Он швырнул на стеклянный прилавок скомканную тысячную купюру. От резкого движения связка деревянных брелоков сорвалась с крючка и с треском осыпалась на пол.
Лена так сильно сжала в руках глиняную свистульку, что побелели костяшки пальцев.
— Вы только что наврали туристам про год постройки этого здания, — ровным голосом произнесла она. — И про купца Баринова. Он не запирал жену в подвале.
Глеб картинно закатил глаза. Он поправил воротник дорогого итальянского поло. От него удушливо пахло тяжелым нишевым парфюмом, перебивающим привычный запах бересты и книжной пыли в сувенирной лавке.
— Да кому нужна твоя пыльная правда? — искренне возмутился экскурсовод.
Он наклонился через прилавок, вторгаясь в личное пространство Лены.
— Люди приехали из мегаполиса. Они устали от пробок и офисов! Они хотят шоу, мистики, призраков, понимаешь? Я продаю им эмоции. Они платят по пятнадцать тысяч за индивидуальную экскурсию. Я двигаю экономику этого захолустья!
— Вы очерняете историю, — Лена пробила чек и положила сдачу на монетницу.
— Я делаю этот город интересным! — парировал Глеб. — А ты просто подаешь брелоки. Так что молчи и радуйся, что я вообще привожу к тебе клиентов.
Он забрал пакет с сувенирами и размашистым шагом вышел на брусчатку. В дверях звякнул медный колокольчик.
Лена молча присела на корточки. Она начала собирать рассыпанные деревянные брелоки. Ей было сорок восемь лет. У нее была строгая седая прядь в темных волосах и зарплата в тридцать две тысячи рублей. Местные гиды давно привыкли считать ее просто молчаливой функцией при кассе. Никто из них не вглядывался в ее уставшее лицо.
Спустя три дня напряжение только выросло.
Туристический сезон набирал обороты. По улицам старого центра текли ручьи приезжих с фотоаппаратами. Глеб водил по три группы в день. Его голос, усиленный портативным микрофоном, разносился над площадью.
Каждый раз, проходя мимо лавки, он рассказывал новую небылицу. В понедельник купеческий особняк девятнадцатого века превратился в тайную масонскую ложу. Во вторник выяснилось, что под брусчаткой зарыты сокровища разбойников.
Лена стирала пыль со стеклянных витрин и слушала этот бред через открытое окно.
Ближе к вечеру телефон в кармане ее фартука коротко завибрировал.
Завтра привезу випов. Спрячь свой дешевый ширпотреб. Улыбайся шире. С тебя 40 процентов от продаж моей группы. Иначе поведу их в соседний магазин. — 21:15
Лена долго смотрела на светящийся экран. В магазине пахло теплым воском от декоративных свечей. Старый холодильник с напитками монотонно гудел в углу.
Она не стала отвечать. Утром следующего дня Глеб вошел в лавку первым. За его спиной маячили двое мужчин в дорогих костюмах не по погоде.
— А вот и местный колорит! — громко заявил Глеб, указывая на Лену. — Девушка, организуйте нашим гостям что-нибудь эксклюзивное.
Мужчины брезгливо осматривали полки. Один из них, с массивными часами на запястье, остановился у стенда с краеведческой литературой.
— Скучновато у вас тут, — протянул гость. — А где та самая знаменитая нагайка, которой местный губернатор крестьян сек? Вы же рассказывали, Глеб?
Глеб самодовольно кивнул.
— Да, Илья Борисович. Губернатор Корф был садистом редкостным. В тысяча восемьсот десятом году он на этой самой площади приказал запороть до смерти тридцать человек за неуплату податей. Прямо на этом месте кровь текла рекой.
Илья Борисович хмыкнул, доставая толстый бумажник.
— Люблю такие жесткие истории. Сразу чувствуется дух времени.
Лена медленно закрыла кассовый ящик. Звук захлопнувшегося металла прозвучал неожиданно резко.
— Барон Корф никогда не был садистом, — произнесла Лена.
Голос звучал тихо, но отчетливо. Глеб замер. Его идеальная улыбка дрогнула.
— Лена, иди пробивай магниты, — сквозь зубы процедил он.
Но она не сдвинулась с места.
— Более того, барон Корф был назначен губернатором только в тысяча восемьсот четырнадцатом году, — продолжила она, глядя прямо в глаза Илье Борисовичу. — До этого он воевал. Он потерял левую руку под Лейпцигом. А в тысяча восемьсот двадцатом году во время холерного бунта он лично отдал свои сбережения на закупку медикаментов. Он спас от смерти половину этого города.
Глеб покраснел. На его шее вздулась вена.
— Не обращайте внимания, Илья Борисович! — быстро заговорил гид, пытаясь загородить Лену спиной. — Местные легенды, сами понимаете. У каждого своя версия.
— Это не легенды, — Лена вышла из-за прилавка.
Она стянула с себя рабочий фартук и аккуратно положила его на стопку путеводителей.
— Это документы областного архива. Фонд номер триста сорок. Опись вторая. Дело семнадцать. Журнал заседаний городской управы.
Илья Борисович убрал бумажник. Он с интересом посмотрел на продавщицу сувениров.
— Вы так хорошо помните номера архивных дел? — спросил он.
— Я обязана их помнить, — спокойно ответила Лена. — Я составляла этот каталог.
Глеб нервно рассмеялся. Звук отбился от сводчатого потолка лавки.
— Кого ты слушаете? — воскликнул он. — Она на кассе сидит! Магнитики по сто рублей продает!
Илья Борисович поднял руку, останавливая гида. Он шагнул к Лене.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Елена Павловна Разумовская, — она расправила плечи. — Кандидат исторических наук. Бывший директор регионального исторического архива. Соавтор полного краеведческого альманаха нашего региона.
В лавке повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном проезжает поливальная машина.
Глеб открыл рот, но не смог издать ни звука. Его взгляд метался между гостем и продавщицей.
— А почему вы… здесь? — Илья Борисович обвел рукой сувенирные полки.
— Два года назад тяжело заболела мама, — жестко ответила Елена Павловна. — Ей требовался круглосуточный уход. Руководящая должность в архиве не предполагала свободного графика. Пришлось уйти. Мамы не стало в марте. А я просто… задержалась на этом месте. Мне нужно было время прийти в себя.
Она повернулась к Глебу. Ее глаза были холодными и прозрачными, как мартовский лед.
Илья Борисович оказался не просто туристом. Он был председателем столичного фонда культурного наследия. Он приехал оценивать целесообразность многомиллионных инвестиций в реконструкцию исторического центра.
В тот день он отменил все дальнейшие экскурсии с Глебом. Вместо этого они с Еленой Павловной два часа просидели в соседнем кафе. Она рисовала ему настоящую карту исторической застройки прямо на салфетках. Она сыпала точными цифрами, датами и фамилиями меценатов девятнадцатого века.
Глеб ждал на улице. Он мерил шагами тротуар, судорожно куря сигарету за сигаретой. Его модные кроссовки нервно скрипели по асфальту.
Когда Илья Борисович уехал, Глеб ворвался обратно в сувенирную лавку.
— Ты что натворила?! — заорал он, с размаху ударив ладонью по стеклу. Витрина угрожающе задребезжала.
Елена Павловна стояла за прилавком. Она спокойно перебирала накладные.
— Вы мне стекло разобьете. Придется вычесть из вашей зарплаты, — невозмутимо заметила она.
— Какой зарплаты?! — голос Глеба сорвался на хрип. — У меня контракт с его фондом слетел! Восемьсот пятьдесят тысяч рублей! На весь сезон! Ты хоть понимаешь, какие это деньги?
— Прекрасно понимаю. Это ровно стоимость новой крыши для приюта купца Морозова, о котором вы сегодня изволили врать.
Глеб схватился за голову. Его идеальная прическа растрепалась.
— Ты сумасшедшая! — выплюнул он. — Сидела тут тише воды, ниже травы. Строила из себя бедную овечку! А теперь решила самоутвердиться за мой счет? Да я тебя уничтожу. Я в мэрии всех знаю.
Елена Павловна подняла на него взгляд.
— В мэрии? — она коротко кивнула. — Отлично. Там как раз заседает аттестационная комиссия при комитете по туризму. Я до сих пор числюсь ее почетным председателем. Просто брала паузу в работе.
Она достала из-под прилавка чистый лист бумаги и черную ручку.
— Вы лишаетесь аккредитации гида на территории области, Глеб Викторович. Официально.
Лицо Глеба побледнело. Самоуверенность слетела с него, как дешевая краска с бракованного сувенира.
— В смысле… лишаюсь? — пролепетал он.
— В прямом, — она быстро начала писать текст заявления на официальном бланке. — За систематическое искажение исторических фактов. За дискредитацию культурного наследия. За вымогательство процентов с местных предпринимателей. Я уже прикрепила скриншоты ваших сообщений.
Глеб тяжело оперся о прилавок. Его пальцы нервно заскользили по стеклу, оставляя влажные следы.
— Леночка… Елена Павловна, — голос Глеба вдруг стал заискивающим, тонким. — Ну зачем вы так? Ну погорячился я. С кем не бывает! Это же просто бизнес. Я же не убил никого!
Она не отрывала глаз от бумаги. Чернила ложились ровными, уверенными строками.
— У меня ипотека, — затараторил Глеб. — Сто двадцать тысяч в месяц! Платить через неделю. Жена на седьмом месяце беременности. У нас двойня! Нам жить не на что будет, если меня лишат лицензии прямо перед сезоном!
Он почти кричал. В его глазах стоял неподдельный животный страх. Он понимал, что без официального бейджа его не пустят ни на один музейный объект в городе. Охрана просто выведет его группу за ворота.
— Елена Павловна, умоляю! — Глеб попытался накрыть ее руку своей, но она брезгливо отдернула кисть. — Я извинюсь перед туристами! Я выучу этот чертов архивный справочник наизусть! Не ломайте мне жизнь! Жена же с ума сойдет от стресса! Вы же сами женщина, вы должны понимать!
Елена Павловна замерла на секунду. Ручка зависла над листом бумаги. В лавке стало невыносимо тихо. С улицы доносился смех проходящих мимо школьников и звон велосипедного клаксона.
Она посмотрела на взмокшее лицо Глеба. На его трясущиеся губы. На золотой перстень, который он нервно крутил на пальце.
— Моя мама умирала три года, — ровно произнесла она. — И все эти три года я смотрела, как такие, как вы, продают наш город на развес. Делают из великой истории дешевый цирк с уродами ради лишней тысячи рублей в кармане.
Она поставила твердую размашистую подпись внизу страницы.
— Идите к жене, Глеб Викторович. Ищите настоящую работу.
— Вы пожалеете об этом! — взвизгнул гид, отшатываясь от прилавка. — Вы стерва, Разумовская! Бессердечная, старая стерва! Вы оставляете моих детей без куска хлеба!
Он пнул мусорную корзину у входа, так что пластик жалобно хрустнул, и вылетел на улицу, громко хлопнув дверью. Колокольчик над входом впал в истерику, заливаясь тонким звоном, и наконец стих.
Елена Павловна осталась одна. Она аккуратно сложила заявление в папку. Затем подошла к витрине.
Она подняла с пола сбитую связку брелоков и педантично повесила ее на место, идеально выравнивая по центру.
Ее руки больше не дрожали. Впереди был тяжелый судебный процесс и долгие разбирательства с комитетом по туризму. Она знала, что половина коллег в отрасли назовет ее безжалостной за то, что она сломала карьеру парню перед рождением детей.
Но ей было все равно. За окном весеннее солнце освещало старую брусчатку, отполированную миллионами шагов.
А как бы вы поступили на ее месте?
Что почитать ещё:
