«Ну, пива покушать — это лучше, чем пердеж послушать. Так, вроде шестая банка, а возьму-ка сразу три».

Только Женя приземлился в кресло — блимк.

«Привет, сынок. Со связью целый день что-то. В лобби только и ловит. Спать уже ложусь, подгорела что-то сегодня. Папе передай, что люблю его, жалко, что он не поехал. Сегодня вот на рыбалку возили».

Нина Викторовна отбросила телефон. Прижала к себе кучерявую голову Ахмета, старательно работающего у нее между ног, и со стонами предвкушала, что турецкая рыбалка продлится до утра и она обязательно позже подарит этому мускулистому мальчишке ключи от заднего хода. Ее недоласканное тело жаждало настоящей — чистой, но жаркой любви, которую они сейчас взаимно испытывали.

Женя с нежностью прочитал сообщение любимой мамы и, хлюпая пивом, отправился в комментарии — доказывать мерзким обиженкам свою правильную точку зрения.

У калитки

К шести часам пошёл дождь.

Я вынесла миску с водой. Собака приподняла голову, но не двинулась. Она была чуть выше моего колена, серо-палевая, с белым пятном на груди. Одно ухо стояло, второе сгибалось посередине и никак не желало выпрямляться. Над глазом темнела засохшая кровь. Я придвинула миску и отошла. Тогда она доползла до воды.

Сосед открыл не сразу. Я спросила, что он собирается делать с собакой. Он посмотрел на неё поверх моего плеча, будто только теперь заметил.

— Забирай. У меня её больше нет.

Дверь захлопнулась. Собака подняла голову на знакомый звук и попробовала встать.

Я позвала женщину из дома напротив. Зоя Ивановна принесла старое покрывало, мы осторожно уложили на него собаку и отнесли в её машину. Пока я устраивала покрывало на заднем сиденье, та пыталась повернуть голову к калитке. Даже когда Зоя Ивановна завела двигатель.

В клинике ветеринар сначала занялся лапой. Она сильно распухла, собака вздрагивала от прикосновения. Проверили раны, сделали снимок: кости целы, повреждены мягкие ткани. Из-за удара по боку врач осмотрел и живот. Срочного вмешательства не потребовалось, но он велел следить за состоянием, приехать на повторный приём и не ждать его, если собака ослабеет или начнётся рвота.

Пока её уводили на обработку ран, я осталась в приёмной с мокрым покрывалом на коленях. С него капало на ботинки. Напротив висел плакат о прививках; я прочла одну и ту же строчку раз пять, так и не запомнив. Потом ветеринар вынес назначения, и мне пришлось попросить его повторить, когда давать лекарство.

В карточке требовалась кличка. Я не знала её.

Дом я купила в начале зимы. После развода мы с дочерью долго жили вдвоём в городской квартире. Когда она съехала, мне захотелось места, где можно выйти утром во двор, не встречая сразу десяток людей у лифта. Я продала квартиру и перебралась сюда. Дочь жила в соседнем районе, навещала меня, но в доме я была одна. До этой весны мне это нравилось.

Собак я никогда не держала. По дороге из клиники дочь позвонила узнать, как дела. Я рассказала про соседскую собаку, ожидая, что она обрадуется. Дочь спросила, кто будет сидеть с ней, пока я на работе, и хватит ли мне денег на дальнейшее лечение. Я ответила резче, чем она заслужила. Потом всё-таки договорилась с Зоей Ивановной: она обещала заглядывать днём, пока собаке трудно ходить.

На кухне я постелила покрывало у стены. Собака обошла его, прихрамывая, и легла возле входной двери. Пришлось перенести постель туда. Старый коврик под дверью пах сыростью и уличной пылью. Я убрала его, но собака ещё долго обнюхивала то место.

Ела она только в моё отсутствие. Первые два дня я ставила миску и уходила в комнату. На третий вернулась за телефоном слишком рано: собака замерла над едой с таким видом, словно я застала её за кражей. Вечером я начала предупреждать её из коридора, что захожу. Произносила какую-нибудь ерунду про чайник или забытые ключи. Мне самой это казалось нелепым, зато она успевала увидеть меня до того, как я оказывалась рядом.

Однажды я потянулась за солью на верхнюю полку. Собака вжалась в пол, оттолкнув миску. Мне пришлось так и стоять с поднятой рукой. После я стала доставать нужное из шкафчика, пока она была в другой комнате. Не всегда получалось помнить об этом заранее.

Первые короткие прогулки разрешили через несколько недель. Я купила мягкий ошейник и повела собаку до пустого участка в конце улицы. Она шла медленно, старательно ставя больную лапу. На обратном пути вдруг потянула меня к соседскому дому.

Там она остановилась у калитки и стала смотреть на крыльцо. Я подождала, потом осторожно позвала её домой. Собака сделала несколько шагов за мной и оглянулась. Я позволила ей постоять ещё немного: лапа уже начинала уставать, а тащить её волоком я не собиралась.

На следующий день повторилось то же самое. И через день.

От моего дома до соседского было всего несколько десятков шагов. Я начала выбирать другую сторону улицы, но собака знала, где мы находимся. Улавливала запах или звук, которого я не замечала, замедлялась и искала глазами ворота. Дома она уже принимала лекарство из моей руки, позволяла вытирать лапы, вечером ложилась возле стула, на котором я сидела. А на прогулке всё ещё стремилась туда.

Как-то я не выдержала и сказала ей, что этот человек её выгнал. Голос прозвучал почти обиженно. Собака не обернулась — да и не могла понять, чего я от неё требую. До дома мы дошли молча.

Имя Таи

В выходной Зоя Ивановна зашла вернуть контейнер и увидела, как собака лежит у кухонной двери.

— Это Тая, — сказала она. — Надина собака.

Я знала, что у соседа умерла жена. Саму Надю не застала: она скончалась прошлой осенью, за несколько месяцев до моего переезда. Зоя Ивановна рассказала, как Надя выходила с Таей в огород, возила её на прививки и каждый вечер расчёсывала у крыльца. У собаки густая шерсть за ушами сваливалась в комки; Надя терпеливо разбирала их пальцами. Муж, Пётр, тогда иногда гулял с ними. После похорон стал пить всё чаще. Зоя Ивановна слышала, как он кричал на собаку, но до того утра не видела, чтобы он бил её.

Тая всё это время лежала у двери. На имя она подняла своё согнутое ухо.

Когда Зоя Ивановна ушла, я долго смотрела через окно на соседскую калитку. Тая жила за ней несколько лет. Там каждый вечер возвращалась с работы Надя; там её кормили, расчёсывали, укладывали спать. Потом Нади не стало. Я понятия не имела, чего Тая ждёт теперь. Может, Нади. Может, той прежней жизни, которая когда-то помещалась за воротами. Мне стало стыдно за свою обиду: я-то прожила с ней меньше месяца.

Стыд, впрочем, не сделал меня добрее навсегда. В следующий раз у ворот она снова отказалась идти, и я опять разозлилась. Подождала, пока остыну, присела и ослабила поводок. Тая понюхала щель под калиткой. Через несколько минут мы пошли домой.

В мае дочь привезла мне складную лежанку. Мы долго выбирали для неё место. Возле кухни Тая следила за каждым моим шагом и почти не спала; в гостиной ложилась, но ночью уходила обратно к двери. В конце концов лежанка осталась в коридоре, где ей было спокойнее. Дочь усмехнулась, что мы подстраиваем дом под собаку. Я уже открыла рот возразить, а потом увидела, как Тая, покружив, впервые легла на новую подстилку.

К июню она заметно окрепла. Отёк спал, прогулки стали длиннее. У неё обнаружились собственные вкусы: сухой корм ела неохотно, зато однажды выпросила у меня кусочек сырой моркови и хрустела им так громко, что я вышла из комнаты посмотреть, не разгрызла ли она что-нибудь нужное. Когда я чистила морковь для супа, Тая теперь являлась на кухню раньше, чем закипала вода.

Поздними вечерами я брала чай на крыльцо. Из соседского сада иногда доносился голос Петра. Тая поднимала голову. Порой снова начинала скулить, порой укладывалась обратно. Я тоже прислушивалась, хотя убеждала себя, что мне нет до него дела.

Однажды мы столкнулись с ним на улице. Он был трезв, нёс пакет из магазина. Увидел собаку и окликнул её по имени.

Тая потянулась вперёд. Пётр нагнулся, но, когда поднял руку, чтобы поставить пакет на забор, она припала к земле. Так и осталась между нами: хвост чуть двигался, а лапы были согнуты, готовые отскочить. Пётр выпрямился и ушёл.

Вечером Тая несколько раз подходила к двери. Я отложила ужин и села рядом на полу. Она не просилась ко мне; через какое-то время просто легла, прислонившись боком к моей ноге. Я боялась пошевелиться, пока нога не затекла.

После той встречи я перестала угадывать по каждому её движению, кого она любит больше. По дороге мимо старого дома она ещё замедлялась. Зато утром встречала меня у кухни и сама совала нос под ладонь. Мне хватало того, что происходило у нас дома. Не каждый день, правда. Иногда снова было обидно.

Ночная тревога

В конце июля стояла жара. Трава вдоль заборов высохла, на улице пахло пылью и дымом: кто-нибудь почти каждый вечер жёг ветки. Я закрывала перед сном окно спальни. Тая спала в коридоре. Кухонная дверь выходила в задний двор; там у меня хранились сапоги для огорода, и перед сном я обычно проверяла, заперта ли она.

В ту ночь меня разбудил не лай, а настойчивое царапанье. Я лежала несколько секунд, пытаясь понять, где нахожусь. Тая никогда не трогала дверь спальни. Я позвала её, не вставая. Царапанье прекратилось, потом она ударила по двери всем телом и залаяла.

Открыв, я увидела дым под потолком коридора. Он тянулся со стороны входа. Через маленькое окно у крыльца пробивалось оранжевое зарево.

Я пошла к входной двери за обувью и закашлялась. Тая уже стояла у кухни. Только тогда я вспомнила про задний выход. Схватила телефон с тумбочки, ключи с полки и побежала за ней. Замок на кухонной двери повернулся не сразу. На улице я вдохнула полной грудью — и снова закашлялась.

Горел соседский сарай. Пламя шло по сухому забору к моему деревянному навесу. Пока я набирала номер пожарных, от навеса отвалилась доска и упала возле тех самых огородных сапог, оставленных у двери.

Диспетчер спросила, находится ли кто-нибудь в соседском доме. Я посмотрела на тёмные окна Петра. Мне вспомнилась Тая у калитки с разбитой мордой. Я задержалась с ответом так надолго, что вопрос повторили. Потом сказала: да, хозяин, вероятно, спит внутри.

Тая тем временем побежала вдоль забора. Ошейник был на ней, а поводок остался дома. У ворот Петра она остановилась. Я позвала её с дороги, куда уже отошла от огня. Она не двигалась. Я крикнула ещё раз и увидела, как она поворачивает ко мне голову. Между нами падали на землю горящие щепки. Тая обошла их по краю и прибежала ко мне.

Мы ждали пожарных через дорогу. Я держала её за ошейник обеими руками. Он был уже старым, мягким от постоянной носки. Тая следила за калиткой. Я тоже смотрела туда, пока из дома не вывели Петра.

Он был жив. Его усадили подальше от дыма; он спорил с теми, кто пытался ему помочь. Я не подошла. Наутро узнала, что моё крыльцо и часть навеса сгорели, а в спальне, где я спала за закрытой дверью, потолок почернел от дыма.

После пожара

Первую ночь мы провели у Зои Ивановны. Она постелила Тае у порога. Сама я лежала на диване и всякий раз, проснувшись, выходила в коридор. Собака поднимала голову, ждала, пока я постою рядом, и снова укладывалась. После третьего раза Зоя Ивановна велела мне оставить дверь комнаты открытой, чтобы мы наконец дали друг другу поспать.

На следующий день я показала Таю ветеринару из-за дыма. Меня тоже осмотрели в больнице. Серьёзных последствий у нас не нашли, но ещё несколько дней от запаха гари меня начинало тошнить, а Тая пугалась стука рабочих. Причину пожара я не знала. Называть Петра виноватым только потому, что он часто пил, не стала.

Ремонт занял почти три недели. Кухонная дверь была повреждена, я заменила её. Тая наблюдала за рабочими из коридора. Если кто-то громко ронял доску, уходила на свою подстилку. Я больше не звала её немедленно выйти: подметала опилки, ставила чайник, давала ей время оглядеться. Потом она приходила сама, обычно когда слышала, что я чищу овощи.

Пётр появился у своего дома через несколько дней после пожара. Разбирал обгоревший сарай, складывал доски. Как-то утром мы с Таей проходили мимо, и он снова её окликнул.

Она остановилась. Я тоже. Мне хотелось пойти быстрее, но поводок оставался свободным. Тая посмотрела на него, потом обнюхала край дороги и двинулась дальше. Я не знала, решила ли она что-нибудь в ту минуту. Дома она долго спала после прогулки, а вечером, услышав его голос за забором, всё-таки насторожилась.

Так продолжалось ещё какое-то время. После пожара я сама плохо спала и прислушивалась к каждому звуку во дворе. Тая иногда задерживалась возле прежних ворот. Мы обе вздрагивали чаще, чем до той ночи; просто поводов у каждой были свои.

В сентябре дочь приехала помочь убрать последние вещи, сложенные после ремонта в гостиной. Мы таскали коробки, Тая ходила за нами и путалась под ногами. Дочь спросила, когда собака перестала смотреть на соседский дом. Я хотела ответить, что недавно, но поняла: не помню. В какой-то день это просто произошло без моего участия.

Вечером мы вышли гулять. У ворот Петра звякнула калитка. Тая подняла своё согнутое ухо, постояла секунду и повела меня к пустому участку. Там, возле старой яблони, она всегда подолгу проверяла норы в траве.

Я остановилась рядом. Из соседского дома больше никто её не звал. Тая обнюхала землю, чихнула и пошла дальше, а я поспешила за ней, пока поводок не натянулся.

Эту историю можно послушать в VK Видео:

Слушайте эту и другие истории подряд в плейлисте: https://rutube.ru/plst/1835484

Хозяин заметил, что она изменилась, и как-то спросил: «Что-то ты притихла, всё нормально?». А она не могла объяснить, что её радость — это и есть тот самый громкий лай. Постепенно её начали накрывать совсем хмурые мысли.

В итоге собака решила уйти. Совсем. Чтобы и этих слов больше не слышать, и хозяина своим унылым видом не грузить. Ушла на войну по контракту и погибла в первом же штурме. Хозяину потом пришли выплаты за её гибель.

А потом собака проснулась… и подумала: а может, реально уйти на войну?

Текст мой, поправки нейросеть...