строительные элементы для более сложных молекулярных комплексов. Эти комплексы уже нельзя свести к одному катализатору. Это уже целые молекулярные системы, собранные из множества взаимосвязанных частей.

И возникает важный эффект: такие молекулярные системы начинают усиливать работу всей сети. Они лучше направляют потоки вещества и энергии, повышают точность сборки и делают воспроизводство всей сети более эффективным.

Чтобы понять, о чём речь, достаточно посмотреть на современные клетки.

В них есть процесс, где аминокислоты по одной “прикрепляются” к специальным молекулам-переносчикам. Эти переносчики затем доставляют их точно в нужное место для сборки белков. Каждый переносчик работает только со своей аминокислотой.

И это уже не одиночная реакция. Это целая система взаимосвязанных процессов, где разные молекулы выполняют разные роли, и только вместе они дают правильный результат.

И что здесь важно. Это уже не один автокаталитический цикл и не просто их сообщество-гиперцикл.

Это сеть, в которой:

каждый цикл производит часть “деталей” общей системы,

эти детали собираются в распределённые молекулярные системы,

а сами эти распределенные системы усиливают работу всей сети сразу.

Именно это и можно назвать «организмом» на химическом уровне: не единый объект, а распределённую систему автокаталитических циклов, связанных через производство общей молекулярной инфраструктуры.

Согласно нашей схеме, здесь нулевая итерация дошла до своего предела. Дальше нужны уже принципиально новые базовые производители.

И здесь становится видно главное.

Главный процесс нулевой итерации — это усложнение катализаторов, которые управляют потоками вещества и энергии. С каждым новым уровнем они становились всё более избирательными, всё лучше координировали реакции, всё точнее направляли химические процессы.

Живой мир начинается не просто с вещества и энергии. Он начинается с организации их преобразований.

Что мы сейчас делали

Те процессы, которые мы только что описали, никто никогда не наблюдал напрямую.

Никаких прямых следов не осталось.

Поэтому вся эта картина — реконструкция.

Мы просто взяли схему организационного цикла и попытались применить её к области, где у нас нет прямых наблюдений.

Совпадает ли эта реконструкция с тем, что происходило на самом деле, — мы не узнаем никогда.

Но есть важный момент.

Что в этой реконструкции необычного

Практически все идеи этой книги невозможно проверить напрямую.

Описание биологических уровней — это известная биология, рассмотренная под определённым углом.

Параллели между живым и обществом — это интерпретация.

А вот нулевая итерация даёт не только интерпретацию, но и конкретное проверяемое ожидание.

Сегодня автокаталитические циклы обычно рассматривают как относительно однородные системы: набор реакций, набор катализаторов, единый уровень организации.

Но если наша схема верна, реальный работающий гиперцикл должен быть устроен сложнее. В нём должны одновременно существовать несколько организационных уровней:

• простые катализаторы (уровень 0.1),

• катализаторы с локальной управляемой средой (уровень 0.2),

• сложные молекулярные сборки катализаторов с внутренней координацией (уровень 0.3),

• и распределённые комплексы, работающие как единая система (уровень 0.4).

А это означает важную вещь.

Компоненты такого гиперцикла не должны быть равнозначны. Одни реакции должны быть базовыми — без них разрушится вся система. Другие окажутся надстроечными: их потеря не уничтожит гиперцикл полностью, а только лишит его более сложных режимов работы.

И это уже не философия. Это допускает экспериментальную проверку.

Если все катализаторы окажутся функционально равноправными — значит, наша реконструкция ошибочна.

Если же обнаружится иерархия уровней — значит, схема действительно уловила что-то важное в устройстве предбиологической химии.

Возможно, именно это и есть самая ценная часть всей реконструкции.

Продолжение (глава 4) здесь Книга "Почему мир такой сложный? или Логика усложнения" - 4

В девятнадцатом веке это стало уже наукой. Англичанин Герберт Спенсер развернул целую теорию: общество — это организм, который проходит те же стадии, что и биологический. У него были подробные параллели — система управления как нервная система, торговля как кровообращение, армия как иммунная защита. Француз Эмиль Дюркгейм говорил похожее, хотя осторожнее.

Тема была живая. Её любили и обсуждали, в ней находили глубину.

Почему о ней замолчали

Параллельно росла другая ветвь — её называют социальным дарвинизмом. Раз в природе выживает сильнейший — значит, и в обществе должно быть так. Но это уже было не сравнение. Это было оправдание. Оправдание неравенства, колониализма, и в худшем виде — расизма.

Эти идеи легли в основу нацистской идеологии. Народы как организмы в борьбе за выживание. Расы как биологические виды. Евгеника как разумная политика. После второй мировой стало ясно, к чему это привело.

И на серьёзный разговор о параллелях между живым и социальным легло негласное табу. Не запрет — просто учёный сам сторонится этой темы, чтобы его не записали куда-то «не туда». Так продолжается до сих пор.

Но сходство-то никуда не делось. Платон не виноват в Гитлере. Спенсер тоже. То, что они видели, было видно и до них, и после.

Давайте посмотрим на это спокойно. Без идеологии, без выводов о том, какая раса лучше или хуже. Просто на саму структуру.

Что бросается в глаза

Во-первых, и в биологии, и в обществе отчетливо видны последовательные лестницы сборки, где новый уровень возникает как объединение систем предыдущего уровня.

В биологии: простейшие бактерии и археи – эукариоты (как результат древнего объединения простейших в одну систему) – многоклеточные организмы (как результат древнего объединения эукариот в единую систему).

В обществе: простейшие первобытные племена, затем простейшие «государства» как объединение нескольких племен, затем «настоящие» большие серьезные государства как результат объединения простейших «государств».

(«Древние» авторы про наше клеточное строение ничего не знали и таких сравнений делать не могли.)

То есть мы видим ту же самую линию сборки, которая ранее собирала нуклоны в ядра, ядра и электроны в атомы, а атомы в молекулы. Только в этом случае эсмионы куда сложнее и взаимодействия между ними – тоже. Но сути это не меняет: мы видим сами эсмионы, видим их взаимодействие, видим образованные ими новые системы, которые тоже могут стать эсмионами.

Во-вторых, есть и другие очень любопытные аналогии.

Бактерия — самое простое живое существо. Маленький мешочек с активной химией внутри. С клеточной стенкой — границей, отгораживающей его от внешнего мира.

Первобытное племя — самое простое общество. Группа людей на огороженной территории. Снаружи — лес, в котором живут чужие.

И там, и там — внутри одно, снаружи другое. И там, и там — внутри нет особого порядка — всё вперемешку. У бактерии нет ядра — генетический материал плавает в общей среде. У племени нет царя — решения принимаются сообща, и тот, кто сегодня командует, завтра идёт на охоту.

Идём дальше. Эукариотическая клетка — следующий уровень в биологии. У неё уже есть ядро. Это отдельный отсек внутри клетки, отгороженный собственной мембраной. В ядре — главная инструкция, ДНК. Управление выделено в особое место.

Простейшее государство — следующий уровень в обществе. В нем есть выделенная властная группа: князь, дружина. Они живут отдельно от тех, кто пашет — в крепости, в замке.

Почему так происходит?

Потому что именно в управляющем центре хранится информация и принимаются решения, от которых зависит существование всей системы.

Если клетка теряет управление — она погибает. Поэтому ядро защищено особенно тщательно.

Если государство теряет способность поддерживать порядок и координацию — оно распадается. Поэтому центр управления всегда отделён, защищён и снабжается ресурсами в первую очередь.

Это не вопрос «справедливости». Это вопрос устойчивости системы.

Идем дальше.

Многоклеточный организм — самый сложный уровень в биологии. Триллионы клеток объединены в единое тело. У всех общая программа развития, общая судьба, общая нервная система.

В обществе самый сложный уровень — страна с «настоящим» государственным управлением. Множество мелких «простейших государств» объединено в одну систему. Общие законы, общая валюта, общий центр власти. В каждом мелком «простейшем государстве» управляют свои местные власти, но все они включены в одну общую систему.

Три уровня — три параллели. И в их организации есть определенные сходства.

Что у них общего

Что общего у клетки и племени? У организма и территории с государственным управлением?

Казалось бы, ничего. Клетка — это химия, государство — это люди. Совершенно разные материалы, совершенно разные процессы.

Но с другой стороны — все они системы. И все они размножаются. И у всех есть собственная система управления, отвечающая за производство копии и постоянное воспроизводство самого себя.

Бактерия делится — получаются две бактерии. Племя растёт — отделяется новая группа и уходит за горизонт. Принцип один: размножение. Просто на разных материалах.

И вот этих трех свойств — система, размножение, собственное управление — оказывается достаточно, чтобы получить довольно жёсткую логику усложнения, которая просто следует из самого факта «размножается и управляется».

Давайте будем говорить точнее.

Размножение всё меняет

В первой главе мы говорили о том, что для усложнения нужна концентрация деталей для их дальнейшей самосборки. В космосе этой концентрацией занималась гравитация. Гравитация делала своё дело, и вещество собиралось в одном месте.

Породив планеты, гравитация свою большую организующую роль уже отыграла. На планете в её живом мире эту роль концентратора играет размножение: появилась первая размножающаяся штука, она наплодила потомков, их стало много, и это множество образует новый уровень. А потом их становится так много, что им становится тесно, ресурсов на всех не хватает. И они начинают вступать друг с другом во взаимодействия, в процесс самосборки, что и должно привести их затем к образованию нового уровня.

И есть важная разница.

Каждая копия чуть-чуть отличается от оригинала. И потому эта размножающаяся штука существует в виде облака различных вариантов.

И какой из этих вариантов «самый правильный»?

А нет его — есть только множество вариантов, постоянно меняющих свои доли.

Биологи называют это популяцией. Мы тоже будем — но имея в виду не только биологию, а все, что размножается.

Здесь отбор работает уже не как «эта особь выжила, а эта погибла». Он работает как изменение долей вариантов внутри популяции: вариантов A стало больше, вариантов B — меньше.

Адаптируется не отдельный экземпляр. Адаптируется популяция целиком.

Главное в живом — не тело

В 1996 году в Шотландии родилась овечка по имени Долли. Знаменита она тем, что у неё не было родителей в обычном смысле.

Учёные взяли клетку из вымени взрослой белой овцы и достали из неё ядро. У другой овцы, чёрной, взяли яйцеклетку и удалили из неё родное ядро. На его место подсадили ядро от белой. Получившуюся клетку поместили в третью овцу — чёрную, — которая выносила и родила ягнёнка. Это и была Долли. По всем основным признакам — белая овца.

Что мы из этого узнали.

Всё, что есть в овце — тело, шерсть, четыре ноги, сердце, мозг, — было выращено по чертежу, который лежал в одном-единственном ядре одной-единственной клетки. Возьми тот же чертёж — получишь такую же овцу. Возьми другой — получишь другое животное.

Это значит, что главное в овце — не овца. Главное — какой-то крошечный механизм внутри, который умеет читать чертёж и собирать по нему всё остальное.

Так устроены все размножающиеся объекты. У каждого внутри есть система управления — то, что отвечает за производство копии. А всё остальное — оболочка, тело, материалы — это то, что система управления вокруг себя построила. По чертежу.

В этом и состоит суть эсмиона в живом мире. Управляющая система — главное. Тело — производное.

Жизнь уровня

Когда уровень живого мира только появляется, на нём обычно только одна популяция. Но со временем варианты внутри неё расходятся. Из одной популяции получается несколько. А когда их становится слишком много и ресурсов на всех не хватает, им приходится учиться есть друг друга. Сначала просто появляются те, кто питается останками. Потом — те, кто перестаёт ждать, пока добыча погибнет сама. Появляются хищники.

На уровне образуется пищевая цепочка – хищники выступают регулятором численности особей на уровне, чтобы их не было больше, чем может прокормиться при имеющихся ресурсах.

Когда различных популяций много, и они используют разные виды неживых ресурсов, возникает пищевая сеть: вещество в них ходит по замкнутым кругам. А энергия идёт сквозь — и рассеивается.

В биологии такую сеть давно называют экосистемой. Но я буду пользоваться более точным словом — гиперцикл. Оно появилось в работах биохимика Манфреда Эйгена и подходит лучше — потому что подчёркивает именно круговорот, а не «совместное существование».

Обратите внимание! Появление хищников внутри уровня — это не появление нового системного уровня. Прокариот, научившийся есть других прокариотов, остался прокариотом. Хищник и жертва — оба на одном этаже, просто играют разные роли в общем гиперцикле.

Новый уровень — это нечто принципиально другое. Это когда размножающиеся объекты  одного уровня объединяются в размножающуюся как единое целое новую систему.

И ещё одно. Гиперциклы отдельных уровней не висят сами по себе. Они все связаны в один общий планетарный гиперцикл — глобальную сеть обмена. Новый уровень закрепляется только в том случае, если он встраивается в эту сеть. Не встраивается — разваливается, как бы хорошо ни был устроен сам по себе.

Звезда зажглась

Как зажигаются звезды?

В сгустке газа в космосе давление и температура постепенно растут. Долгое время — ничего особенного. А потом, в какой-то момент, плотность дотягивает до порога — и в сердцевине неожиданно вспыхивает термоядерная реакция.

Тёмный сгусток становится звездой. И не только сам меняется. Он начинает менять всё вокруг – создает всё наблюдаемое разнообразие вещества и потоки энергии.

Нечто похожее происходит и в живом мире.

Долгое время возникают и распадаются самые разные комбинации. Медленно накапливаются подходящие детали. Складываются нужные условия.

И однажды внезапно появляется система, способная производить собственные копии — или хотя бы ключевые компоненты для них.

В мире размножающихся систем зажигается новая звезда.

С этого момента живой мир получает новые элементарные детали для следующей сборки. Через базового производителя течет энергия, питающая эту сборку. Живой мир начинает разворачиваться по своей логике.

Такое зажигание случалось не один раз — мы только что сравнивали появление жизни и общества. Каждое новое такое зажигание — на новой элементной базе — это итерация. Биологическая итерация началась с производства особых молекул РНК и пептидов. Техносоциальная — с появления людей, способных к труду (с производством орудий труда) и к передаче другим своего опыта.

Две замеченные нами итерации разворачивались по схожей схеме.

Четыре уровня одной итерации

Первый — "базовый производитель". То самое «зажигание новой звезды». Появляется система, способная делать свои копии (или компоненты для последующей самосборки). В биологии это рибосома с РНК — крошечная молекулярная машинка, которая собирает белки, плюс команды, какие именно белки собирать. До клетки ещё далеко. В обществе это способность человека к труду — руки и навыки, которые передаются от одного другому. До настоящей техносоциальной группы тоже ещё далеко.

Второй — "клетка". Вокруг базового производителя появляется оболочка. Внутри — свой порядок. Снаружи — чужой мир. Внутри пока всё вперемешку. В биологии это прокариотическая клетка, бактерия. В обществе — племя, община, поселение.

Третий — "клетка с блоком управления". Внутри клетки управление концентрируется и обособляется. Появляется отдельный хорошо защищенный командный пункт, который обеспечивается всеми ресурсами в первую очередь. Внутри остальной части клетки тоже происходят изменения: там начинается разделение труда – дифференциация. Так устроено любое государство. И так же устроена эукариотическая клетка — у неё есть ядро, отделённое от остальной клетки своей мембраной, и в нём лежат главные инструкции.
Управление, отделённое от исполнения, оказывается необходимым ключом к дальнейшему усложнению. Только оно позволяет на следующем уровне надстроить себя сверху общей программой.

Четвёртый — "организм". Множество клеток с блоком управления объединяются в одно целое. Объединяются не телами, а управляющими системами: маленькие управления подчиняются общему. В биологии это многоклеточный организм — триллионы клеток с общей нервной и гормональной системой. В обществе это страна с государственным управлением — множество «простейших государств» объединенных общим управляющим центром.

На четвёртом уровне итерация, похоже, заканчивается. Дальше объединяться, вроде, и некуда. Многоклеточные организмы не могут срастись в единого сверх-зверя, а страны не могут объединяться бесконечно — количество уровней объединения ограничено земной поверхностью.

Эта схема (я называю её «организационным циклом») говорит нам, что в мире размножающихся систем всякая итерация развития начинается с возникновения базового производителя – точки «зажигания своей звезды».

Но между горячей планетой и первой настоящей клеткой лежит пропасть.

Слишком большая для одного случайного шага.

Если наша схема верна, то до биологии должна была существовать ещё одна итерация — промежуточный мир размножающихся химических систем.

Мир, который исчез без следа.

Мы никогда не увидим его напрямую.

Но, возможно, сможем восстановить его устройство по схеме нашего организационного цикла, как восстанавливают вымершее животное по нескольким костям.

Попробуем?

Продолжение следует