— Последняя? — Ася взяла кулёк и заглянула внутрь. Черешни было много, тёмно-бордовой, почти чёрной, каждая ягода блестела на солнце.
— Ну да. Август кончается.
Август кончается. Эта фраза повисла в воздухе, и Ася вдруг перестала болтать ногами. Август кончался — а вместе с ним кончалось лето. Их лето. Их общее лето, которое они провели вместе, как и все предыдущие.
— Ты чего? — Яна плюхнулась на соседние качели, и они заскрипели в унисон.
— Ничего, — Ася сунула черешню в рот. — Просто... ты уезжаешь через неделю.
Яна ничего не ответила. Она тоже взяла черешню, и они сидели молча, сплёвывая косточки в траву. Косточки падали с тихим стуком, как будто отсчитывали оставшиеся дни.
— Это же не навсегда, — сказала наконец Яна. — Ну, я уеду, но мы же будем писать. Письма — это почти как разговаривать. Только на бумаге.
— Почти, — повторила Ася.
— Честное слово, — Яна повернулась к ней всем корпусом, и качели жалобно скрипнули. — Каждую неделю. Ты мне — я тебе. Я тебе всё-всё опишу: какая там школа, какие машины, как люди одеваются. Я даже нарисую! Знаешь, как я рисую?
Ася знала. Яна рисовала смешно и подробно: человечки с длинными руками, дома с кривыми окнами, машины с огромными колёсами. На полях тетрадей, на салфетках, на старых конвертах — везде, где можно было оставить след.
— Ладно, — сказала Ася, и губы сами растянулись в улыбку. — Только ты пиши первая. А то я не знаю адреса.
— Я напишу! — Яна вскочила с качелей и протянула Асе руку. — Пойдём, я тебе покажу одну штуку.
Они пробрались через кусты сирени к старой беседке, где Яна устроила себе «штаб». На кривом столике лежали фломастеры, обрывки бумаги и толстая тетрадь с надписью «Наша энциклопедия». Они вели её с первого класса: записывали туда всё, что казалось важным. Рецепт мыльных пузырей. Самые смешные прозвища учителей. Секретный язык из перевёрнутых слов, который никто, кроме них, не понимал.
— Вот, — Яна открыла тетрадь на чистой странице. — Давай напишем обещание.
— Что будем писать друг другу. Что бы ни случилось. Даже если далеко. Даже если долго.
Яна взяла фломастер и крупными буквами вывела: «ОБЕЩАНИЕ». Потом подумала и добавила: «Свет в дорогу».
— Это что значит? — спросила Ася.
— Ну, есть такое пожелание у шофёров. Или у моряков. Когда кто-то уезжает, ему говорят: «Свет в дорогу». Чтобы путь был ясный и чтобы вернулся.
— Ты же не вернёшься, — тихо сказала Ася.
Яна замерла с фломастером в руке.
— Ну... может, когда-нибудь. В гости. Или ты к нам приедешь. Германия — это не край света.
— Не край, — согласилась Ася.
Она взяла другой фломастер и под строчкой «Свет в дорогу» нарисовала два смешных человечка с длинными руками. Один повыше — Яна. Другой поменьше — Ася. Они держались за руки, и от них в разные стороны расходились лучики, как от маленьких солнц.
— Вот, — сказала Ася. — Это мы. Светимся.
Яна засмеялась. Смех у неё был такой, что хотелось смеяться в ответ.
— Светимся! — повторила она. — Так и запишем.
Вечером Ася шла домой и думала: неделя — это много или мало? Семь дней. Семь раз проснуться, семь раз позавтракать, семь раз встретиться с Яной на этих качелях. А потом — всё. Поезд, перрон, белый конверт, который Яна уже приготовила, но пока не показывала.
Дома она достала из ящика стола свою старую записную книжку и на чистой странице написала:
«Свет в дорогу — это чтобы вернуться. Я буду ждать».
И сама не заметила, как нарисовала на полях две маленькие фигурки, держащиеся за руки.
В день отъезда небо было низкое, серое, будто и оно решило, что сегодня не до солнца.
Ася стояла на перроне и мёрзла, хотя по календарю был ещё август. Ветер задувал под тонкую кофту, и мама сказала бы: «Надела бы что потеплее, не лето уже». Но Ася не думала о кофте. Она смотрела на поезд — огромный, железный, равнодушный, — и не могла поверить, что сейчас он увезёт Яну.
Вокзал гудел. Люди тащили чемоданы, обнимались, плакали, смеялись слишком громко. Пахло дизелем, горячим металлом и чьими-то духами. Где-то играла музыка из привокзального киоска — старая песня, которую Ася не знала, но которая почему-то казалась очень подходящей для этого момента.
Яна вынырнула из толпы, таща за собой рюкзак, который был больше неё самой. Коса растрепалась ещё сильнее обычного, на щеке — след от фломастера (видимо, в последний момент что-то рисовала). Она бросилась к Асе, и они обнялись.
— Ты чего дрожишь? — спросила Яна, отстранившись и заглядывая Асе в лицо.
— Холодно, — соврала Ася.
На самом деле дрожала она не от холода. А от непонятного, тянущего чувства, которое поселилось в груди ещё вчера и теперь разрасталось, как тень. Яна уезжает. Вот прямо сейчас. Через пять минут. Через три.
— Я тебе тут кое-что, — Яна сунула руку в карман и достала белый конверт. Обычный, бумажный, чуть помятый. На лицевой стороне было написано: «Асе. Открыть, когда вернёшься домой».
— Что там? — спросила Ася.
— Откроешь — узнаешь, — Яна улыбнулась, но глаза у неё были серьёзные. — Только дома. Честное слово?
— Честное слово, — эхом повторила Ася.
Проводница объявила посадку. Янины родители уже стояли в тамбуре и махали рукой. Яна подхватила рюкзак, сделала шаг к поезду и вдруг обернулась:
— Пиши мне! Я первая напишу, как только приедем. Обещаю!
Яна запрыгнула на ступеньку. Поезд дёрнулся, загудел и начал медленно отползать от перрона. Ася стояла и смотрела, как вагоны проплывают мимо, как в одном из окон мелькает знакомая коса, как Яна прижимает ладонь к стеклу — то ли прощается, то ли что-то говорит.
Поезд ускорился и скрылся за поворотом. Перрон опустел. Ветер подхватил с асфальта обрывок фантика и понёс вдоль путей. Ася стояла, сжимая в руке белый конверт, и чувствовала, что внутри что-то обрывается. Тонкое, как нитка, на которую нанизаны бусины.
Дома она первым делом заперлась в своей комнате. Села на кровать, достала конверт и осторожно, чтобы не порвать, вскрыла. Внутри лежало две вещи.
Первая — фотография. Та самая, которую они сделали месяц назад в старом парке. Фотограф на аллее снимал прохожих, и они ради смеха встали перед камерой. На снимке они обе улыбаются, Яна на полголовы выше, Ася щурится от солнца, а на заднем плане — старый фонтан, в котором давно нет воды.
Вторая — записка, сложенная вчетверо. Ася развернула её и прочла:
«Свет в дорогу, Аська. Это не навсегда. Я тебе напишу. Сначала часто, потом, может, реже, но ты не думай, что я забыла. Просто будет жизнь, и она закружит, как карусель. Но на этой карусели ты всегда будешь сидеть на соседней лошадке. Я так решила. Яна. P.S. Фотографию береги. Это доказательство, что мы были. А значит — есть».
Ася перечитала записку три раза. Потом посмотрела на фотографию. Потом снова на записку. И заплакала.
Она плакала недолго — несколько слезинок, которые сами скатились по щекам и упали на фотографию. Ася быстро вытерла их рукавом и положила снимок на подоконник. Потом подумала, взяла записную книжку и написала:
«Яна уехала. Я буду ждать письма. Она обещала».
Вечером мама зашла в комнату и, увидев заплаканное лицо, ничего не спросила. Только села рядом и погладила Асю по голове. И от этого простого жеста стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но уже легче.
Ночью Ася долго не могла заснуть. Она смотрела на тёмный потолок и представляла, как поезд мчится сквозь ночь, увозя Яну всё дальше и дальше. В другую страну. В другую жизнь.
И только одно утешало: Яна обещала написать первой.
Первое письмо пришло через две недели.
Ася уже извелась. Она проверяла почтовый ящик каждый день, иногда по два раза — утром перед школой и вечером, возвращаясь домой. Ящик был старый, железный, с погнутым уголком и тугой дверцей, которая открывалась с противным скрежетом. Каждый раз, запуская руку внутрь, Ася задерживала дыхание. И каждый раз, кроме газет и квитанций, ничего не находила.
— Ну что ты его дёргаешь? — говорила мама с крыльца. — Придёт письмо — я тебе скажу.
— Ты не понимаешь, — бормотала Ася и снова лезла в ящик.
Мама не понимала. Никто не понимал. Потому что никто, кроме Аси, не ждал весточки из другого мира. Из Германии, которая казалась Асе чем-то вроде другой планеты — далёкой, красивой, непонятной. Там теперь жила Яна. И молчание оттуда было невыносимым.
И вот, в пятницу, когда Ася уже почти перестала надеяться, в ящике что-то белело. Письмо. Настоящее, бумажное, с иностранными марками и неровными буквами на конверте.
Ася схватила его и побежала в дом, даже не закрыв за собой калитку.
Письмо было длинное, на четырёх листах, исписанных знакомым почерком — чуть скачущим, с завитушками. Яна писала про дорогу: «Ехали два дня, я спала на верхней полке и боялась упасть». Про новый дом: «Он похож на пряничный домик из сказки, только серый». Про школу: «Здесь никто не знает русский, и я пока молчу, как рыба, но уже выучила три слова: "данке", "битте" и "айс". Айс — это мороженое, представляешь?».
На полях были рисунки: смешной человечек с чемоданом, пряничный домик с кривыми окошками, машина с круглыми фарами и надписью «Мерседес». И в самом конце — приписка:
«Аська, я скучаю. Здесь всё чужое, и даже небо другого цвета. Но я помню наш уговор. Пиши мне скорее, хочу знать всё-всё про тебя. Твоя Яна».
Ася перечитала письмо три раза подряд. Потом села и стала писать ответ — в тот же вечер, при свете настольной лампы, на листочках, вырванных из той самой записной книжки. Она писала долго, старательно, описывала всё: про новую учительницу по географии, которая смешно чихает, про старые качели в саду (всё ещё скрипят), про то, что вишня в этом году кончилась, но зато поспели яблоки.
И в конце тоже оставила приписку:
«Я жду твоих писем. Рассказывай всё, даже самое глупое. Твоя Ася».
Так началась их переписка.
Сначала письма шли часто. Яна отвечала почти сразу, и Ася едва успевала прочитать одно, как уже садилась за следующее. Она выучила наизусть расписание почты: когда приходит поезд с заграничной корреспонденцией, когда сортируют письма, когда развозят по ящикам. Подружилась с почтальоншей, тётей Светой, которая теперь при виде Аси улыбалась и ещё издалека кричала: «Есть тебе весточка, беги!».
В этих письмах была целая жизнь. Яна описывала Германию в деталях: как выглядит их улица, как пахнет в булочной, какие там машины (и обязательно рисовала их на полях — с круглыми фарами, с квадратными, с блестящими колёсами). Ася рассказывала про своё: про школу, про новые книжки, про то, что научилась печь блины (первый блин вышел комом, но папа всё равно съел). Они продолжали свою «Энциклопедию», только теперь на расстоянии.
Но где-то через полгода письма стали приходить реже.
Сначала — раз в две недели вместо одной. Потом — раз в месяц. Ответы становились короче: не четыре листа, а два. Не два, а половинка. Яна всё ещё писала, но в её строчках появилось что-то новое — спешка, что ли. Как будто она торопилась, как будто не успевала, как будто писем стало слишком много, а времени — слишком мало.
Ася не обижалась. Она понимала: у Яны новая жизнь. Новые друзья, новая школа, новый язык, который она наконец выучила и теперь говорила на нём свободно. Но внутри поселился маленький холодок.
Однажды она написала Яне три письма подряд и не получила ответа ни на одно.
Тогда Ася впервые полезла в энциклопедию и прочитала слова́, написанные ещё там, в старом саду: «Что бы ни случилось. Даже если далеко. Даже если долго».
Она закрыла книгу и долго сидела, глядя в окно. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как по щекам.
Но плакать Ася себе не разрешила.
Тишина — странная вещь. Когда ты ждёшь, она обретает вес.
Сначала Ася ждала. Считала дни, отмечала в календаре даты, когда пришло прошлое письмо, прикидывала, когда должно прийти следующее. Неделя — рано, письма из Германии идут долго. Две недели — наверное, уже пора. Три недели — может, Яна заболела или уехала на каникулы. Месяц — тут даже Асиного оптимизма перестало хватать.
Она всё ещё проверяла ящик. Но теперь уже не так радостно, как раньше. Подходила медленнее, открывала без замирания сердца. Тётя Света, почтальонша, заметила это первой.
— Что, Ась, опять пусто?
— Пусто, — отвечала Ася и старалась, чтобы голос звучал ровно.
— Не переживай, — говорила тётя Света, поправляя сумку на плече. — Заграничная почта — она такая: то густо, то пусто. Придёт ещё твоё письмецо, вот увидишь.
Ася кивала и уходила в дом, чтобы не расплакаться прямо на крыльце.
Прошёл сентябрь — школа, новые учителя, запах астр и мокрого асфальта. Прошёл октябрь — золотые листья под ногами, первый иней на траве по утрам. Наступил ноябрь — серый, слякотный, с низким небом и дождями, которые зарядили на целую неделю.
Ася перестала бегать к ящику. Она всё ещё открывала его, но теперь — без надежды, просто по привычке. Как будто выполняла какой-то ритуал, смысл которого давно забылся.
Самым трудным было не само молчание. Самым трудным было непонимание.
Почему Яна замолчала? Что случилось? Может быть, она заболела? Может быть, потеряла Асин адрес? Может быть, просто забыла? А может быть — и эта мысль была самой горькой — Ася сделала что-то не так? Написала что-то обидное? Надоела своими длинными письмами? Яна прочитала и подумала: «Ну вот, опять эта Аська со своими глупостями», — и отложила письмо в сторону, и больше не вспоминала о нём?
Ася лежала ночами и перебирала в памяти каждое своё письмо. Может, не надо было так много рассказывать про школу? Может, Яне скучно читать про одноклассников, которых она никогда не знала? Может, надо было писать короче, реже, меньше? Но она же обещала — что бы ни случилось, даже если далеко, даже если долго. Она же сама это придумала!
— Ты сама это придумала, — прошептала Ася в темноту.
И от этой мысли стало ещё горше.
Однажды вечером, когда мама была на кухне, Ася достала из ящика стола конверт. Тот самый, белый, с надписью «Асе. Открыть, когда вернёшься домой». Она перечитала Янину записку — в сотый раз, наверное. «Это не навсегда». «Я тебе напишу». «Ты всегда будешь сидеть на соседней лошадке».
Ася положила записку обратно. Потом достала фотографию. Две девочки у старого фонтана — одна высокая, с растрёпанной косой, другая поменьше, щурится от солнца. Они держатся за руки и смеются. Ася долго смотрела на снимок, а потом сделала то, чего сама от себя не ожидала.
Она перевернула фотографию лицом вниз.
Просто не могла больше смотреть.
В этот вечер мама вошла в комнату без стука — что было на неё не похоже. Ася сидела на кровати, поджав ноги к подбородку, и смотрела в одну точку на стене. Фотография лежала на столе лицом вниз.
— Ась, — мама села рядом. — Ты какая-то сама не своя в последнее время.
— От Яны давно писем нет? — спросила мама. Она не знала точно, но догадывалась. Мамы всегда догадываются.
— Давно, — сказала Ася тихо. — Очень давно. Я уже не жду.
Мама ничего не ответила. Она просто положила руку Асе на плечо, и они сидели так молча несколько минут. За окном моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь.
— Знаешь, — сказала мама наконец, — когда мне было столько же лет, сколько тебе, у меня тоже была подруга. Лучшая. Мы дружили с детского сада, а потом она переехала в другой город. Мы тоже писали друг другу, а потом... перестали. И я долго думала: это я виновата? Может, я что-то сделала не так?
— И что? — спросила Ася, не поднимая глаз.
— А ничего. Жизнь, Ась. Иногда дороги расходятся не потому, что кто-то виноват. А просто потому, что так бывает. Это не делает дружбу ненастоящей. Она была настоящей. Просто она закончилась.
Ася молчала. Мама погладила её по голове — тем самым простым, знакомым с детства жестом, — и встала.
— Я там чай заварила. С мятой. Приходи, попьём.
Ася ещё немного посидела в темноте. Потом подошла к столу, взяла фотографию и снова перевернула её лицом вверх. Две девочки у фонтана всё так же улыбались. Им было всё равно, что случилось потом. Они просто были. И это было правдой, которую никто не мог отменить.
Ася положила снимок в ящик стола — не лицом вниз, а просто убрала. И пошла на кухню пить чай.
