После всех этих рассказов про писателей может сложиться ощущение, что я идеализирую и романтизирую профессию. Нет. Изнутри я смотрю достаточно критично и даже цинично. Следующая статья или культурологическое эссе - скромная попытка разобраться с настоящими социальными задачами искусства (в т.ч. и писательства), а заодно поставить диагноз самим писателям (включая себя любимого)...

Ранее статья была опубликована на портале "Литературная Россия". Есть она и на моём сайте.
Приятного чтения!

В каждом писателе живёт маленький Гитлер

Обожаю такие провокационные заголовки. Но не потому, что отношусь к поколению соцсетей. Хотя мы выучили, что хорошее начало должно привлекать внимание. Дело не в этом. Важнее реакция. Читатели из числа калек по перу возмутятся: «Я не такой!», «Да кто он такой?!» И вот это уже интересно. Всегда найдутся те, кто захочет выразить себя в комментариях. Кто-то назовёт схему троллингом, я же отношу её к сфере лингвистических социальных экспериментов. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся? Я многократно убеждался в обратном. Нельзя недооценивать предсказуемость… А всё, что предсказуемо и поддаётся подсчёту, то управляемо. Но начнём мы с философского вопроса.

Цена творчества

Здесь и далее под словом «художник» я буду понимать самое общее значение, выражаемое английским «artist» (от «art» — «искусство»), т.е. творческого человека в широком смысле слова. В каком-то роде я тоже художник, да. Так пусть сотворцы и соратники не обижаются, что я озвучиваю простой и беспощадный факт — художник состоит к обществу в положении паразитарном. Мы не сеем, не пашем, не крутим гайки — не участвуем в создании какой-либо прибавочной стоимости. Не создаём «товары группы Б» — то, что можно как-то непосредственно употребить. Не занимаемся (за редким исключением) врачеванием или образованием. То есть не создаём «товары группы А» — средства производства. Человек, вылеченный доктором и обученный педагогом, как ни ужасно, относится к ним. Не добываем ни уголька, ни нефти, ни прочих полезных ископаемых. Напротив, художник всё вышеперечисленное регулярно растрачивает — на свои произведения и на себя любимого.

И тем не менее человечество почему-то терпит таких паразитов с самых давних времён. Почему? Можно много дискутировать о сакральных значениях наскальных рисунков, ритуальных танцах и мистических песнопениях. Но, не растекаясь по частностям разных Мельпомен и Терпсихор, обобщим всю нашу разнообразную художественную деятельность до простой утилитарной функции — мы овеществляем идеалы. Превращаем мысленную конструкцию в предмет, передаём концепции через образы, которые можно услышать, увидеть, в ряде случаев пощупать, а главное — сохранить и передать через века и поколения в отрыве от бренного человеческого тела.

Полезна ли такая деятельность для общества? Конечно. Но кто готов заплатить за неё? Только тот, кто обществом управляет. А это подводит нас к извечной дихотомии…

Власть и её художник

Не имея возможности создавать стоимость, художник вынужден браться за заказы тех, кто эту стоимость готов заплатить. И только в идеализированных лубочных картинках — это некая широкая аудитория почитателей . В реальности между зрителем и творцом всегда находится прослойка в виде издателя, продюсера, прокатчика — как центра концентрации финансовых потоков. Поэтому, так или иначе, художник зависит напрямую именно от такой группы людей — хозяев капитала, а значит, и власти. В разные времена это могут быть разные люди и институты — от лично короля Людовика, католической церкви и папского трона до руководства Третьей Республики и ЦК КПСС. И тут мы снова не станем углубляться, когда и чьи интересы претворял в жизнь тот или иной правящий класс. Факт лишь в том, что именно правящий класс (каким бы он ни был) и является той рукой, в конечном итоге кормящей художника.

Всякому ли художнику это нравится? Нет. Всякий ли это понимает? Вряд ли. Но не ощущать этого он не может. А почему? Как и завещал нам сэр Исаак Ньютон в своём третьем законе, возникает и встречное давление ответных сил. Новая система координат, где взаимодействующие объекты меняются местами…

Художник и его власть

И речь тут не о каких-то глупостях или смутьянах, желающих делать политические заявления и в одиночку мочиться против исторического процесса. Они остаются на попечении эволюции. Судьба их незавидна. Вопрос куда интереснее и психологичнее. Регулярно работая с идеалами и их опредмечиванием, мы — художники — считаем, что разбираемся в этом лучше всех прочих. Мы, конечно, можем быть не признаны и не поняты. Но сами-то мы признаём за собой, что поняли идеалы. А значит, кто, если не художник знает, лучше всего, как всё «взять и поделить». Не правда ли?

И особенно лестно это соотносится с концепцией идеального государства Платона, где во главе общества стоят не ремесленники, торговцы или воины, а философы — люди, познающие не вещи и явления, а именно их идеальные сущности — всё те же художники.

История, впрочем, давала шанс художникам не достаточно часто. В редкие же случаи эксперимент оказывался не очень удачным. Печально известен погибший артист Нерон. Куда более удачливы были музицирующие Томас Джефферсон и Франсуа Миттеран, но творческие таланты в данном случае рано отошли на второй план. Одиозный герой из заголовка, при всём к нему отношении, был весьма техничным художником. И, возможно, в обстоятельствах альтернативной истории мы сейчас обсуждали бы особую австрийскую школу, совместившую лёгкость и прозрачность акварели с чёткостью и геометрией графики. Но, может, и он не был настоящим художником? И в конце концов решил реализовываться на поприще управления человеческими массами, но почему-то напрочь забыл о собственном искусстве. По крайней мере, в истории не зафиксированы персональные выставки Гитлера с добровольно-принудительными походами на них немецких школьников. Совсем другое дело некоторые отечественные кинорежиссёры. Да и члены писательского сообщества нет-нет, да и издадут свою книжку за бюджетные средства. Могут и премии друг дружке пораздавать. Да и это всё не про искусство, а про презренный металл. Пошлость, в общем-то…

И если учёные честно признают, что удовлетворяют личное любопытство за государственный счёт. То настоящий художник в той же ситуации должен не потакать своему Мамону, а тешить тщеславие более высокого порядка. Взращивать то, что я бы называл…

Внутренний диктатор

Вот тут надо пройтись по конкретике. Всё-таки живопись, танец, а тем более музыка — искусства во многом абстрактные. Не этим ли вызваны провалы диктаторов прошлого? Другое дело мастера письменного слова разной степени художественности. Текст — максимально доступен, информативен и при этом достаточно гибок. Он может быть как образным и аллегоричным, взывая к эмоциональному отклику, так и предельно лаконичным, максимально конкретным, как приказ, как указание к действию. И этим с разной степенью эффективности для управления массовым сознанием пользовались авторы во все времена — от откровений Библии до манипулятивных опусов Солженицына. Неудивительно, что родоначальники постмодернизма заявляли, дескать, весь мир — это текст. Письменное слово, возможность записать и сохранить мысли для будущих поколений – открытие, сравнимое с укрощением огня и изобретением колеса — основа всей нашей цивилизации и культуры. Так кому же, как не писателям управлять этим миром?

Писатели регулярно создают миры, экспериментируя с социальными структурами и типами общественного устройства. Моделируют максимально сложные ситуации с нравственными дилеммами, и решительно разрубают их, как Гордиев узел. Создают и убивают героев десятками, а иногда тысячами. Как ни крути, а это один из важнейших навыков для работы с людьми.

Да и в плане отстаивания персональных границ писатели, как никто, оберегают свой суверенитет, жесточайшим образом сражаясь с враждебными редакторами. Что же касается решения читательского вопроса… Каждый писатель стремится к постоянному расширению творческого пространства не только на Восток или Запад, а вообще по всем возможным направлениям.

Но не стоит очаровываться этими общими свойствами и кажущимися сходствами. У каждого в голове сидят свои собственные мысли, мыслищи и мыслишки. Одним нужна «Великая Россия» под хохлому, другим «Красно-зелёная империя», третьим… Ох… Внутрь лучше и не заглядывать. И ещё хорошо, когда кипение возмущённого разума выплёскивается в очередной книжке, изданной с союзписовской господдержкой, или булькает в комментариях какого-нибудь веб-ресурса. Нервозно. Истерично. С разбрасыванием слюны и рук в разных жестах. И чем дольше наблюдаешь, тем яснее становится — в каждом сидит маленький литературный фюрер.

Площадь со множеством трибун и знамён. Иронично только, что она уже почти пуста… И выкрики одного маленького диктатора выслушивает другой такой же. Блиц-крики. Блиц-кригов не предвидится.

И всё-таки я немного завидую таким своим калекам по перу… Часто уже немолодые люди, не щадя своей нервной системы и желудочно-кишечного тракта, они всё ещё ведут какую-то свою тотальную войну.  Может, сказать им, что в условиях отсутствия монополии на текст, их навык нажимания по клавишам уже не является вундерваффе? Но ведь не поверят! Да… На западном фронте без перемен.

Эта глава в истории США не особо известна, однако во многом, именно она определила вектор развития, будущее экономики страны, вплоть до сегодняшнего дня. На нее начали обращать внимание после того, как на бродвее вышел мюзикл "Гамильтон", что я считаю прекрасным примером того, как искусство может просвещать людей.

Александр Гамильтон одним из отцов-основателей США(их в этом посте вы встретите немало). Он также был первым государственным казначеем США - страны, появившейся несколькими годами ранее. Ставший президентом генерал Джордж Уошингтон(тоже отец-основатель), назначивший своего адъютанта времен войны за независимость на этот пост, всецело ему доверял. Обстоятельный Гамильтон, первым делом, составил несколько отчетов о финансовом и экономическом состоянии страны, где также давал рекомендации о том, что делать дальше. Первым шагом в финансовой программе Гамильтона было взятие федеральным государством на себя тех долгов, которые были у штатов изза войны за независимость. Этот шаг означал бы стабилизацию кредитного рынка США как внутри страны, так и в отношениях с другими странами, и давал финансовой системе страны больше конкурентоспособности.

Но против этого шага выступил Джеймс Мэдисон, другой отец-основатель США, в будущем - 4-й президент страны. Мэдисон считал, что если переложить долги с плеч штатов на федеральные, то это сделает федеральную власть слишком сильной, ослабив права и власть штатов. Он также не желал платить по облигациям тем их владельцам, которые выкупили их за очень низкую цену у получивших их бесплатно и не верящих в их погашение ветеранов войны. Рекомендации Гамильтона подразумевали, что государство выплатит долг сполна всем держателям облигаций, вне зависимости от того, за какую цену они их приобрели, и у кого.

В то же время, сам Мэдисон и его сторонники боролись за решение в пользу южных штатов другого вопроса: где будет новая столица молодой страны? Южане хотели видеть столицу на границе штатов Вирджиния и Мэриленд, где жила большая часть населения страны. Северяне хотели либо оставить столицу в Нью-Йорке, либо вернуть ее в Филадельфию.

По обоим вопросам, их сторонники не имели достаточно голосов в конгрессе. Казалось, что финансовая программа Гамильтона провалится, не начавшись, а борьба за столицу будет вечной.

Именно в это время в борьбу включается Томас Джефферсон(отец-основатель, автор декларации независимости, в будущем - сперва вице-президент, а затем - 3-й президент США), назначенный Уошингтоном первым госсекретарем страны. Джефферсон сперва согласился с планом Гамильтона, но Мэдисон быстро его переубедил.

И все же, именно Джефферсон предпринял шаги к выходу из тупика. Неизвестно, кто и как инициировал встречу Мэдисона и Гамильтона, но организационные вопросы взял на себя Джефферсон. В Июне 1790 года два противника встретились в доме Джефферсона. На встрече присутствовали только эти три человека, поэтому неизвестно, о чем именно они говорили и как, что породило массу легенд. Все скупые детали мы знаем со слов Джефферсона, написавшего о встрече много лет спустя. Но мы точно знаем результат встречи:

Гамильтон гарантировал, что его сторонники в конгрессе ( партия федералистов) поддержат перенос столицы туда, куда укажут Южане. Взамен, Мэдисон не обещал поддержку, но гарантировал, что не будет противостоять Гамильтону в конгрессе по вопросу национального долга. Как видно, этого Гамильтону было достаточно.

В Июле конгресс утвердил перенос столицы на юг страны(сегодняшний город Уошингтон и округ Колумбия). А в августе Гамильтон, избавившийся от борьбы с Мэдисоном, добился поддержки своей финансовой программы.

Обе стороны были довольны результатом. Однако, со временем стало очевидно, что Гамильтон обыграл Джефферсона и Мэдисона: в то время, как расположение столицы было вопросом чисто символическим, финансовая система Гамильтона повлияла на фактическое развитие США, и даже сегодня, является одним из двигателей экономики страны. Сами Джефферсон и Мэдисон, став президентами, пользовались плодами этой системы и признавали это. Более того, Джефферсон признавал, что пытался разрушить эту систему, но не смог. В то же время, пока система Гамильтона двигала и развивала страну, город Уошингтон был захвачен и сожжен британцами, а позже чуть не попал в руки конфедератов, во время гражданской войны. Оба противника Гамильтона позже признали, что он был прав, отстаивая свою программу.

Компромисс 1790 учит нас многому: сопротивление Гамильтону было основано на невежестве(большинство его противников не понимало, о чем вообще речь) или наивном, оторваном от реальности, идеализме(как в случае Мэдисона). Несмотря на их гениальность, ни Джефферсон, ни Мэдисон, не разбирались в финансах достаточно. И в то же время, они оба придавали слишком много значения символическому вопросу локации столицы. Гамильтон отдал то, что не имело никакой ценности, а взамен получил все по-настоящему важное, что хотел для страны.

Еще один урок: невежество людей можно использовать против них. И Джефферсон, и Мэдисон, думали что смогут отказаться от системы Гамильтона. Думали они так именно потому, что не очень разбирались в вопросе и, похоже, не обращались за советом к знающим тему людям. В то же время, будучи невеждами в вопросах финансов и экономики, они придавали бо́льшее значение абстрактным, символическим вопросам, считая, что ценности и права для людей и штатов важнее, чем экономическое благополучие. Конечно, если бы они думали наоборот, они бы тоже были не правы. Правда в том, что человечество, чаще всего, жаждет баланса между ними, а не перевеа в какую-то одну сторону. Гамильтон это понимал. Его оппоненты - нет.

Но позже, оказавшись у руля страны, оба его противника, похоже, осознали как практическое, так и более философское значение идей Гамильтона. И в этом еще один важный урок: нужно уметь признавать ошибочность своих представлений о реальности, и адаптировать их, чтобы не оказаться в пузыре собственных грез.

Гамильтон не увидел долгосрочных плодов своей работы: в 1804 году, на дуэли, его убил вице-президент США Аарон Бёрр (да, еще один отец-основатель). Но вот построенную им систему не смогли убить ни два подряд президента(Джефферсон и Мэдисон), ни гражданская война, ни невежество некоторых президентов(Грант вообще не разбирался в вопросах финансов, изза чего даже пару раз вызвал финансовый кризис в стране, просто по причине незнания), ни две мировые войны. А Нью-Йорк, пусть и не остался политической столицей страны, но не перестал быть финансовой. И это тоже, в своем роде, урок истории.