Слева от него, вплотную прижавшись бортом, стоял черный «Мерседес» представительского класса с тонированными стеклами. Стекла были такими черными, что казались дырами в ткань реальности. Алексей бросил взгляд в это зеркало небытия и вдруг почувствовал, что оттуда смотрят на него. Не просто смотрят — дегустируют.
Он поежился. Кондиционер работал исправно, но холод шел не от него.
Пробка дернулась и замерла вновь. Впереди, над серой лентой машин, возвышался рекламный билборд. На нем была изображена счастливая семья: папа с идеальной щетиной, мама с идеальной улыбкой и ребенок с идеальной душой, которую еще не успели продать. Они сидели в таком же белом «лексусе» и ехали в никуда. Внизу была подпись: «Ты — это то, что ты водишь».
Алексей знал, что слоган врет. Ты — это то, что тобой управляет.
Раздался звонок. На экране высветился номер, который не определялся. Алексей нажал кнопку.
В динамике была тишина, но не пустая. Она была наполнена далеким эхом, словно звонили из огромного пустого зала. Затем раздался голос. Он был ровным, без интонаций, похожим на голос синтезатора в аэропорту.
— Алексей Дмитриевич? Вас беспокоят из Службы Контроля Потребления. Ваш индекс страдания сегодня составляет 0.43. Это на 12% ниже суточной нормы. Пожалуйста, займите очередь в левый ряд.
— Что? Какая служба? — Алексей почувствовал, как адреналин, смешавшись с утренним кофе, ударил в виски. — Какая нахуй очередь?
— Обычная, Алексей Дмитриевич. Очередь на выезд. Ваш индекс упал. Это не наш протокол, это ваша карма. Пожалуйста, поверните направо.
Связь прервалась. Алексей уставился на телефон. Номер исчез из списка вызовов, словно его никогда не было. Впереди, как по волшебству, образовался просвет, ведущий в узкий переулок, уходящий в сторону Москвы-реки. Навигатор яростно замигал, показывая, что там проезда нет. Но машины впереди расступились, как будто их раздвинули невидимой рукой.
Алексей, движимый скорее страхом, чем любопытством, крутанул руль.
«Лексус» мягко, как нож в масло, вошел в поворот. Кутузовский остался позади, вместе с его гулом, смрадом и чувством общей безысходности. Дорога пошла вниз. Асфальт сменился идеально гладким бетоном, стены которого светились мягким белым светом. Это был тоннель.
Телефон пискнул. Пришло сообщение от босса: «Ты где? Совещание через 15 минут».
Но стрелка навигатора безумно вращалась, как компас на Северном полюсе. Тоннель уходил вниз. Стало тихо. Только гул шин и легкий свист воздуха, который, казалось, выдували из салона.
Через десять минут спуска тоннель закончился. Алексей выехал в огромное подземное пространство. Он ожидал увидеть паркинг. Или военную базу. Или секретный бункер.
Он увидел и то, и другое, и третье, слитые воедино.
Это был город. Огромный, залитый искусственным солнечным светом, город под землей. Дома из стекла и стали, но не те, что наверху. Они были слишком геометричны, слишком совершенны, как декорации к фильму про будущее, бюджет которого превышает ВВП средней страны. Вдоль проспектов росли деревья, но их кроны слегка мерцали — это были голограммы. На улицах стояли машины, но они были покрыты пылью, хотя нигде не было ни дуновения ветра.
Алексей притормозил. Выходить из машины было страшно. Оставаться в ней — еще страшнее.
Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Его лицо было бледным, а глаза блестели. Обычно так выглядели его клиенты, когда понимали, что купили воздух, который не существует.
Внезапно дверь со стороны пассажира открылась. В салон, источая запах дорогого табака и абсолютной власти, скользнул человек. Он был одет в безупречный серый костюм, который сидел на нем так, будто его рисовали сразу на теле. На вид ему было лет пятьдесят, но кожа выглядела так, словно он только вчера вышел из дорогого крематория. Он был сух, собран и опасен, как биржевой график перед обвалом.
— Пристегнитесь, Алексей. — Голос был тот же, что и в телефоне. — Нам нужно проехать в ресторан.
— Какой ресторан? Кто вы?
— Меня зовут Лев Борисович. Я — ваш куратор. Ну, в некотором роде, ваш сомелье.
— Это не страшно, — Лев Борисович улыбнулся, и Алексей увидел, что зубы у него не белые, а абсолютно бесцветные, как у акулы-альбиноса. — Понимание приходит во время еды.
Он нажал кнопку на подлокотнике, и машина поехала сама.
Ресторан назывался «Вечный Зов». Вывеска была скромной, но буквы были сделаны из материала, напоминающего застывший лунный свет. Они поднялись на лифте, который ехал вбок, затем на эскалаторе, который ехал вниз, и снова на лифте. Пространство закручивалось в какую-то спираль, и у Алексея возникло стойкое чувство, что его ведут через кроличью нору, которая находится не под землей, а где-то сбоку от реальности.
Зал ресторана был пуст. Идеально пуст. Только в центре стоял стол, сервированный на двоих. Скатерть была настолько белой, что резала глаза. Приборы были из тусклого металла, похожего на титан.
— Присаживайтесь, — Лев Борисович указал на стул. — Сегодня у нас дегустационное меню.
Алексей сел. Ноги не держали. В голове крутилась мысль, что его, возможно, похитили конкуренты. Но похитители не строят подземные города. И не носят такие костюмы. И не пахнут абсолютной властью.
— Зачем я здесь? — спросил Алексей.
— Вы — критик, — ответил Лев Борисович, разворачивая салфетку. — Вы всю жизнь занимались продажей воздуха. Вы создавали из ничего видимость ценности. Вы — идеальный кандидат, чтобы оценить то, что мы делаем.
Подошел официант. Он был одет в черное с ног до головы, а лица у него не было. Вместо лица был матовый белый овал, как у манекена. Алексей вздрогнул.
— Не бойтесь, — успокоил Лев Борисович. — Это низший персонал. Их личность удалена за ненадобностью. Они работают на рецепторах стада. Очень удобно.
Официант поставил перед Алексеем тарелку. На ней лежал крошечный кусочек чего-то, похожего на желе. Оно переливалось всеми оттенками серого, от цвета утреннего смога до цвета штормового неба.
— Что это? — спросил Алексей.
— Это наше фирменное блюдо. «Тревога понедельника». Собранная вручную из эманаций офисных работников, опоздавших на совещание в "Газпроме" сегодня утром.
Лев Борисович взял вилку и отправил кусочек в рот. Его лицо на секунду приняло выражение блаженства, смешанного с легкой брезгливостью.
— Чувствуете? — спросил он, не открывая глаз. — Нота безысходности, смешанная с микродозами корпоративного страха. Но есть небольшая кислинка — это сорвался дедлайн у айтишников. Восхитительно.
Алексей с ужасом смотрел на желе.
— Будете, — сказал Лев Борисович спокойно. — Потому что иначе вы умрете с голоду.
Он отложил вилку и посмотрел на Алексея пронзительным взглядом, в котором не было ничего человеческого, только анализ.
— Вы думаете, что вы — человек? Вы думаете, что ваша жизнь — это череда событий? Идиотская работа, пробки, ипотека, жена, которая вас не любит, дети, которые вас не уважают? Нет. Ваша жизнь — это продукт. Вы — биореактор.
Лев Борисович взмахнул рукой, и в воздухе над столом развернулась голографическая карта мира. Она была не такой, как в учебниках географии. Страны на ней были не территориями, а энергетическими полями. Они пульсировали разными цветами.
— Смотрите, — Лев Борисович ткнул вилкой в район Донбасса. — Вот здесь сейчас, видите, зона интенсивного сбора. Окопы, обстрелы, страх матерей... Это дает 2 мегатонны гастрономического потенциала в сутки. Здесь, в Африке, — голод. Дешевое массовое сырье, грубое, но сытное. А вот здесь, — он указал на Москву, — элитное производство. Тонкие вибрации. Одиночество в мегаполисе, депрессия от успеха, тревога от несоответствия идеалу. Это как трюфели.
Алексей смотрел на карту, не в силах отвести взгляд. Он видел, как по поверхности планеты, словно вены, пульсируют красные и фиолетовые линии. Это были каналы поставки.
— Кто вы? — прошептал он.
— Мы — те, кто всегда был наверху. Мы — пастухи. Мы — гурманы. В древности нас называли богами. Потом — рептилоидами. Сейчас — просто «элитой». Но суть не меняется. Нам нужно питание. А вы его производите.
— Именно. Эмоция — это выброс гормонов в кровь. Кортизол, адреналин. Но это лишь биохимия. Самое ценное — это психическая эманация, структурированная волна неудовлетворенности. Раньше мы питались стихийно: войны, казни, чума. Это было вкусно, но грязно. Сейчас мы поставили процесс на поток. Мы создали систему, в которой вы сами генерируете энергию страдания и отдаете ее нам добровольно, через банки, через соцсети, через кредиты и новости.
Алексей вспомнил вчерашний вечер. Он смотрел ленту в телефоне. Война. Кризис. Очередной скандал. Он листал, и его сердце сжималось, он чувствовал злость, тревогу, ненависть. А потом он поставил лайк под постом о смерти известного артиста и пошел спать.
— Вы чувствуете это постоянно, но не осознаете. Вы думаете, что это ваши личные переживания. На самом деле это наша агропромышленность. Мы сеем — вы всходите.
Подали второе блюдо. Оно выглядело как паровая котлета, но от нее шел легкий запах бензина и крови. Лев Борисович оживился.
— Ах, это мое любимое. «Братский гнев». Классика жанра.
— Это гражданская война. Точнее, ее имитация. Мы берем два народа, имеющих общие корни и историю. Мы запускаем в их информационное поле специальный вирус. Допустим, тема языка. Или тема «исконных земель». И начинаем их стравливать. Сначала в телевизоре, потом в интернете, а потом на поле боя. Они начинают убивать друг друга. Ненависть, боль, утрата близких — это такой концентрат, такие мускатные ноты!..
Лев Борисович закатил глаза от удовольствия.
— Но зачем? — Алексей ударил кулаком по столу. — Зачем вы это делаете? Вы же можете просто...
— Что можем? — Лев Борисович перестал жевать. — Создать коммунизм? Рай на земле? Позвольте, я объясню вам основы физики.
Он отодвинул тарелку и сложил руки домиком.
— Вселенная стремится к равновесию. Если все будут счастливы, энергия перестанет выделяться. Наступит тепловая смерть социума. Мы этого не хотим. Мы — гурманы, а не гуманисты. Мы создали систему «Разделяй и властвуй», чтобы вы не смогли договориться. Пока вы ненавидите соседа за то, что он поддерживает не ту партию или болеет не за ту футбольную команду, вы не замечаете, как мы выдаиваем ваши души.
— Это невозможно. Люди не такие. Есть же разумные, есть ученые, есть духовные лидеры...
— Все куплены. Или мы их убрали. Или мы их сами породили. Толстой? Достоевский? Это наши агенты влияния. Они создали культ «страдания очищающего». Они убедили вас, что страдать — это по-русски. Что без страдания нет любви. Что чем хуже, тем лучше. Гениальная маркетинговая кампания.
Лев Борисович усмехнулся.
— А если какой-то умник начинает проповедовать мир и единение, мы просто даем ему Нобелевскую премию мира, как Обаме, который разбомбил полмира. Или объявляем его иноагентом. Инструментарий огромен.
— Значит, войны... — начал Алексей.
— Войны — это уборка урожая, — перебил Лев Борисович. — Это наш банкет. Вы думаете, Первая мировая была из-за эрцгерцога? Смешно. У нас просто был неудачный сезон. Не хватало страданий для подпитки верхних сфер. Нужно было собрать сливки. Вторая мировая — это вообще «Экспо» гастрономического искусства. Холокост дал такие выдержанные, глубокие тона, что мы до сих пор ими живем.
Алексей почувствовал тошноту. Он смотрел на свою тарелку, где остывала «Братская котлета», и видел в ней лица людей. Он слышал их крики. Но самым страшным было не это.
Самым страшным было то, что где-то в глубине души, в той самой точке, где рождается аппетит, он чувствовал исходящий от котлеты аромат. Он был мерзким, но притягательным.
— Вы чувствуете это? — спросил Лев Борисович, наклоняясь вперед. — Это потому, что вы — тоже часть системы. Вы — буфер. Вы — дрожжи. Вы потребляете чужое страдание, чтобы перерабатывать его в более тонкую энергию для нас.
Официант принес десерт. Это было что-то вроде мусса, белого, с красными прожилками.
— А это наш новый хит. Называется «Надежда». Рецепт простой: мы поднимаем зарплату на три процента, но одновременно поднимаем цены на десять. Человек чувствует, что стал богаче, но на самом деле стал беднее. Это создает удивительное состояние: радость, смешанную с фоновой тревогой. Попробуйте, это прекрасно освежает.
Алексей отодвинул тарелку.
— Я не хочу. Я не часть вашей системы.
— Вы в ней с рождения, Алексей Дмитриевич. Ваша мама, когда рожала вас в советском роддоме, испытывала боль. Эта боль пошла на наш стол. Ваш отец, когда стоял в очереди за водкой, испытывал унижение. Оно тоже пошло на наш стол. Вы — продукт нашего питания. И вы им останетесь. Вопрос лишь в том, будете ли вы есть сами или будете пищей.
Лев Борисович промокнул губы салфеткой. Салфетка осталась идеально чистой.
— Зачем вы меня сюда привели? Чтобы показать меню? — спросил Алексей.
— Нет. Мы вас привели, чтобы предложить работу.
— Да. Вы — человек воздуха. Вы умеете продавать пустоту. Нам нужны такие, как вы. Внизу, на поверхности, мы запускаем новый проект. Называется «Цифровой концлагерь». Мы построим метавселенную, где люди будут добровольно заходить в камеры с VR-очками, чтобы переживать симуляции страданий. Безопасно для тела, но максимально эффективно для души. Это заменит им реальную жизнь. А нам даст бесперебойный поток сырья.
— Откажетесь? — Лев Борисович улыбнулся своей акульей улыбкой. — Куда вы пойдете? Наверх? Там пробки, инфляция, ипотека и реклама. Там вы — просто клетка в нашей ферме. Здесь вы — часть обслуживающего персонала. Никакой разницы, кроме уровня доступа к кормушке.
— Подумайте. У вас есть время до конца дегустации.
Он щелкнул пальцами. В зале погас свет. Осталась только маленькая лампа над столиком Алексея. В ее луче он увидел, что тарелка перед ним пуста. На ней не было ни мусса, ни котлеты. Только тонкая струйка пара.
Алексей не помнил, как вернулся наверх. Он очнулся в своей машине, стоящей на обочине ТТК. Телефон разрывался от звонков босса. Время было 11:00. Он проехал свой поворот час назад.
Он позвонил на работу, соврал про давление. Дома он сел на диван и уставился в стену.
Телевизор работал. Там говорили про новую войну. Про то, что «наши партнеры» хотят нас уничтожить. Про то, что нужно сплотиться. Диктор говорил энергично, но глаза у него были пустыми, как у того официанта. Алексей переключил канал. Там шло ток-шоу, где люди кричали друг на друга. Мужчина с одной стороны доказывал, что нужно запретить все иностранное. Мужчина с другой кричал, что нужно все купить. Они были похожи на двух поваров, которые спорят о том, как правильно подать блюдо.
Он достал телефон. Открыл приложение банка. Кредит. Ипотека. Накопления — ноль. Начальник прислал СМС: «Завтра без опозданий, иначе индекс лояльности будет пересчитан».
Алексей вспомнил слова Льва Борисовича. «Вы — биореактор». Он закрыл глаза и попытался почувствовать эту эманацию. Страх. Да, страх был. Страх потерять работу. Страх за будущее детей. Страх войны. Страх болезни.
Он вдруг понял, как это работает. Страх не имеет источника. Он глобален. Он просто висит в воздухе, как смог. Телевизор качает страх. Интернет качает страх. Соседи качают страх. Люди ходят по улицам, боясь поднять глаза друг на друга. Они варятся в собственном соку тревоги. И куда-то эта энергия уходит. Она не растворяется в космосе. Она оседает на дне невидимых резервуаров.
На следующее утро Алексей снова поехал на работу. Но по дороге он свернул в тот переулок. Он помнил дорогу. Бетонный спуск. Тоннель. Он ехал и повторял про себя: «Я хочу есть. Я хочу есть».
Тоннель снова вывел его к городу. Но теперь ворота были закрыты. На въезде стоял шлагбаум. Рядом висело табло: «Дегустационный зал закрыт. Приходите завтра».
Алексей посигналил. Никто не вышел.
Он приехал на работу. Сел за стол. Открыл Excel. Цифры. Счета. Планы.
В обед он вышел на кухню. Коллеги обсуждали новости. Кто-то говорил о том, что «их нужно стереть с лица земли». Кто-то говорил о том, что «мы живем хуже всех». Спорили до хрипоты.
Алексей вдруг подумал: «Сколько калорий вы сейчас выделяете, ребята?»
Он почувствовал, что ему тоже хочется ввязаться в спор. Ему хотелось закричать: «Вы не понимаете! Нас доят!». Но он сдержался. Потому что если бы он закричал, это тоже была бы эманация. Гнев. Отчаяние. И она пошла бы наверх.
Он вернулся за стол и начал писать заявление на увольнение.
Но затем он вспомнил цифры в приложении банка. И разорвал заявление.
Прошло три месяца. Алексей стал другим человеком. Внешне он не изменился, но внутри поселилась пустота, похожая на пустоту подземного города.
Он иногда замечал на улицах людей в серых костюмах. Они стояли на остановках, сидели в кафе, смотрели на прохожих. У них были лица без эмоций, но с выражением сытости. Алексей узнавал их по глазам. Они смотрели на людей не как на людей, а как на меню.
Однажды вечером, стоя в пробке, он почувствовал запах. Тот самый запах, который исходил от котлеты в ресторане. Запах бензина и крови. Он шел из радиоприемника. Диктор бодрым голосом сообщал о том, что «наши доблестные войска нанесли удар возмездия». Алексей принюхался.
Запах был отвратительным. Но в то же время в нем была какая-то дразнящая нота. Нота силы. Нота избранности.
Алексей понял, что отказ от еды не делает его святым. Отказ от еды просто оставляет его голодным.
Он закрыл глаза и впервые в жизни сознательно начал испытывать не ненависть, не страх, а голод. Он представил себе, что он — это не он, а Лев Борисович. Что мир — это гигантский супермаркет эмоций. Что люди — это овощи и фрукты, которые нужно просто вовремя собрать.
И в этот момент он почувствовал прилив сил.
Он понял, что система не сломается, если он откажется есть. Система сломается, только если он начнет есть тех, кто ест. Если он станет не пищей, а тем, кто жрет.
Он набрал номер, который сам собой всплыл в памяти его телефона. Гудок. Тишина. Эхо.
— Алло, — раздался ровный голос Льва Борисовича.
— Я согласен, — сказал Алексей. — Я хочу стать вашим поваром. Но у меня одно условие.
— Я хочу, чтобы вы показали мне Главное Блюдо.
— Хорошо. Но предупреждаю: после этого пути назад не будет. Вы перестанете быть человеком. Станете фермером. Или скотом. Решать вам.
— Я уже не человек, Лев Борисович. Я — вакуум.
— Это правильный ответ, — сказал голос. — Ждите. Завтра в 3 часа ночи.
Алексей положил трубку. Пробка рассосалась. Он тронулся с места.
В зеркале заднего вида он увидел свое лицо. Оно было спокойным и сытым, как у человека, который только что прочитал правду. Он понял, что пелевинский герой на самом деле никогда не спасается. Он просто меняет одну иллюзию на другую. Но самая вкусная иллюзия — это иллюзия контроля.
Впереди загорелся зеленый свет. Город, окутанный сетью дорог и информационных потоков, лежал перед ним, как накрытый стол.
