"Два подкидыша"
Глава 1
Живая Душа.
Я сижу в больнице, жду приёма. У меня обследование перед завтрашней операцией. Хирург сказал сдать кровь и обойти всех врачей. Кровь сдал, результаты на руках. Осталось только получить здесь справку.
Я был тут полгода назад со своими паническими атаками. Пришёл и понял, что в таких местах паничку не лечат, а наоборот — усиливают. И пошёл по платным клиникам.
Больница, забыл сказать, кстати, — психиатрическая. Самая настоящая. Та, что у нас на Невского. Вы там тоже были, если водительские права получали или справку на оружие приходили брать. А у меня теперь получается так: побывав на приёме в психушке один раз, ты уже будто заклеймён. Чуть что — иди и бери справку, что ты нормальный и никого не покусаешь.
Так вот, сижу и жду. Больница находится в огромном немецком здании. Народу не то чтобы много, но люди ходят. Очень разные. Удивительно, что много молодых. Может, справки тоже какие-то берут, не знаю. Я, как всегда, приехал с запасом по времени, а тут, вижу, всё чётко по записи. Ждать мне ещё почти час. Ну ладно. Не самое приятное место, но бывают и хуже. Сидеть и пялиться на людей вроде как некрасиво, поэтому я уткнулся в телефон.
Рядом со мной пустые сиденья на скамейке: то сядет кто-то, то встанет. Я сижу с краю, на самом углу. Рядом опять кто-то аккуратно и тихо присаживается. Поднимаю голову — девушка. Перед ней стоит пожилая женщина, они подошли вместе.
Женщина громко говорит ей:
— Посиди, я скоро. Если вызовут, то… — тут она покрутила головой по сторонам и так же громко, неожиданно обратилась ко мне: — Мужчина, извините, а вы тоже на приём?
Я поднял голову и говорю:
— Да, в 206-й.
— А мы в 209-й, — отвечает женщина. — У нас запись на 11:30.
Она обернулась назад. Большие электронные часы висели на стене около регистратуры. Циферблат показывал 11:17.
— Вам не сложно будет, если назовут фамилию Бондаренко, до кабинета её проводить? — женщина кивнула на сидящую девушку. — А дальше она там сама. Мне надо срочно отойти буквально на десять минуток, тут рядом. Боюсь, вдруг раньше вызовут.
И тут я замечаю у девушки на коленях белую трость, а сама она сидит в тёмных очках. Незрячая, в общем.
Я, конечно, согласился, но пояснил:
— У меня у самого запись на 11:40, но по времени как раз успею проводить, если что.
Женщина сразу заторопилась:
— Спасибо вам огромное! Она слышит всё. Юля! — тут она повысила голос, обращаясь к девушке. — Если нас позовут, мужчина, который рядом, тебя проводит.
Женщина быстрым шагом пошла к выходу. Я проводил её глазами и повернулся к девушке. Она сидела почти не шевелясь, ровно держала голову и, наверное, прислушивалась, что делается вокруг.
Одета она была, конечно, безвкусно и не очень аккуратно: красная куртка, зелёная блузка. Причёски тоже, можно сказать, нет — русые волосы собраны в какой-то то ли хвост, то ли узел и подоткнуты кругом шпильками. Лицо худое, да и сама она худенькая. Кисти и пальцы торчат из рукавов, как веточки. Губы сжаты плотно. И макияжа, понятно, никакого. Вот что значит — женщина себя не видит. Но, несмотря на весь её вид, отталкивающего ощущения она не вызывала. Наоборот, почему-то казалось, что она очень чистоплотная.
Тут дверь кабинета 209 отворилась, и оттуда вышла пожилая пара. Врач выглянула вслед за ними и громко назвала фамилию: «Кузьмин!».
В коридоре ожидающих было немного. Я с этой Юлей, какой-то очень полный мужчина с явным диагнозом на лице, да бабушка со взрослым детиной — внуком с бессмысленным взглядом. И всё.
Врач ещё раз повторила:
— Кузьмин есть? И кто потом в кабинет по очереди ещё есть?
Я поднялся и сказал:
— Я к вам. Вот, по времени на 11:40.
Часы показывали 11:25. Врач махнула рукой:
— Проходите, проходите, ничего. — И, оставив дверь открытой, зашла внутрь.
Я немного растерялся. Минут через пять эту Юлю могут вызвать, а я буду в кабинете. И женщины той, что её сопровождала, всё ещё нет. Попросить кого-то по-быстрому — вариант только один: бабушка с внуком.
Я наклонился к Юле и, осторожно дотронувшись до её руки, громко сказал:
— Юля, вас проведёт другой человек. Меня уже вызвали на приём.
Затем повернулся к пожилой женщине и попросил:
— Вам не трудно будет проводить девушку до двери, когда позовут? Фамилия Бондаренко. А то меня врач вызывает.
Бабушка всё видела и слышала до этого, поэтому согласно закивала головой:
— Идите, идите, милок.
В кабинете я почему-то чувствовал себя неспокойно. В голове крутилась одна мысль: как там эта Юля? Зашла или нет? Не выдержав, я извинился перед выписывающим мне справку врачом, встал со стула, приоткрыл дверь и выглянул в коридор.
Там людей прибавилось, но ни Юли, ни бабушки с внуком-детиной, ни той женщины, которая мне её доверила, уже не было. «Наверное, зашла», — подумал я и вернулся на стул.
Моя докторша удивлённо посмотрела на меня и спросила:
— Вещи в коридоре оставили, надо было занести.
Я не стал ей объяснять про слепую девушку и очередь, только пробормотал:
— Нет, всё в порядке, спасибо.
— А что за операция-то у вас? — поинтересовалась врач, протягивая мне справку.
Я, поднимаясь со стула, ответил:
— Да ерунда, грыжу в спортзале заработал.
Поблагодарил её и вышел в коридор. Часы показывали 11:40. В коридоре ничего принципиально не поменялось: незнакомые люди стояли, ходили, сидели. Мне тоже нужно было уходить, но что-то сдерживало. То ли обещание проследить за Юлей, то ли ещё какое-то внутреннее чувство. В общем, я остался. Решил — подожду ещё немного. Приём у врача обычно недолгий, так что скоро они, наверное, выйдут.
Эта женщина, наверное, уже в кабинете там, с Юлей. Прошло минут пять, и дверь 206-го отворилась. В проёме стояла врач, она осмотрела коридор и громко спросила:
— Провожающий Бондаренко здесь?
Я тоже закрутил головой и поднялся со скамейки.
— Я провожающий, — ответил неуверенно. — Просто тут…
Но врач, уже не так громко, но недовольно отрезала:
— Забирайте её, чего вы в коридоре сидите.
Я заторопился в кабинет. Юля сидела на стуле рядом со столом и держала в одной руке ту же папку с бумагами. Только сверху папки прижимала ещё новый, видимо, только что полученный листок. В другой руке у неё была её белая трость. Женщины, которая привела её, в кабинете не было. Врач стояла в дверях, ждала, когда мы выйдем, и уже называла фамилию следующего пациента. Прямо конвейер какой-то, подумал я, осторожно выводя девушку из кабинета.
Она шла, так же высоко подняв голову и держа трость недалеко перед собой. Мы остановились посреди коридора. Все места на лавочке были заняты людьми.
Я спросил, наклонившись к Юле:
— А женщина, что вас привела… Её почему-то нет. Где она? Вы здесь её подождёте?
Юля, не поворачиваясь ко мне, кивнула головой, а потом сказала тихо-тихо, почти одними губами:
— Да, здесь. — И потом добавила: — Спасибо.
Очевидно, она сама не очень слышала свой тихий голос. Но говорила всё равно почему-то тихо.
Я повёл её к скамейке и попросил людей немного подвинуться. Две девушки сразу встали.
Юля потрогала рукой скамейку и, повернувшись спиной, осторожно присела. Получилось на самый краешек. Папку с незасунутым листком она опять держала на коленях, а трость прижала локтем к себе. Я хотел спросить, чем ей ещё помочь, но говорить и спрашивать надо было громко, и я почему-то застеснялся. Женщина сопровождающая, видимо, задержалась — спешила ведь куда-то. Придёт, понятно, не оставит.
И я пошёл к выходу. Уже в конце коридора оглянулся: девушка сидела всё так же, с прямой спиной, и не двигалась.
Глава 2. Письмо в никуда
Я вышел на улицу. Выруливая со стоянки, старался переключить мысли на что-то другое. Сейчас начну гонять в голове эту печальную картину… Своих забот хватает. Операция завтра. Хоть и несложная, но всё равно наркоз, и резать будут. Лежать в палате потом два дня, сказали. Надо о позитивном чём-то размышлять.
Я поехал в саму больницу, чтобы отдать пройденный осмотр хирургу и обговорить всё про свою завтрашнюю операцию. Потом заехал в аптеку, купил компрессионные бинты, как велел врач, и тут же в соседнем продуктовом магазине взял несколько бутылочек воды.
Проведывать меня, так уж получилось, некому. Сестра с мамой в санатории, я им даже не стал рассказывать. На работе взял больничный, там тревожить коллег тоже не стоит. Жены у меня давно уже нет — у неё своя семья. Дочка на учёбе в Казани. Друг Серёга сам в больнице с переломом, я его ещё и забирать буду потом. Он там уже неделю и ещё столько же пролежит.
Сделав все дела, я поехал домой. Вечерняя дорога начиналась с пробок от самого центра и расходилась змейкой по району. Выбирая маршрут по навигатору, я увидел, что мимо психбольницы путь обозначен зелёным. Отлично, там и поедем — где ехал утром.
Прошло уже часов семь, как я оттуда ушёл. Интересно, долго ждала эта Юля свою провожающую?
Кто она, интересно, ей — мать, наверное? Хотя совсем не похоже. Эта тоненькая и какая-то как хворостинка. А та переваливалась на крепко сбитом теле и вообще… Нет, не мать точно. Наверное, родственница. А у неё, слепой, может, вообще матери нет… Стоп, ведь сказал себе думать о позитиве.
По кузову пошёл очередной балтийский дождь. Привычная нам погода. Я включил погромче радиоволну и стал думать о завтрашнем дне. Скоро показался и перекрёсток, где я сворачивал утром к психушке.
Мне сейчас надо прямо. Пробка перед светофором была машин на десять. Я посмотрел в сторону больницы: огромное здание из красного кирпича высилось между деревьями. Умели немцы строить дома. Все как замки выглядят. И обязательно большой, оформленный архитектурно вход. А к нему, как правило, аллея деревьев высажена. Липы, дубы, ясени. Лет по сто им, не меньше. Выстроились, как солдаты почётного караула, в два ряда — от стоянки до самых дверей больницы.
Я как раз медленно проезжал мимо и, бросив взгляд, увидел по прямой через аллею и само здание, и вход в больницу, и, главное, сбоку от дверей — фигурку в джинсах и красной плащёвке.
«Юля, что ли, эта?» — мелькнуло в голове. Поворотник налево, и, перестроившись, я зарулил на уже пустую стоянку.
Вышел из машины и пошёл через аллею к зданию больницы. С каждым метром вижу отчётливо, что да — Юля. Одна стоит. А женщины этой нету рядом, и вообще никого рядом. Время — шесть часов.
Приём до четырёх вроде. Подошёл к крыльцу. Юля стояла, прижавшись спиной к стенке рядом с дверьми. Трость её белая была как бы спрятана от взглядов где-то сбоку. Папку с документами держала в руке. Листик тот, видимо, засунула внутрь, отметил как-то машинально я. Лицо у неё было такое же, без выражения, да ещё эти очки, как у черепахи Тортиллы. Подбородок вверх, губы сжаты. Ноги в джинсах этих мешковатых тоже как у солдата на плацу — плотно вместе. Я поднялся и дёрнул дверь — закрыта. Никого нет.
«Надо спросить у неё, вдруг помощь нужна», — решил я и подошёл ближе.
— Извините, Юля, я тот, кто вас сегодня из кабинета провожал. Меня женщина ваша просила ещё.
Я говорил громко и не спеша, проговаривая каждое слово, чтобы она хорошо поняла.
— Вам, может, помощь нужна какая-то? Вы тут одна стоите почему-то.
Юля молчала, только опустила немного голову. Такое ощущение, что она задумалась.
— Юля, вы меня расслышали? — ещё раз переспросил я её. — Вам помощь от меня нужна какая-то?
Она качнула головой. И тихо, опять одними губами, сказала:
— Да. Помогите, пожалуйста.
«Ну, слава богу», — подумал я, заговорила. И хорошо, что подошёл к ней.
— Юля, а что нужно сделать, как помочь? Где ваша женщина? Она что, так и не пришла за вами?
Юля покачала головой:
— Нет.
— А где же она? — спросил удивлённо я.
Она молча пожала плечами.
— А позвонить кому-то? — Я достал телефон. — Вы номер знаете кого-то, кому позвонить можно, сказать, что вы здесь? — опять громко спросил у неё.
Она ещё сильнее сжала губы и покачала головой.
«Вот так дела», — подумал я. Решаю: надо довезти.
— Давайте я вас отвезу тогда, домой отвезу вас, — опять обращаясь к ней. — Пойдёмте в машину. Не бойтесь.
Я осторожно взял её под руку, и она, как бы немного колеблясь, сделала неуверенный шажок. Потом ещё шаг и, поставив трость перед собой, идя сбоку от меня и немного сзади, довольно уверенным шагом пошла рядом. С неба посеял мелкий дождик. Но прибавить шагу было неудобно. Юля шла, как будто не замечая дождя, и я вдруг заметил, что она вся мокрая. Ну конечно, часа два как приём закончился, а дождь шёл уже несколько раз. На больничном немецком крыльце не было привычных нам козырьков. У немцев практичность отступает в сторону, если речь идёт о красоте. В общем, эта бедная Юля просидела, получается, в коридоре часов пять и на улице простояла ещё пару часов.
Наверняка голодная и замёрзшая. Что эта тётка, с ума, что ли, сошла — бросила беспомощного человека?
Я это думал про себя, конечно, и, подойдя к машине, поспешил открыть дверь. Садиться ей было, видно, непривычно. Она рукой потрогала сиденье и аккуратно опустилась, потом пристроила сбоку трость и сложила руки на коленях сверху своей папки. Я уселся за руль. Включил печку и громко спросил:
— Юля, куда вас везти? Адрес скажите.
Она не отвечала и молча сидела, поджав губы. Руки и пальцы, державшие папку и трость, подрагивали. Прямо видно было, как костяшки белого цвета и неровно дрожат.
— Вы не знаете адрес? — спросил я её.
Она покачала головой. Что же делать… Она вдруг опустила голову и сказала, опять одними губами:
— Мне надо в туалет.
«Господи, — подумал я. — Она ведь тут весь день. А сама, понятно, сходить не могла. Надо домой ехать, — решил я, — и там уже думать, что делать. А то как издеваюсь над человеком с расспросами».
Я громко и спокойно сказал:
— Юля, мы сейчас до моего дома доедем, там вы сходите в туалет, в порядок себя приведёте, и мы решим, как до ваших родственников нам добраться. Хорошо? Вы главное не бойтесь.
Она кивнула головой.
— Вот и отлично, — я сказал это, постаравшись, чтобы голос мой был повеселее. — Кстати, меня Александром зовут. А вас я знаю — Юлия Бондаренко. Очень приятно познакомиться. В смысле, я рад знакомству.
Она улыбнулась одними уголками губ. И опять замерла. Я переключил внимание на дорогу. Вечер, и дождь зарядил вовсю. Плотный поток машин, но мне надо побыстрее. Уже вечер, и впереди, ещё чувствую, дел по горло. А завтра к 9 утра надо быть в больнице. В 10 уже оперировать будут. Нарушая где можно правила, я через полчаса был уже у себя во дворе.
Помог ей выйти из машины и, поднявшись на лифте, завёл её домой. Она послушно шла за мной и взялась рукой за мой локоть, когда я сказал ей у подъезда: «Осторожно, ступеньки». В квартиру зашла и остановилась ровно посередине коридора. Так, в туалет её надо завести. Как-то это сделать, чтобы не смутить её.
Я громко и стараясь естественным тоном сказал: «Юля, пойдёмте, вот туалет», — подвёл её к двери, открыл и включил свет. Бумагу и всё остальное сама, наверное, нащупает, подумал я и закрыл дверь за ней. А свет-то зачем ей включил? — мелькнула грустная мысль в голове. Ладно, пойду поставлю чайник, решил я. Чаем её напою и что там есть у меня в холодильнике, гляну.
Через минут пять, которые я провёл на кухне и всё выглядывал на дверь туалета, она наконец вышла. Закрыла за собой дверь и беспомощно как-то встала. Ванную ищет, подумал я и, подойдя, взял её под руку и сказал: «Юля, давайте вашу куртку, я повешу, пусть сохнет. А ванная комната вот у меня». Я завёл её, дал в руки полотенце и, взяв у неё куртку, вышел в коридор. Дверь плотно закрыл. Свет оставил в ванной включённый. А вдруг немного видит?
Куртка её была мокрая насквозь. Ни зонта, ни капюшона. Я почувствовал, как начинаю опять злиться на эту тётку, что её бросила. Хотя что толку злиться. Видимо, что-то случилось. Не может человек так поступить. И видно, что она о ней заботится как-то. Бегала вон же.
Так, ладно, сейчас покормлю её яичницей, решил я, попьём чаю или кофе, и разберёмся, куда звонить и ехать.
Какое-то решение всё равно есть. А вдруг она ещё и не совсем нормальная, мелькнула тревожная мысль. Недаром же в психушке была… И ничего мне объяснить не сможет… Хотя нет. Неразвитость мозга и интеллекта обязательно на лице видна.
«А у неё лицо поэтессы. Хотя они, эти поэтессы, редко нормальными бывают. Ладно, сейчас разберёмся», — решил я.
Юля была в ванной тоже минут пять, потом дверь щёлкнула, и она вышла с надетыми очками, но уже видно, что волосы сушила полотенцем, потому что были без заколок и лежали копной на плечах. Я провёл её до стула на кухне и спросил:
— Юля, если хотите, можете разуться.
«Вдруг кроссовки мокрые тоже». Она кивнула и, нагнувшись, развязала шнурки, аккуратно вытащила маленькую ногу и поставила кроссовок в сторону. Потом второй, и опять села ровно. Я наклонился и потрогал обувь. Ну конечно, мокрая. Пошёл, включил сушилку и оставил всё в коридоре.
На тахте лежала её папка с бумагами из больницы. Прихватил её, бумаг много, и отнёс на кухню, положил на стол.
— Юля, яичницу любите? — бодрым голосом спросил у неё. — Я вот люблю, с салом и помидорами. А вам, если хотите, омлет сделаю с сыром.
Удачная кулинарная мысль посетила меня. Точно, омлет. Для девушки — самое то.
Юля сидела в блузке зелёного цвета, не очень проглаженной и, видно было, что довольно застиранной. Но одежда была чистой. Я даже, случайно конечно, понюхал её куртку, когда нёс в коридор сушить. Пахнет чем-то фиалковым. Как недорогой стиральный порошок.
Пока готовился омлет, попытался выяснить, что же случилось. Юля была немногословной, но отнюдь не глупышкой, как было испугался я. Оказалось, что женщина эта была её родственницей. Юля у неё живёт второй год после детдома. В детском доме для инвалидов можно жить только до 18 лет, такой закон. Потом или в интернат, или к родственникам. Но в интернат попасть, оказывается, сложно. Мест нет совсем. Потому что инвалидов её группы много. А домов для них почти не осталось. А в психбольнице нужно было брать заключение какое-то. Вот и всё, что рассказала мне Юля.
Куда делась тётка, она не знает. Адреса тоже не знает, даже не слышала ни разу его. Только что квартира на первом этаже. 8 ступенек.
Пахнет в подъезде деревом старым. Тётка с ней редко говорила, потому что постоянно работала. Она работает оператором в котельной. По суткам. Тётка одна живёт. Но скоро должен вернуться её сын с армии. И тётка сильно переживает из-за этого. А интернат свободный только в другой области есть. Туда ехать надо, а тётке не на чем и некогда. Юля сказала, что в основном сидела дома. Одна. С телевизором. Но она его не очень слышит, а громко включать боялась — соседям чтобы не мешать. Я вообще понял, что она очень боится кому-то чем-то помешать.
Мы пили чай на кухне, и я думал, что делать. С тёткой её, видимо, что-то случилось. Как так: занималась племянницей два года и бросила вот так в больнице? Нет, но что могло случиться? Плохо стало. Немолодая ведь она, тётя эта, может, поплохело там на улице, около больницы или куда она бегала. Я взял с тахты в коридоре папку с документами и открыл её. Может, там что найду. Там был паспорт. Бондаренко Юлия Владимировна. 19 лет ей. Родилась в Бишкеке. Прописки нет — чистый лист. Так, дальше что. Выписки из больницы, карточка приёма пациента, банковская карта, страховой и медицинский полис. Также было несколько фотографий чёрно-белых старого ещё СССР времени. Семья с ребёнком. И главное — на первом же листе сверху был рукописный текст. Я сразу начал его читать — это было письмо тётки. Адресовано в больницу, где она оставила свою племянницу. В письме она говорила, что второй год не может добиться интерната для неё, и пусть теперь больница как официальный орган решает этот вопрос. У неё уже нет сил, её везде футболят из кабинета в кабинет. Родители племянницы погибли 17 лет назад при землетрясении в Бишкеке, а девочка получила травмы, и ослепла, и потеряла наполовину слух, и жила 15 лет в детдоме, пока её не отправили к ней сюда как к родственнице. И тётка пожалела её и думала: пусть поживёт, а потом оформлю в интернат. Но интернат недоступен. И Юля хоть и спокойная, и беспроблемная, надо ехать искать место, а Юля хоть спокойная, и беспроблемная, но всё равно инвалид. И тётка пишет, что сама больна. И главное — у неё скоро возвращается сын с армии, и она не может в одной квартире их содержать вдвоём. Ещё тётка просила не искать её, так как она сделала всё, что могла. Я прочитал два раза это письмо и был, конечно, в шоке от судьбы человека, с которым столкнулся только что. И вообще от всей этой ситуации. Что делать, я не знал....
Продолжение:
