Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Вадим работал в ночном такси три года. Не ради романтики — к чёрту романтику. Ради денег. После полуночи поездки стоили вдвое, конкурентов было вдвое меньше. Просто. Жена ушла два года назад. Забрала сына. Мать лежит в больнице с сердцем, которое барахлит как неправильно работающий мотор. Долги растут — просто растут, день за днём, неумолимо, как ржавчина.

Та ночь — четверг, начало февраля, первая половина ночи — началась как обычно. Забрал под Курским вокзал женщину в двенадцать сорок, та молчала дорогу до Новослободской, картой расплатилась и уехала. Потом — ничего. Часа два кружил по центру, парковался у какой-то обочины, голову откинул, слушал, как гудит двигатель холостого хода.

Приложение пиликнуло. Заказ. Адрес подачи — перекрёсток Пречистенки и Мансуровского (Вадим его помнил туманно, как помнят неважные места). Адрес назначения в заказе не был указан. Только комментарий: «Я скажу, куда ехать».

Принял.

На перекрёстке пусто. Фонарь над тротуаром мигал оранжевым — размеренно, как живой пульс. Под ним человек. Среднего роста, тёмное пальто длинное, до колен. Волосы короткие, с сединой, живые. Лицо... обычное. Ровно то, что забудешь через минуту после встречи. Из тех лиц, которые не описать — разве что «среднее».

Мужчина сел на заднее сиденье. Холод вошёл вместе с ним — или Вадиму показалось. Салон будто охладел.

— Добрый вечер, Вадим.

В зеркале отражение. Мужчина спокойно сидит, руки на коленях. Вадим в приложении указал только инициал С., не полное имя. Откуда этот человек знает его имя? Знает как-то слишком... знакомо. Как будто они много лет знаются.

— Вечер. Куда?

— Прямо. Потом я подскажу.

Вадим тронулся. Мансуровский переулок оказался пустым — ни одной машины, ни одного человека, только снег на тротуарах лежал ровный, нетронутый, будто здесь совсем не ходили. Дни три, может быть.

— Вы давно за рулём? — спросил пассажир.

— Три года. Почему?

— Нет. Вопрос был про жизнь. Давно ли вы за рулём — своей жизни, Вадим? Кто поворачивает, когда нужно повернуть? Вы или... кто-то другой?

Вадим что-то хотел ответить — шутку, обычный отпор. Но в голосе мужчины было нечто странное. Не угроза. Не бред. Просто уверенность, спокойная и тяжёлая, как мокрое пальто.

— Налево, — сказал пассажир.

Вадим повернул. Улица узкая, которую он не помнил. Странно — центр Москвы он знал назубок, каждый переулок. Но эта улица... Фонари здесь горели иначе: жёлтый, масляный свет. Дома стояли плотно, стена к стене, окна все тёмные, слепые.

— У вашей матери третья палата, кардиология, — сказал пассажир ровным голосом. — Операция стоит ровно девятьсот тысяч. На вашем счету сорок две.

Руки на руле вспотели. Вадим открыл рот, потом закрыл.

— Откуда вы...

— Направо.

Вадим повернул. Не потому что хотел — просто рука сама покорилась. Нога на педали газа тоже. Он стоял в стороне, наблюдал, как его руки управляют машиной.

Широкая улица. Не знакомая. По обеим сторонам деревья — старые, корявые, без снега, хотя везде вокруг сугробы. В свете фар на асфальте — бумажник. Толстый. Как пачка денег, завёрнутая в кожу.

— Остановитесь.

Вадим остановил машину. Смотрит на бумажник через стекло, как на чужую вещь.

— Возьмите его.

— Это чужой.

— Здесь девятьсот тысяч. Наличными. Без документов. Ни камер тут, ни людей, никто ничего не узнает. Никто. Никогда.

Девятьсот. Операция. Мать проживёт.

Вадим открыл дверь. Вышел. Поднял бумажник — действительно тяжёлый. Открыл внутри: пачки пятитысячных, ровные, перевязанные резинками, как в банке.

Сел обратно. Руки дрожали, не могли остановиться.

— Едьте прямо, — сказал пассажир. Голос чуть теплее стал, едва заметно.

Вадим посмотрел на счётчик такси. Не тикал как обычно. Цифры шли в обратную сторону: 9997... 9996... 9995...

— Это что считает?

Пассажир молчал.

* * *

Минут пять они ехали без слов. Улица была бесконечная и прямая, как тетива. Фонари мелькали — раз, раз, раз — гипнотически. Вадима клонило в сон. Веки становились тяжёлыми, чугунными.

— Направо.

Вадим повернул. Впереди аптека с зелёным крестом горит, и под ней стоит мальчик. Лет десяти, куртка расстёгнута, холодно ему. Русые волосы, нос характерный, кроссовки в грязи. Как...

Вадим нажал на тормоз, резко, рывком.

Нет. Это не Миша. Миша живёт в Туле с матерью (его бывшей женой, не ходи туда мыслями). Но сходство... почти до боли.

— Это не ваш сын, — спокойно сказал пассажир, читая мысли, да и только. — Но если вы продолжите по этому маршруту до конца, Миша вернётся. Суд пересмотрит. Бывшая жена согласится.

— Откуда вы про Мишу знаете?

— Я знаю про каждого, кто садится ко мне.

— Это моя машина.

Молчание. Долгое. Счётчик тикал: 9847... 9846... 9845...

— Раньше была, — ответил пассажир.

Туман загустел. Улицы вообще не существовали — Вадим знал наверняка, хотя и не помнил, откуда это знает. Номера домов повторялись: 13, 13, 13, одна за другой. Окна тёмные, но за некоторыми шевелились силуэты — неподвижные как манекены, но все они смотрели на машину. Все наблюдали, как такси проезжает.

Меж домами в подворотне кот — огромный, чёрный, с жёлтыми глазами. Сидел на мусорном баке и смотрел вслед, медленно, лениво поворачивая голову.

— Третий поворот, — сказал пассажир. — Последний.

— Что будет после?

— Вы приедете туда, куда хотите. Деньги есть. Сын рядом. Работа, которая не разъедает вас изнутри каждую ночь. Всё, что полагается. Всё, что отняли.

— А я что отдам?

— Ничего. Просто поверните и езжайте.

Вадим посмотрел в зеркало. Пассажир сидит неподвижно, руки на коленях. Лицо всё то же — приятное, обычное, которое не удержать в памяти. Но глаза... Не цвет — серые, обычные. Но в них что-то есть. Как если б посмотреть в колодец и вдруг понять: колодец смотрит в тебя.

— Поворачивайте, — сказал пассажир. Голос не изменился, но звучал иначе. Не просьба — приказ. Как будто Вадим уже повернул, и остаётся только машину подогнать к реальности.

Вадим посмотрел на счётчик. 0013.

Посмотрел на дорогу. Туман впереди расступился, и в щели видна обычная улица — московская, знакомая. Реклама на доме, жёлтый свет в окнах. Маяковская. Вадим знал эту улицу с детства.

Но она была слева.

А справа — куда тянул пассажир — тёмный переулок. Узкий, без фонарей. Асфальт блестел чёрный, как мокрая кожа.

— Просто повернёте, Вадим. Короткий путь.

Вадим повернул руль. Влево. На Маяковскую. В свет, в знакомое, в живое.

Сзади звук. Не крик, не стон. Сухой щелчок, как если книгу толстую захлопнуть. Вадим обернулся.

Сиденье позади пусто. Но на нём — бумажник. Тот самый, толстый, тяжёлый. Вадим притормозил, потянулся назад, открыл.

Внутри листочки бумаги, нарезанные под размер купюр. На каждом одно и то же слово, написано от руки, мелким почерком:

«Скоро.»

Вадим выбросил бумажник в окно. На ходу. Просто бросил, и он упал на асфальт, развалился.

Счётчик показывал ноль. Приложение: поездка завершена. Оценка пассажира пять звёзд. Комментарий: «Хороший водитель. Вернусь».

Вадим выключил приложение. Выключил двигатель. Сидел на Маяковской, под фонарём, и слушал, как в груди что-то дёргалось, как рыба на крючке.

Он больше не работал по ночам. Завязал с ночным такси, переходил на день, хотя деньги хуже. Но каждый раз, когда проезжал перекрёсток Пречистенки и Мансуровского — краем глаза видел: под моргающим фонарём стоит кто-то. Ждёт. Улыбается тем лицом, которое не запомнить.

А счётчик в припаркованной, выключенной машине иногда мигал сам. Просто так, без причины. Всегда одно число: 0013.

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/korotkii-put

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Артём в половине первого переместился на кухню. Спальня — там спала Лена. Она давно перестала спрашивать, почему он сидит за ноутбуком до утра. Перестала спрашивать, значит, перестала ждать. Он старается об этом не думать.

На столе лежит всё: ноутбук, кофе остывший, наушники с шумоподавлением. До дедлайна семь часов. Баг, который он не может найти, третий день его ловит. Тимлид уже дважды спросил, «всё ли в порядке»—тем голосом, что означает только одно: нет, ничего не в порядке.

Надел наушники, запустил белый шум, уставился в код.

Голос вышел из шипения, как снимок из тумана. Мягкий, мужской, с хрипотцой, будто человек только что горячий чай пил.

— Строка четыреста двенадцать. Посмотри на условие в цикле.

Артём замер. Медленно снял наушники. Кухня молчит: гудение холодильника, тиканье часов, больше ничего. Переворачивал наушники в руках—беспроводные, закрытого типа. Никакого радио они ловить не могли.

Надел обратно. Белый шум шелестел как обычно.

Открыл файл. Строка 412. Вложенный цикл, условие выхода. Баг был там—пропущенный оператор сравнения, один символ, но вся логика летит.

Артём откинулся на стуле. Совпадение. Подсознание подсказало, оформив это в галлюцинацию. Он читал о таком. Три ночи без сна, кофе вместо ужина. Ничего удивительного.

Исправил код, запустил тесты. Зелёное. Всё зелёное.

— Видишь, — сказал голос. — Я же говорил.

Наушники на этот раз остались на месте. Сердце колотилось, но пальцы на клавиатуре были неподвижны.

— Ты не спросишь, кто я? — голос звучал чуть насмешливо, но беззлобно. Как старый знакомый. — Обычно спрашивают.

— Я устал, — сказал Артём вслух и тут же почувствовал себя идиотом. На кухне, в час ночи, разговаривает с наушниками.

— Я знаю, что ты устал. Именно поэтому я здесь.

Закрыл ноутбук. Снял наушники. Пошёл спать. Долго лежал и слушал—не раздастся ли голос без наушников. Не раздался.

* * *

На следующий день ревью прошло без замечаний. Тимлид кивнул: «Вот так и надо». Артём промолчал. Весь день посматривал на наушники на столе, как на закрытую коробку, в которой что-то шевелится.

Вечером дома надел их. Просто проверить. Белый шум, лоу-фай, тишина. Ничего.

Выдохнул. Конечно. Усталость, недосыпание, стресс.

— Не стоит идти к врачу, — сказал голос. — Выпишет антидепрессанты, потеряешь концентрацию, через два месяца уволят. Я видел этот сценарий.

Артём стиснул край стола.

— Чего ты хочешь?

— Помочь. Правда. Ничего не прошу взамен.

— Так не бывает.

— Бывает, — голос улыбнулся. Артём не мог объяснить, как услышал улыбку, но услышал отчётливо. — Пока ничего не прошу. Потом, может быть, попрошу о пустяке.

— Каком?

— Таком, что ты и не заметишь.

Снял наушники. Руки чуть дрожали.

* * *

Прошла неделя. Голос появлялся ровно в час ночи. Никогда не кричал, не настаивал. Просто подсказывал.

Сначала—по работе. Артём стал выдавать код такого качества, что тимлид обратил внимание, потом и технический директор. Затем—по жизни. «Спроси Лену про её проект. Она ждёт, что ты спросишь.» Спросил. Лена удивлённо подняла глаза, потом рассказывала целый час, и вечер впервые за месяцы стал тёплым.

— Ты читаешь мысли? — спросил Артём однажды.

— Нет. Я просто вижу чуть дальше, чем ты. Как человек на горе видит дальше того, кто стоит в долине.

— Что ты такое?

Пауза. Белый шум шелестел.

— Скажем так: я—тот, кого неправильно описали в старых книгах.

Артём не стал уточнять. Не хотел знать. Потому что знание означало бы выбор, выбор—отказ. А отказываться было уже поздно.

Привык. Привык засыпать после часовых бесед с голосом. Привык к тому, что жизнь налаживалась—не чудесным образом, а естественно, шаг за шагом. Повышение. Отношения с Леной. Даже здоровье лучше—голос подсказал насчёт колена, упражнения простые.

Пустяк пришёл на третью неделю.

— Твой коллега Дима отправил резюме конкурентам, — сказал голос будничным тоном. — Собирается уйти и забрать клиентскую базу. Если ты перешлёшь его переписку руководству, его уволят, а ты получишь его должность.

— Откуда ты знаешь про его переписку?

— Я знаю всё, что проходит через провода, Артём.

— Это донос.

— Это правда. Он действительно крадёт базу. Ты просто расскажешь то, что есть.

Артём промолчал. Дима был нормальным парнем. У него дочка, ипотека. Но он действительно экспортировал базу—Артём и сам замечал.

Отправил письмо тимлиду. Диму вызвали на разговор. Через неделю его стол был пуст.

Голос не сказал спасибо. Продолжил подсказывать. Но в белом шуме между словами Артёму чудилось новое—потрескивание, как от далёкого костра.

* * *

Просьбы приходили раз в неделю. Небольшие. Логичные. Каждая—объяснимая, оправданная, почти справедливая.

«Позвони маме, скажи, что приедешь, а потом отмени—ей полезно привыкнуть к разочарованию, слишком она зависит от тебя.»

«Не говори Лене про премию. Отложи деньги отдельно. Они тебе понадобятся.»

«Твоему соседу снизу стоит узнать, что его жена задерживается не на работе.»

Каждый раз Артём говорил себе: это разумно. Это правильно. Это логично.

Каждый раз мир вокруг становился чуть холоднее.

* * *

В начале второго месяца Артём заметил: не может работать без наушников. Не из-за шума—в квартире тихо. Просто не может думать. Мысли расползаются, и только голос собирает их обратно.

Однажды ночью проснулся. Наушники у него на голове. Не помнит, как надел.

— Ты разговариваешь во сне, — сказал голос. — Раньше не делал. Я решил побыть рядом.

— Мне это не нравится.

— Тебе многое не нравилось. Работа не нравилась—помог. Одиночество—помог. Бессилие—помог. А что не нравится сейчас?

— Что я не могу тебя выключить.

Тишина. Длинная, как коридор без дверей.

— Попробуй, — сказал голос.

Артём снял наушники. Положил на тумбочку. Сел на кровати. Рядом спала Лена, повернувшись к стене.

Тишина стояла минуту. Две. Три.

Потом из наушников, лежащих на тумбочке, раздался тихий, едва слышный шёпот:

— Я буду ждать.

* * *

Артём не надевал наушники три дня. На четвёртый у него не собрался код. На пятый Лена сказала, что ей нужно «поговорить». На шестой тимлид спросил, всё ли в порядке, тем самым тоном.

На седьмой Артём сидел на кухне в час ночи. Наушники лежали перед ним на столе. Смотрел на них, как смотрят на обрыв—не потому что хотят прыгнуть, а потому что чувствуют, как обрыв хочет, чтобы они прыгнули.

Надел наушники.

— С возвращением, — сказал голос. — У меня есть к тебе просьба.

— Какая?

— Большая. Но ты справишься.

Артём закрыл глаза. Кухонные часы показывали 01:01.

— Я слушаю, — сказал он.

И голос в наушниках улыбнулся.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/golos-v-naushnikah

Старомодное письмо, написанное от руки, слишком длинное для эпохи чатов и смайликов, приехало в издательство как безбилетник. Автор приколол его к последней странице рукописи романа «Повешенный». Роману еще только предстояло стать книгой, но уже сейчас никто не сомневался – книгу ждет успех, поклонники и экранизации. Рукопись пройдет редактора, типографию и станет бестселлером. Через сотню лет люди все еще будут читать  полный эмоций и поэзии роман о жертвенности, о том, что за все в жизни приходится платить.

Главный редактор лично принял пакет с рукописью, прочел ее, и только тогда нашел само письмо. Оно начиналось с середины, без вступления и приветствий. Может быть, автор слишком спешил, а может просто потерял первый лист, на котором оставил начало своей истории. Но не начало важно в ней, а конец. В комфорте кожаного кресла редактор взял лист бумаги и прочел:

«Я не мог писать. Вообще. Мысли путались, слова скакали. Я начинал  писать предложение, и к концу уже забывал, о чем оно, а писанина занимала десяток строчек. Я резал ее на множество коротких фраз, и они теряли смысл, повторяя одно и то же разными словами.

Собственные герои вызывали отвращение. Плоские, никчемные, как будто отштампованные из пластика на заводе убогих литературных персонажей, и даже там  угодившие в брак. Тупая блондинка, строгая учительница,  крутой  полицейский, который крутит пистолет на пальце и спрашивает: «И это твой лучший удар?».  Они навевали тоску даже на меня самого. Хотя и не так сильно, как навевали ее мои же диалоги:

– Привет!

– Привет.

– Как дела в школе?

–  Все хорошо. А как ты?

Попробуйте прочесть такой разговор на всю страницу, и не возненавидеть автора!

В искрометном (как казалось) вступлении к роману я вдруг находил пять страниц чистки зубов, и еще пять, в которых героиня протирает пыль. Я придумывал интригу, и забывал, в чем она состоит, выдумывал загадки, и не мог придумать их решение. Хемингуэй когда-то находил свое вдохновение на дне бокала дайкири, пока сидел в кубинском баре, и я пошел по его стопам. Я пил, и наделся разбудить этим воображение, но оно пьянело и засыпало еще раньше меня, а я сидел перед ноутбуком с пустой головой.

Иногда тупость сменялась агрессией, и тогда я ругался на весь мир. Когда я прикончил бутылку текилы, ради вдохновения в начале новой главы, и понял, что вообще не помню, о чем эта глава, я вышел из себя. Мой крик и бутылка вместе полетели по комнате. Недолгий полет стеклянного снаряда закончился красивым ударом прямо в экран моего любимого ноутбука.

Я привязываюсь к вещам, берегу их, даже иногда даю им имена. Ноутбук приносил мне удачу, на нем я написал свой первый рассказ. Удачи оказалось не слишком много, и уже три года  я не писал ничего. По крайне мере, ничего такого, что кто-то взялся бы напечатать.

Теперь ноутбук погиб, и книга в нем была непоправимо испорчена. Вот тогда  и прозвучал звон. Кто-то повесил колокол в моей голове и лупил по нему молотком, но звон был прекрасен. Я слушал его, стоя перед разбитым ноутбуком, и смотрел в пустоту. И в это пустоте  видел новый сюжет. Видел бесконечный снег и человека, идущего на лыжах, в одежде, заляпанной кровью. Я знал, кто он, откуда и куда идет, как все началось, и как все закончится. Я знал даже, что роман «Вьюга над сердцем» станет мои возвращением  в мир настоящей литературы.

Ноутбука у меня больше не было, зато идея – была. Я включил старый компьютер. Он грелся, трещал, как пылесос, но работал. Пальцы сами танцевали на клавиатуре, я печатал не думая, как будто кто-то стоял рядом и диктовал мне каждое слово.  Начало книги завораживало. Я схватил читателя за шиворот, макнул носом в невообразимую загадку, и уже знал, как буду ее разгадывать. Герой обрел характер и глубину, свои силы и изъяны, я мог говорить с ним в своей голове.

Так все и началось

Я писал сразу  на чистовик, без правок, и закончил половину работы.  Всего две недели на половину шедевра! И тут мой творческий порыв засох. Я снова полил его добрым глотком текилы, но проверенное средство не помогало. Я пил, но не мог даже начать предложение. В разгар диалога мой герой вдруг онемел и потерял красноречие. Он ждал моих подсказок, но я не знал, что он может сказать.

Я сидел тогда в компании двух верных друзей – стакана текилы и кактуса в горшке. Мой сын говорил, что кактус добрый, просто его не научили, как не быть колючим. Он срезал острые кончики иголок маникюрными ножницами и прилепил на кактус игрушечные глаза. И прозвал его Зефирусом, от слова «зефир» - потому что в глубине души кактус добрый  и мягкий, как зефир. Пожалуй, он мог бы писать книги получше, чем его папаша.

Я пил с кактусом как с собутыльником, и вылил в горшок половину стакана текилы.

- Выпей за мой будущий успех, друг! -  сказал я кактусу, а он все пялился на меня, и я чувствовал себя идиотом, который говорит с растением. И который только что отравил его спиртом! Я ударил по горшку, и кактус упал на пол. Земля разлеталась, и грязь на полу взбесила еще сильнее. Пинать кактус, даже стриженный, я не посоветую никому, но боль привела меня в чувства.

- Папа, а что случилось с Зефирусом?  - услышал я через пару дней, когда мой сын осматривал помятый кактус, потерявший глаза.

- Он заболел! - ответил я.

Заболел? Пожалуй, можно сказать и так – причем заболел смертельно. После текилы и моих пинков кактус зачах, и я не хотел объяснять сыну, как это вышло.

- Я отвезу его в больницу для кактусов! – добавил я.

- К ветеринару?

- К  кактусатеринару! К специальному доктору, который лечит кактусы.

Кактусотеринар принимал пациентов в ближайшем мусорном баке. Туда и отправился  Зефирус. Пусть это глупо, сентиментально, но мне было слегка жаль его. И я снова услышал звон в голове. Прямо там, у мусорного бака, мой герой ожил и заговорил со мной. Он диктовал слова, а я записывал все на ладони. Когда место кончилось,  я выловил из бака старую газету, и писал на ней. Посреди  помойки родился лучший диалог, какой мне только доводилось сочинить, и наброски для трех новых глав.

Роман вышел в свет. Издатели одобрительно кивали, критики называли его «свежим» и «поэтичным», а читатели голосовали деньгами, скупая книги.  Но больше писать я не мог. Не мог даже представить, о чем можно писать.

Я купил новый ноутбук, и разбил его. Это не помогло. Колокол в голове молчал.

Из магазина удобрений я принес  мешок мочевины, щедро посыпал клумбу пионов под окнами, и полил ее водой. В таком количестве мочевина сожгла корни цветов. Листья пожелтели, и мертвые лепестки усыпали землю, на которой больше уже ничего не вырастет. Моя жена хлюпала носом, глядя на мертвую клумбу, и винила во всем кислотный дождь, но колокол в голове не зазвонил.

Я понял, что схожу с ума, и перестал искать звон. И тогда звон нашел меня сам.  Я не любил пионы на клумбе, я любил кактус по имени Зефирус. Любил счастливый ноутбук, и свою машину. Она старая,  и часто ломается, но я упорно не менял ее.

За рулем этой колымаги я был, когда ехал в грозу, под ливнем, почти ничего не видел, и едва не сбил девушку в синем дождевике. Ветер порвал его, закинул ей же на голову, вывернул зонт наизнанку. Она боролась со стихией на обочине, а я больше интересовался летящими ветками деревьев и мусорным баком, который весело катился мне навстречу. Она шагнула на мокрую дорогу, и я успел затормозить, но до смерти напугал и ее, и себя. И предложил подвезти.

Потоки воды заливали мой салон, промокший сарафан прилипал к ее груди, вместе с мокрыми волосами, а я не мог перестать смотреть.

- Если намерен так пялиться, то или сразу женись, или я выхожу! – так она мне сказала тогда.  И не вышла, а через два года я взял на руки нашего сына.

Я не садился за руль других машин, до того дня, когда пьяный  водитель фургона решил проскочить на красный. Мне повезло. Фургон  ударил в заднюю дверь и смял ее,  машину пришлось резать, что бы вытащить меня, но я почти не пострадал. И стал, пожалуй, самым странным из всех людей, попавших в аварию.

Пока спасатели  пилили металл, я не звал на помощь, а только просил их не шуметь. Мои ноги зажало, но руки были свободны, я достал телефон, включил запись голоса и диктовал, диктовал, диктовал. Новое название, сюжет, имена героев, они лились сплошным потоком. Когда фургон уничтожил мою любимую машину, жертва искусству была принесена. Я услышал звон и снова мог писать.

Я понял принцип. Не знаю как, но я приносил жертвы. Не знаю, кому, и кто отвечал на них. Жертвой не может быть то, что испорчено и не имеет ценности. Жертвовать – это вовсе не бросать монетку нищему или отдавать сотню на благотворительность! Жертвовать – это лишать себя того, что любишь, ценишь, в чем нуждаешься. Жертва – всегда утрата! Я портил то, что мне нравилось, ломал то, чем дорожил, и получал свое вдохновение. Я писал, и с каждой новой жертвой делал это все лучше.

Но за лучшие книги нужно приносить большие жертвы. Нельзя два раза принести в жертву кактус, или второй раз разбить любимую машину. Жертвоприношения – не  поход по ровной дороге, а лестница, по которой надо карабкаться, и каждая следующая ступень выше прошлых. Каждая новая жертва должна быть больше тех, что уже принесены.

Писать без жертв я больше не мог. Даже то, что удавалось выдавить из себя в последние годы, третьесортное и примитивное, больше не приходило. Простой  список покупок для магазина оказалось сложно составить. Я не мог писать, и приносил жертвы. Каждая из них губила что-то важное в моей жизни, пока я не понял, что придумать новую жертву становится уже очень тяжело.

Мне поручили сценарий для мистического фильма, с ведьмами, призраками и картами Таро. Я взялся за работу с точными сроками, и до сдачи сценария оставалась неделя. Единственное, что я написал к тому времени – это слово «Сценарий» в верхней части пустого листа бумаги.  И я поджег дом.

Мои вещи, мои воспоминания, все горело в жертвенном костре, а мы втроем стояли во дворе и смотрели, как пожарники пытаются не дать огню переброситься на соседние дома. Я любил этот дом. Внутри него осталось так много прекрасных моментов! Я сжег их все. До сдачи сценария оставалось шесть дней. В номере отеля я почти не спал, не ел, не вставал из-за стола, и закончил работу за три дня.

Мы давно живем в новом доме, но это уже не мой настоящий дом. Не то место, где я первый раз поцеловал будущую жену, где плакал и смеялся мой сын. Не то место, где написал свой первый рассказ. Настоящий дом – это воспоминания, а не стены. Дом, в который мы заехали, был просто жилищем, мертвыми перегородками между комнатами, с потолком над ними, вот и все. Настоящего дома у меня больше не было. Но был Оскар за лучший сценарий, слава и деньги.

В этом жилище я начал писать свой главный роман. Тот самый роман, о котором грезят начинающие писатели, великое дело всей жизни, след в мировой литературе.  На всех курсах литературного мастерства дают один и то же главный совет: пиши о том, что знаешь. И я писал о том, что изучил лучше любого  – о  жертвах.  О том, что за самые сильные наши желания приходится платить самую жестокую цену. Я писал о человеке, который жертвует и отдает, что бы получить желаемое, и задается вопросом, как далеко он готов зайти?

Я назвал роман «Повешенный». Не только потому, что герою и правда предстояло задуматься о петле, но еще и в честь карты Таро, которая называется Повешенный, и означает принесение в жертву. Это единственная карта, которую я запомнил, пока писал сценарий. Она запала мне в душу, и стала названием новой книги.

«Повешенный» обещал стать моим наследием. Мой сын мог бы сказать однажды: «Это мой отец написал про повешенного!», и вызвать зависть одноклассников. Так  могло бы случиться! Но я снова застрял. За главную книгу жизни я должен отдать самое дорогое. Или так – или снова на дно, где я не могу написать даже адрес на конверте.

Ради своей карьеры герой «Повешенного» отказался от любви, а потом бросил работу, что бы вылечить сына от лейкоза, но возненавидел его за потерянную ради него карьеру. Он готов был жертвовать, но не понимал, что для него самое важное.

А я понимал.  Я не прощу  ни себе, ни другим, если «Повешенный» не выйдет в свет. Его будущее – сойти  с виселицы и стать новой  классикой. «Повешенного» будут изучать студенты  на уроках современной литературы. Через сто лет его будут читать, и будут читать через триста, как читают Гёте и Толстого. Меня никогда не забудут! Нужно только принести достаточную жертву. И дело не в том, что роман так уж хорош – жертва даст ему будущее. Жертва – это ключ ко всему.

Я взял нож и вошел в спальню жены.

Она спала, и венка билась на горле. Одно движение, и мой роман станет достоянием мировой культуры. Через двести лет никто не вспомнит, что я убийца, но «Повешенного» все еще будут читать. Она или мой сын? Кто умрет ради этой жертвы, а кто станет следующей? Жена не проснулась, когда я вышел из спальни, так и не решив, кто из них мне дороже.

Утром я понял, что нужно делать. Великий роман – это великая жертва! Ни дом, ни жена, ни сын не станут достаточным жертвоприношением. Любого из них слишком мало! Кто сказал, что я могу выбирать? Я должен отдать все! А жена или сын – это лишь часть того, чем я дорожу. Я должен потерять все, что имею.

И есть только один способ.

Маленький домик в лесу я купил, что бы творить в тишине. Он далеко от людей, там нет  никого, кто может помешать, побеспокоить, услышать крики. Я уехал туда. Гулял по лесу на закате лета, слушал птиц, и колокол  в голове звенел все сильнее. Он говорил, что я на правильном  пути. Конец лета – время, когда шляпки грибов разрывают землю. Я собрал их и потушил со сметаной на крохотной дровяной печке. Прекрасное блюдо из свежих бледных поганок.

Их яд не убивает быстро, и первое время я не чувствовал боли. А когда пришли рези в животе и тошнота, они уже не могли мне помешать. Мое тело горело, и я почти ничего не видел, но руки не отрывались от клавиатуры.

Теперь роман закончен. Его прочтут миллионы, и никто из тех, кто открывает первую страницу, не сможет даже помыслить, каким окажется конец. Они будут хохотать и плакать, будут проклинать меня и просить еще. Я немного жалел своих редакторов. Им придется забыть о профессионализме и хлюпать носом над страницами, смахивать слезы, вместо того, что бы хладнокровно править опечатки.

Я уже закончил последнюю строчку, и теперь пишу это письмо. Мне не выжить, а боль в голове стала уже такой невыносимой, что выжить я себе и не пожелаю. Я умираю. Но работа закончена. Что бы получить все, надо отдать все, и это – моя жертва. Только тот, кто умирает, теряет все. Только тот, кто жертвует самим собой, жертвует по-настоящему!».

На этом письмо заканчивалось, и редактор положил исписанный неровным почерком лист бумаги на стол.

- Роман на самом деле настолько хорош? – спросил его коллега, сидевший в кресле напротив.

- Роман еще лучше. Вспомни  любого классика, и можешь дать ему эту книгу как пример, и сказать: «Вот, учись, как надо писать!».

Они замолчали. Коллега закурил, и выпустил дым в потолок.

- Странный поворот получился, с этими его жертвами. Ты когда-нибудь видел такое?

- Не доводилось, – редактор покачал головой. – Обычно они выбирают самое очевидное. Сперва дом, собака, потом приятель, потом жена, дети – обычное дело, таких я встречал множество. А вот что бы принести в жертву нашему Господину себя, а не других  – это первый раз. Но каков результат! Кажется, его роман и правда будут изучать студенты.

- Кажется, – ответил человек с сигаретой, – мы сможем на нем очень хорошо заработать. Что у нас еще?

Редактор смахнул письмо в мусорную корзину, и взялся за новый пакет с рукописью.

Алексей Игнатов https://author.today/u/ignatovbooks

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Я умирала. Чувствовала, как жизнь вытекает из меня вместе с кровью на холодном асфальте. Авария случилась так быстро — визг тормозов, удар, полёт... И вот я лежу, глядя на равнодушные звёзды, и понимаю: это конец.

И тогда он появился — не из темноты, а словно из самой темноты соткался. Высокий, в чёрном пальто до пят, с лицом настолько совершенным, что оно казалось нежизненным. Бледная кожа, тёмные волосы, а глаза... глаза были цвета тумана над ноябрьской рекой.

— У тебя осталось сорок секунд, — сказал он, присаживаясь рядом на корточки. Голос как бархат, расшитый осколками льда. — Хочешь сделку?

Я попыталась ответить, но изо рта вырвался только хрип.

— Не трудись говорить. Просто подумай. — Он склонил голову, изучая меня с профессиональным интересом антиквара, оценивающего редкую вещицу. — Твоя душа в обмен на жизнь. Классика жанра, не правда ли?

«Кто ты?» — подумала я.

— У меня много имён. Можешь звать меня Марек. — Он улыбнулся, и от этой улыбки мне стало холоднее, чем от потери крови. — Тридцать секунд.

«Почему я?»

— Потому что ты особенная, Вера. — Он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус. — Твоя душа... она звучит иначе. Как скрипка среди балалаек. Я коллекционер, видишь ли.

Двадцать пять секунд. Я чувствовала, как холод поднимается от ног к сердцу.

«Какова цена?»

— Душа за жизнь. И... — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, — один поцелуй. Сейчас. Чтобы скрепить договор.

Это было безумием. Я умирала на грязном асфальте, разговаривая мыслями с существом, которое явно не было человеком, и торговалась за собственную жизнь. Но я не хотела умирать. Мне было двадцать шесть лет, и я ещё ничего не успела.

«Да».

Он наклонился ближе. От него пахло зимним лесом и чем-то древним, забытым — так пахнут страницы книг, которые не открывали столетиями. Его губы коснулись моих — холодные, но мягкие, — и мир взорвался.

Я видела всё: свою жизнь, свою смерть, и что-то между — серое пространство, где бродили тени тех, кто заключил такую же сделку. А потом — тепло, обжигающее, живое, хлынувшее по венам.

Когда я открыла глаза, он стоял надо мной, а я сидела на том же асфальте — целая, невредимая. Даже платье было чистым.

— Ты обманул меня, — прошептала я. — Я ничего не подписывала.

— Поцелуй, Вера. Поцелуй — это договор. Древнее любых бумаг.

Он протянул мне руку, помогая подняться. Его прикосновение было прохладным, но не ледяным — как мрамор, согретый летним солнцем.

— Когда? — спросила я. — Когда ты заберёшь душу?

— Когда придёт время. — Он отпустил мою руку, и я почувствовала странную пустоту. — А пока... живи. Это был уговор.

Марек развернулся и пошёл прочь, растворяясь в тенях между фонарями.

— Подожди! — крикнула я. — Как я узнаю, что это было реальным?

Он обернулся, и на его губах играла улыбка — настоящая, не та пугающая маска.

— Ты будешь чувствовать меня. Всегда. Это часть договора, о которой я не упомянул.

***

Прошёл месяц. Он был прав.

Я чувствовала его — как второе сердцебиение под кожей, как шёпот на краю сознания. Иногда, засыпая, я видела его глаза цвета тумана. Иногда, просыпаясь, ощущала на губах привкус того поцелуя — зимний лес и вечность.

Он приходил в снах. Не кошмарах — просто снах. Мы гуляли по городу, которого не существовало, разговаривали о книгах и музыке, и я забывала, что он — существо, купившее мою душу. В снах он смеялся, и смех его был тёплым.

— Ты странный коллекционер, — сказала я однажды во сне. — Ты даже не пытаешься быть пугающим.

— А должен?

— Наверное. Разве не так работают сделки с... — я замялась, — с такими, как ты?

— Я не демон, если тебе интересно. — Он сорвал увядший цветок с призрачного куста. — Я нечто старше. Нечто, что существовало до того, как люди придумали демонов.

— Тогда что ты?

— Я тот, кто приходит между последним вздохом и первым ударом остановившегося сердца. Тот, кто предлагает выбор.

— И многие соглашаются?

— Нет. — Он посмотрел на меня странно. — Почти никто. Люди предпочитают умереть, чем жить должниками.

— Тогда почему я?

Он не ответил. Просто растворился, как дым, и я проснулась с бешено колотящимся сердцем и привкусом поцелуя на губах.

***

На третий месяц он пришёл наяву.

Я сидела в кафе, и вдруг стул напротив отодвинулся сам собой. Марек возник из ниоткуда — всё в том же чёрном пальто, всё с теми же туманными глазами.

— Ты следишь за мной, — сказала я.

— Слежу, — согласился он без тени смущения. — Ты интересная.

— Для коллекции?

— Для меня.

Он заказал кофе, который не стал пить, и мы проговорили три часа. О книгах, которые он помнил ещё рукописями. О городах, которых больше нет. О музыке, которую писали те, чьи имена история забыла. Он был бесконечно стар и бесконечно одинок — я видела это в каждом его жесте.

— Почему ты не забираешь мою душу? — спросила я наконец.

— Потому что не хочу.

— Но договор...

— Договор говорит «когда придёт время». — Он склонил голову, и свет лампы упал на его лицо, делая его почти человеческим. — Время не пришло.

— А когда придёт?

— Когда ты перестанешь хотеть жить. Когда душа погаснет сама. Тогда я приду и заберу то, что осталось.

Я смотрела на него, и что-то внутри меня переворачивалось. Он не был злом. Он был... усталостью. Древней, бесконечной усталостью от вечности.

— А если я никогда не перестану хотеть жить?

— Тогда, — он улыбнулся той настоящей улыбкой, которую я видела только во снах, — мы будем встречаться вечно.

***

Прошёл год.

Мы встречались каждую неделю. В кафе, в парках, на крышах, где он показывал мне созвездия, которые давно не носят своих древних имён. Он рассказывал мне о душах, которые собрал за тысячелетия — не с гордостью, а с печалью. Каждая была историей. Каждую он помнил.

— Ты любил кого-то из них? — спросила я однажды, когда мы сидели на краю крыши, глядя на ночной город.

— Нет. — Он помолчал. — До тебя — нет.

Моё сердце пропустило удар. Или, может, это было его второе сердцебиение под моей кожей?

— Это часть игры? Влюбить жертву в себя, чтобы она сама отдала душу?

— Если бы это была игра, — он повернулся ко мне, и в его глазах цвета тумана я увидела что-то, чего там раньше не было — страх, — я бы знал правила. Но я не знаю. Я никогда раньше не хотел, чтобы кто-то жил вечно. А теперь — хочу.

— Это невозможно.

— Я знаю.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми — впервые тёплыми.

— Поцелуй скрепил договор, — прошептал он. — Интересно, может ли поцелуй его расторгнуть?

Я не знала, кто потянулся первым. Но когда наши губы встретились во второй раз, мир снова взорвался — но не холодом и вечностью, а теплом, и светом, и чем-то, похожим на надежду.

А когда я открыла глаза, на его запястье появилась метка — тонкая серебряная линия, как шрам от невидимого клинка.

— Что это? — спросила я.

— Это, — он смотрел на метку с изумлением существа, которое думало, что повидало всё, — это значит, что ты украла мою вечность. Договор изменился.

— Как?

— Теперь не твоя душа принадлежит мне. — Он поднял на меня глаза, и в них был страх, и радость, и что-то бесконечно древнее, наконец нашедшее покой. — Теперь моя вечность принадлежит тебе.

Где-то внизу город продолжал жить своей ночной жизнью. А мы сидели на крыше — девушка, которая должна была умереть, и существо, которое забыло, как жить — и держались за руки, не зная, что будет дальше.

Но впервые за вечность — он не боялся это узнать.

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/sdelka-so-smertu-moya-dusha-za-ego-potselui