Святки в их доме всегда пахли воском и морозом, который вползал в сени вместе с дымом из печи. Бабушка Аглая, сухонькая, с глубокими морщинами, каждую ночь ставила на стол лишнюю миску. Не для гостя. Гости приходили с пирогами и для них была отдельная посуда. Не для нищего - нищим подавали на крыльце, чтобы не тащили стужу в дом. И не для умерших, как шептались внуки, глядя на пустую миску с ужасом и любопытством.
- Дом зимой голодный, - отвечала бабушка на все вопросы. - Ему тоже оставить надо. Он нас держит, греет, дышит с нами. А когда земля замерзает, ему неоткуда взять силы. Мы должны поделиться.
В миску клали одну деревянную ложку, кутью, накрывали льняным полотенцем и до рассвета не трогали.
Младший, Ванятка, был мальчиком смышленым, с живым воображением и вечно горящими глазами. В ту ночь он не мог уснуть. Ему казалось, что он слышит, как в доме скрипят половицы. Не в той комнате, где все спали, а в горнице, где стоял стол.
Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как ветер зверем воет в трубе, запертый в печной утробе.
Желание узнать правду оказалось сильнее страха. Он натянул на плечи отцовский армяк, висевший на гвозде, и босиком прошлёпал в сени. Дверь в горницу была приоткрыта. В темноте, освещённой лишь слабым огоньком лампады перед иконами, за столом кто-то сидел.
Ванятка не сразу понял, что это. Сначала он подумал, что это дед, который давно умер, вернулся с кладбища. Но силуэт был слишком высоким, слишком сгорбленным. На нём был старый овчинный тулуп, покрытый коркой льда, будто человек только что вошёл с улицы, где стоял мороз. Снег, забившийся в складки одежды, таял, оставляя на полу лужицы.
Существо медленно, методично ело кутью. Деревянная ложка, такая же, как в миске, поднималась к невидимому под капюшоном лицу. И казалось, с каждым движением ложки, в горнице становилось всё холоднее. Ванятка хотел закричать, позвать бабушку, но язык прилип к горлу. Он чувствовал, как холод ползёт от босых ступней вверх.
Гость остановился. Ложка замерла. Он медленно поднял голову.
Ванятка ожидал увидеть череп, истлевшее лицо или, может быть, незнакомого странника. Но под капюшоном оказалось его собственное лицо. Только не то, что он привык видеть в зеркале. Это лицо было старым, иссохшим, старческим. Кожа была синей, как у утопленника, вытащенного из проруби. Глаза тёмные, без единого блика, смотрели прямо на него, не мигая.
Ванятка понял, что смотрит не на призрака и не на духа. Он смотрел на того, кто займёт его место, если он ошибётся, если не будет беречь этот дом, если погасит в нём жизнь. Старясь не издать ни звука, он шагнул назад - раз, два, три и, не выдержав напряжения, бросился в комнату со всех ног. Прыгнул в кровать, укрылся с головой.
Утром лишняя миска была пуста. Даже донышко выскребли до блеска, как обычно вылизывает собака. Но рядом с ней лежали две деревянные ложки. Одна та, что оставляла вечером бабка. Вторая совершенно новая, но вся в глубоких царапинах, будто её грызли. На её черенке застыл иней, не таявший даже в тепле.
Бабушка Аглая долго смотрела на них. Она не плакала, не кричала. Лишь перекрестилась мелко, часто, как крестятся, когда видят страшное знамение. Потом повернулась к Ванятке, который стоял бледный, с тёмными кругами под глазами, и сказала голосом, в котором не было ни капли стариковской мягкости:
- Ты видел его. Он теперь знает, что ты знаешь. Поэтому запомни: никогда не считай людей за этим столом. Никогда не считай их, когда садишься есть. Потому что он всегда будет сидеть рядом с тобой, чтобы занять твоё место.
С тех пор Ванятка не мог спокойно смотреть на стол. Он всегда чувствовал на себе холодный взгляд, даже когда за столом сидели родственники, смеялись и спорили. И каждые Святки, когда бабушка ставила лишнюю миску, он ставил рядом и вторую. Потому что теперь он знал: в этом доме всегда живёт тот, кто ждёт.
Как вы думаете, кого увидел мальчик: свою судьбу, дух дома или того, кто должен был занять его место?
