Случилось это в Афинах, в месяц таргелион, когда жара расплавляет даже мысли, и мудрецы прячутся в тени олив. По городу прошёл слух: некий Теофраст, сын Мнесикла из дема Келы, объявил, что вкусил подлинное яблоко с древа познания добра и зла — не то, о котором повествуют варварские мифы, а самое настоящее, выросшее в саду, что сокрыт от глаз непосвящённых. И будто бы, вкусив его, он обрёл совершенное знание всякого добра и всякого зла, и написал трактат «Универсальная мораль», свиток которого ныне лежит у него под плащом.
Все согласились, и они отправились к дому Теофраста, что стоял на склоне холма, увитого виноградом. Сам Теофраст сидел на каменной скамье в тени старой смоковницы. Он был человеком средних лет, с лицом спокойным, но не высокомерным, и глазами, в которых словно отражалось небо — не синее, а какое-то бесконечно глубокое, цвета разбавленного индиго. Перед ним на низком столике лежал раскрытый свиток, исписанный мелким, но чётким почерком, а рядом — корзина с фигами и кувшин с водой. Увидев гостей, он приветливо кивнул.
— Привет тебе, Теофраст, — начал Сократ, остановившись в двух шагах и опершись на посох. — Вот, пришли к тебе люди, сгорающие от любопытства. Говорят, ты вкусил яблоко познания и оттого знаешь, что есть добро и что есть зло. Не сочтёшь ли ты дерзостью, если я задам тебе несколько вопросов? Ибо я, как известно, только и делаю, что спрашиваю, а сам ничего не знаю.
Теофраст усмехнулся — не насмешливо, а скорее печально.
— Спрашивай, Сократ. Я ждал тебя. Ты ведь, как никто, умеешь спрашивать так, что вопрос обнажает самую суть. Садись и ты, и друзья твои. Фиги, вода — всё к вашим услугам.
Все расселись на траве и камнях. Сократ, по обыкновению, устроился прямо на земле, скрестив ноги.
— Итак, — начал он, — ты говоришь, что познал добро и зло. Но прежде чем говорить о том, что ты познал, позволь спросить: что есть познание? Ибо если я скажу, что познал искусство сапожника, ты спросишь меня, могу ли я сшить сандалии. Если я скажу, что познал астрономию, ты спросишь меня о движении светил. Так вот: что ты можешь, познав добро и зло? Можешь ли ты, например, всегда безошибочно отличить доброе дело от злого?
— Могу, — ответил Теофраст спокойно.
— Тогда скажи мне, — продолжал Сократ, — что есть добро? Я не спрашиваю о примерах добрых дел, вроде помощи другу или жертвы богам, но о самом понятии. Что такое добро само по себе?
Теофраст взял из корзины фигу, но есть не стал, а задумчиво повертел её в пальцах.
— Ты, Сократ, как никто, знаешь, что определить добро непросто. Многие пытались. Одни говорят: добро — это удовольствие. Другие — польза. Третьи — соответствие природе. Но я, вкусив яблоко, увидел всё иначе. Добро — это не вещь и не свойство вещей. Это направление. Представь реку: она течёт к морю. Каждая капля, движущаяся в этом направлении, совершает доброе дело. А та, что застревает в болоте, — злое. Добро есть движение сущего к своему источнику, к единству всего со всем. А зло — это сопротивление этому движению.
— Ты говоришь красиво, — заметил Сократ, почесав подбородок. — Но скажи, это движение к единству — оно присуще всем вещам? Или только душам человеческим?
— Всему сущему, — ответил Теофраст. — Камень, падая к земле, стремится к единству с ней. Дерево, растя к солнцу, стремится к единству со светом. Человек, любя другого, стремится к единству душ. Но только у человека есть выбор: двигаться или сопротивляться. И в этом выборе — корень морали.
— Хорошо, — кивнул Сократ. — Но если добро есть движение к единству, то зло есть движение к разделению. Однако разве не бывает так, что разделение кажется добрым? Например, воин, защищая город, убивает врага. Он разделяет душу врага с телом, но защищает единство города. Где здесь добро, а где зло?
Теофраст посмотрел на Сократа долгим взглядом, словно видя не только лицо, но и мысли.
— Ты, как всегда, попал в самую точку, Сократ. Видишь ли, то, что я назвал движением к единству, не есть простое склеивание. В мироздании есть порядок, лад, гармония. Единство не означает смешение. Оно означает правильное соотношение. Воин, убивая врага, совершает поступок, который можно назвать правильным, если его действие сохраняет более высокий порядок единства — единство его полиса, его семьи, его богов. Но убийство всё равно остаётся злом, хотя и меньшим, чем то зло, которое предотвращается. Иными словами, зло может быть использовано как лекарство, но само по себе оно горько. Вкусив яблоко, я понял, что нет чистого добра и чистого зла в этом мире, кроме как в намерении. Намерение же определяется знанием.
— Значит, ты всё-таки признаёшь, что добро связано со знанием? — оживился Сократ. — Не это ли я всегда говорил: что никто не делает зла по своей воле, а лишь по неведению?
— Да, — сказал Теофраст. — Но разница между нами, Сократ, в том, что ты говорил это как гипотезу, как предположение, а я знаю это точно. Зло — это незнание истинного блага. Но не просто незнание, а незнание своей собственной природы. Человек, не ведающий, что он — часть целого, часть божественного порядка, действует как оторванный лист, гонимый ветром страстей, и причиняет вред себе и другим. Тот же, кто познал себя как часть единства, уже не может творить зло, ибо всякое зло против другого он ощущает как зло против себя.
— Но позволь, — вмешался юный Федон, — значит ли это, что все злодеи — просто невежды? И если их обучить, они станут добродетельными?
Теофраст повернулся к нему и мягко улыбнулся:
— Обучение, друг мой, бывает разное. Можно обучить геометрии, но не добродетели. Знание, о котором я говорю, не приобретается из книг или речей. Оно — плод внутреннего преображения. Яблоко, что я съел, было не просто пищей для ума; оно изменило само моё существо. Я стал иным. И теперь я вижу так же ясно, как ты видишь это солнце, что есть добро. Но словами я могу передать лишь тень этого знания. Поэтому я и написал трактат, но знаю, что прочитавший его не станет автоматически добродетельным. Ему нужно будет пройти тот же путь.
Сократ задумался, поглаживая босую ногу.
— Ты говоришь о преображении. Но если яблоко изменило тебя, то не утратил ли ты свободу? Можешь ли ты теперь выбрать зло?
— Могу, — неожиданно ответил Теофраст. — Но не хочу. Ибо теперь я вижу зло во всей его наготе и отвращаюсь от него, как ты отвращаешься от гниющей падали. Свобода не в том, чтобы колебаться между добром и злом, а в том, чтобы действовать в согласии со своей истинной природой. Разве ты назовёшь несвободным человека, который не хочет прыгнуть в пропасть?
— Хорошо сказано, — заметил Ксенофонт. — Но меня, как человека военного, интересует: как твоё знание применяется на поле боя? Должен ли я, зная, что все души едины, всё равно разить врага?
— Ты должен разить ровно настолько, насколько это необходимо для защиты того единства, которое тебе вверено, — ответил Теофраст. — Но ты не должен ненавидеть врага. Ты должен видеть в нём себя, но в заблуждении. И если можно достичь цели без крови, ты должен выбрать этот путь. Знание даёт не только понимание, но и силу находить такие пути, которые раньше были скрыты.
— Выходит, твоя универсальная мораль — это не свод правил? — подал голос Платон, до того молчавший и внимательно записывавший что-то на восковой табличке.
— Именно так, — кивнул Теофраст. — Это скорее искусство настройки души на гармонию целого. Правила могут быть полезны для незнающих, как костыли для хромого. Но я написал трактат не для того, чтобы дать правила, а чтобы указать направление и метод внутреннего очищения. Тот, кто пройдёт этот путь сам, уже не будет нуждаться в трактате.
— А можешь ли ты нам прочесть хотя бы начало твоего трактата? — попросил Федон. — Чтобы мы, незнающие, могли уловить хотя бы отблеск?
Теофраст развернул свиток и начал читать размеренным голосом. Трактат начинался так:
«В начале было Единое, и всё сущее пребывало в Нём как мысль в Уме. И Единое, пожелав явить Себя, изошло из Себя, сотворив множество. И множество стало забывать о своём источнике, и от этого забывания родилось зло. Ибо зло есть не что иное, как иллюзия отдельности. Посему универсальная мораль состоит в припоминании и возвращении. Всякая мысль, слово и дело, способствующие этому возвращению, суть добро. Всякая мысль, слово и дело, усиливающие иллюзию отдельности, суть зло. Но не суди по внешности, ибо часто то, что кажется разделением, ведёт к высшему единству, а то, что кажется единством, есть лишь сговор разделённых…»
Он читал долго, и по мере чтения воздух в саду словно сгущался, а тени становились длиннее. Голос Теофраста звучал ровно, но в нём слышалась такая глубина уверенности, что даже цикады умолкли.
Когда он закончил, Сократ долго молчал, глядя на свои старые, стоптанные сандалии. Наконец он поднял голову.
— Знаешь, Теофраст, я часто говорил, что мудрость моя невелика и сводится лишь к тому, что я знаю своё незнание. Теперь же, послушав тебя, я понял, что есть знание выше моего незнания. Но скажи мне последнее: если добро есть возвращение к единству, то не означает ли это, что сама жизнь в этом мире, с её разделением, есть зло?
— Нет, Сократ, — ответил Теофраст. — Жизнь в этом мире есть лекарство, которое Единое прописало само себе. Через разделение и последующее воссоединение оно познаёт себя. Мы — органы этого самопознания. Жизнь не зло, а необходимое условие для величайшего добра — осознанного единства.
— Значит, — медленно проговорил Сократ, — даже это яблоко, что ты съел, и сам твой опыт — часть того же процесса?
— Именно. Яблоко было не случайностью. Оно — плод того же древа, что и весь космос. Я лишь тот, кому довелось вкусить его немного раньше других. Но придёт время, когда все вкусят его, ибо таков замысел.
После этих слов наступила тишина. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвета граната и шафрана. Сократ встал, разминая затёкшие ноги.
— Ну что ж, друзья, — сказал он, — кажется, сегодня мы услышали нечто, что стоит обдумывать многие годы. Я же, признаюсь, чувствую себя так, словно всю жизнь блуждал в пещере, а теперь мне показали свет, но я ещё не могу на него смотреть. Пожалуй, это хороший повод признать своё невежество ещё раз — но уже на новом уровне.
Все засмеялись, кроме Теофраста, который смотрел на Сократа с нежностью.
— Ты, Сократ, и так всегда был ближе всех к истине. Твоё незнание было самой плодотворной почвой для знания. Может быть, однажды ты и без яблока познаешь всё.
— Может быть, — ответил Сократ. — А пока не соблаговолишь ли ты дать мне список твоего трактата? Я хочу перечитать его на досуге и, возможно, задать ещё тысячу вопросов.
— С радостью, — сказал Теофраст, протягивая ему свиток.
И они расстались, провожаемые первыми звёздами. А трактат «Универсальная мораль» с тех пор хранился у Сократа, и он часто читал его своим ученикам, добавляя, впрочем, что без внутреннего преображения всё это — лишь слова.
Такова история о человеке, что съел яблоко познания, и о его беседе с мудрейшим из эллинов. Было ли яблоко реальным? Для Теофраста — несомненно. Для нас же, живущих позже, оно остаётся символом — или обещанием, что где-то растёт дерево, чьи плоды способны сделать нас не рабами, а детьми Единого.
