Меня зовут так, как вы хотите. В одних книгах я — старейшина гильдии, в других — просто безымянный контролёр, который ходил между станками, щупал ткань и ставил печать: «принято» или «в печь». Но если вы хотите знать правду, я — тот, кто остался. Город менял хозяев, гильдии распадались, войны стирали кварталы, а я всё хожу по Палате, смотрю на арки, на башню, на пустые теперь залы и помню, как здесь решалось, кто будет есть, а кто — голодать.

1. Когда сукно было дороже хлеба

Я пришёл в гильдию, когда Ипр ещё пах краской и мочой. Да, мочой — фуллеры использовали её для валяния, и это было нормально. Шерсть привозили из Англии, грубую, с запахом пота и земли. Мы её сортировали: лучшую — на люксовые сорта, ту, что похуже — на простые ткани. Если ткань предназначалась для графа или епископа, её красили «в шерсти» — в чанах с вайдой, мареной, иногда с кермесом.

• Вайда (Isatis tinctoria): источник синего цвета (растительный индиго).

• Марена (Rubia tinctoria): источник стойкого красного цвета (из корней).

• Кермес (Kermes): источник роскошного алого/пурпурного цвета (животного происхождения, добывался из высушенных насекомых-червецов).

«Dyed in the wool» — это не поговорка, это наша работа. Цвет получался глубокий, стойкий; такая ткань потом десятилетиями служила, её передавали по наследству.

Пряли женщины, дома, веретёнами, позже — прялками. Это было самое узкое место: прядение требовала больше времени, чем ткачество.

Потом ткань шла на отделку: fulling — валяли в горячей воде с фуллеровой землёй (природный глинистый материал с высокой способностью впитывать жиры и загрязнения), поднимали ворс ворсянкой, стригли ножницами, чтобы поверхность была гладкой. Именно здесь рождалось то, что называется «настоящим сукном»: плотное, мягкое, с ровной поверхностью.

Я ходил между столами, щупал, смотрел на кромку, на равномерность переплетения. Если находил подпаленную шерсть, если замечал, что мастер сэкономил на пряже, — клеймил, запрещал продавать. Гильдия не шутила: качество было нашей валютой. За плохую ткань могли оштрафовать, изгнать из гильдии, а это означало, что ткач и его семья обречены. Поэтому боялись. Поэтому сукно из Ипра знали от Новгорода до Генуи.

Люксовые сорта — те, что шли на одежду аристократии и высших чинов, — были совсем другой историей. Их валяли дольше, стригли несколько раз, чтобы ворс был коротким и ровным, как бархат. Некоторые красили в несколько приёмов, чтобы получить глубокий, почти чёрный красный — тот самый «scarlet», который на самом деле мог быть и пурпурным, и тёмно-вишнёвым. Такая ткань была тяжёлой, но мягкой, с глухим, благородным блеском.

Именно из такого сукна шили потом генеральские шинели: не те, что для парада, а те, что для войны, — плотные, почти непродуваемые, но при этом тонкие на ощупь, как будто их гладили сотни раз.

Палату построили, когда город уже жил тканью. Сначала была просто «Halla» — крытый зал для торговли, упомянутый в 1173 году. Потом, с 1200 года, начали строить белфорт, с 1230-го — основной корпус. К 1304 году (по некоторым — к 1378-му) всё было готово: 125 метров в длину, 70-метровая башня, готические аркады, высокие окна.

Но это был не просто склад, это был наш штаб. Здесь хранились образцы сукна, книги гильдии, казна, арсенал. Здесь заседали суды, здесь решалось, кто получит заказ, кто станет мастером, кто пойдёт по миру.

Белфорт был нашим пультом управления.

Когда звонили, все знали: что-то происходит. Иногда — набег, иногда — бунт, иногда — просто важное решение гильдии. Для нас Палата была тем, что для феодала — замок: символ власти, но и инструмент контроля.

2. Когда сукно стало дешевле, а город — беднее

Потом начались перемены. Сначала — конкуренция: Англия сама стала делать сукно, перестала отпускать шерсть так охотно. Потом — эпидемии, войны, кризисы спроса. К XIV веку стало ясно: Ипр уже не тот. Город, который сделал ставку на одну отрасль, оказался уязвим.

Я помню, как в городе заговорили о восстаниях. 1302 год, Битва шпор — это не просто сражение, это наш внутренний конфликт.

Баитва шпор (или битва при Куртре) — это сражение 11 июля 1302 года, где пешее фламандское ополчение из ремесленников разгромило цвет французской рыцарской конницы.

Ремесленники, подмастерья, простые люди устали от того, что гильдия держит всё в своих руках. Патриции, которые контролировали экспорт, кредиты, доступ к рынкам, стали врагами. Палата в этой истории была не просто декорацией — это был символ той власти, против которой бунтовали. Здесь хранилась казна, здесь заседали суды гильдии, здесь решалось, кто получит заказ, а кто пойдёт по миру.

Одно из таких заседаний я помню особенно хорошо. Мастер-суконщик принёс партию ткани для экспорта в Италию. На вид — безупречная: ровная, плотная, глубокого синего цвета. Но я нашёл на кромке следы подпаленной шерсти: кто-то пытался скрыть дефект, припалив концы волокон. По правилам гильдии, такую ткань нельзя было продавать. Старейшины спорили: если клеймить — мастер разорится, если пропустить — репутация города пострадает. В итоге решили клеймить. Мастер ушёл молча, через год его семья торговала уже не сукном, а овощами на рынке. Так работала гильдия: один проступок — и ты вне системы.

Я видел, как менялась ткань. Сначала — медленно, потом — всё быстрее. Появились машины: прялка «Дженни», механические станки.

Прялка «Дженни» — это историческая многошпиндельная механическая прядильная машина, изобретенная Джеймсом Харгривсом в Великобритании в 1764 году.

Одна машина заменяла несколько прядильщиков, производительность росла, цена пряжи падала. Ткачество тоже становилось фабричным. Гильдии теряли монополию: теперь качество контролировали не старейшины, а фабриканты и инспекторы новых государств.

К началу XV века суконная индустрия была лишь тенью былого. Палата осталась, но залы опустели, гильдия потеряла силу.

Сукно становилось дешевле. В XVI веке оно уже вдвое дешевле, чем раньше, а к XIX веку — это массовый товар. Его носят не только аристократы и богатые купцы, но и армия, чиновники, городские средние слои.

Я видел, как шили шинели для солдат: плотные, тяжёлые, 16–22 унции на квадратный ярд, хорошо свалянные, но уже сделанные на машинах. Это было то же сукно, но уже другое: не элитарное, а массовое.

Но высшие сорта остались элитой. Генеральские шинели начала XX века шили из тончайшего, фантастически хорошего сукна: его валяли дольше, стригли несколько раз, иногда добавляли более тонкую шерсть, даже немного кашемира для мягкости. Такая ткань не могла быть массовой — она была слишком дорогой, слишком трудоёмкой. Но именно она давала тот эффект, который вы видели: когда пальто выглядит почти как броня, но при этом облегает фигуру.

Именно поэтому в литературе так много сцен, где шинель перелицовывают, перешивают, передают по наследству. Это не от бедности. Это обусловлено отношением к ткани как к долговечной ценности. Аристократы в Великобритании до сих пор перелицовывают пальто не потому, что нет денег на новое, а потому, что хорошее сукно дороже моды. Поменять подкладку, перекроить воротник, заменить пуговицы — и пальто живёт ещё двадцать лет. Для нас это было нормой: ткань стоила дорого, работа — дешево. Сейчас работа стоит дорого, ткань — почти ничего, и потому пальто выбрасывают, а не перешивают.

3. Когда город стёрли с лица земли

А потом пришла война, которая стёрла Ипр с лица земли. Первая мировая — это не просто страница в учебнике, это конец старого города.

Кирпич лежал вперемешку с балками, белфорт был расколот, залы завалены обгоревшими книгами и образцами сукна. Казалось, что история закончилась: гильдии нет, сукно уже не то, город — просто имя на карте.

Но нашлись люди, которые решили: без Палаты нет Ипра. С 1933 по 1967 год здание восстанавливали, терпеливо и тщательно. Архитекторы Ж. Куманс и П. А. Пауэлс вернули готические аркады, белфорт, фасады. Внутри сделали музей: экспозиция о суконной истории, о войне, о восстановлении. Сегодня Палата и белфорт — часть объекта ЮНЕСКО «Белфорты Бельгии и Франции».

Я хожу по этим залам теперь уже не как инспектор, а как призрак. Туристы фотографируют аркады, дети трогают образцы сукна, кто-то читает про гильдии, кто-то — про войну.

Для большинства это просто красивое готическое здание с башней. Но я помню, как здесь пахло мочой и краской, как звонил колокол, как мастера боялись моего клейма.

4. Сегодня: когда сукно снова стало роскошью

Сейчас я смотрю на витрины с сукном и думаю: как странно повернулась судьба. То, что когда-то было массовым продуктом — шинели, пальто, мундиры, — сейчас стоит баснословных денег. Фабрик мало, специалистов по классической отделке ещё меньше. Ручное или полуручное fulling, napping, shearing стало дорогой работой. Сукно конкурирует с дешёвой синтетикой и осталось в нише «премиум» и «историческая реконструкция».

Но в этом есть и новая логика. В мире, где пальто меняют каждый сезон, а ткань служит меньше, чем один гардероб, сукно становится «медленной модой» — осознанным выбором тех, кто готов платить за долговечность. Вернулись принципы, по которым жили мы: ткань стоит дорого, но служит десятилетиями; пальто не выбрасывают, а перелицовывают; шинель передают по наследству не как реликвию, а как рабочую вещь. Разница в том, что тогда это было нормой для всех, а теперь — привилегией некоторых.

Я видел, как сукно было дороже хлеба, потом — дешевле хлопка, а теперь — снова почти роскошь, но уже с другим смыслом. Палата прошла тот же путь: от штаба гильдии до руины, от руины до музея. И в обоих случаях речь не о функции, а о памяти. Город уже не живёт тканью, гильдии нет, но Палата стоит. И когда туристы спрашивают: «А что здесь было?», я отвечаю: «Здесь решалось, кто будет есть. А теперь здесь решают, что помнить. И как носить».

Шапель, украшена латунью и золотом, с гербом семьи Энрикес. Вес: 2095 г. Испания, около 1490–1500 гг.

Салад с забралом и навершием в форме граната, принадлежал Филиппу Красивому. Вес: 3925 г. Фландрия, около 1496–1500 гг.

Бреден (Bredene) - небольшой курортный городок в Бельгии, провинция Западная Фландрияю Единственный прибрежный муниципалитет без дамбы, но с собственным нудистским пляжем.

немедленно выпил бельгийского пива

сходил на пляж, нудистов не обнаружил.

обнаружил скульптурные композиции

жители соревнуются в оригинальности почтовых ящиков

посидел на дюне, почитал книжку

собаня сказала что песок норм

пампасграс гигантский увидел

вот так выглядит обычная бельгийская деревушка

по дороге домой заехал в Нидерланды на блошиный рынок

чуть не купил токарный станок

и печатную машинку тоже не купил

так же под Дюссельдорфом заглянул на ферму пионов.

но про пионы наверное надо отдельный пост для любителей цветов, фото слишком много

отлично провел выходные, был не первый раз на побережье Бельгии, обязательно поеду еще

В детстве мне подарили книгу с рассказами о Робине Гуде в творческом переводе Михаила Гершензона. Я тогда валялся в больничке и интересная книжка с великолепными иллюстрациями пришлась очень в тему. Как сейчас помню:

Двенадцать месяцев в году, двенадцать, так и знай,
А веселее всех в году - весёлый месяц май!

Маленький Джон, Вилли Скателлок, Белоручка, - беглые вилланы, примкнувшие к "доброму малому" Робину. И ещё - монах (а точнее - фриар) Тук. Он встретил Робина на берегу речушки, и переправил на своих плечах на другой берег. Однако же монаху на другом берегу делать было совершенно нечего - и вот уже Робин Гуд несёт монаха на закорках. А потом принуждает снова перетащить себя - и летит в воду!

Отшельник сидел уже на своем прежнем месте и, щурясь от яркого солнца, смотрел, как несется к нему, вертя над головой дубину, парень в пунцовой куртке. - Уж и выдублю я твою шкуру, святоша! - Это нехитрое дело, - сказал монах, перебирая четки, - нехитрое это дело - пересчитать ребра смиренному служителю церкви, у которого всего и оружия, что молитва да четки. А вот посмотрел бы я, как бы ты попрыгал, будь в руках у меня жердочка вроде твоей. При этих словах парень в пунцовой куртке остановился и опустил дубину. А святой отец, не дожидаясь приглашения, нагнулся и вытащил из-под куста отличную палицу, также окованную железом и сверкавшую от долгого употребления. Мокрый плащ его упал на землю, а дубина взлетела в воздух и принялась выписывать хитрые восьмерки над его головой. Лесной бродяга звонко рассмеялся. - Ай да монах! - воскликнул он. - Вот это монах так монах! Они закружились по поляне, обрушивая друг на друга град тяжелых ударов. Но в руках хорошего бойца дубина - отличный щит. Стук пошел по лесу, и пугливые синички поспешили вспорхнуть на самые высокие ветки. И как ни старались противники изувечить друг друга, дубина всегда встречала на пути другую дубину.

Так вот, мы привыкли, что знаменитый разбойник был вооружён длинным луком - лонгбоу, и даже меч он носил на бедре, но и самым простым народным "аргументом" - дубиной - он вовсе не брезговал.

Что логично - ведь "народная" дубинушка, которая "эй, ухнем" - самое простое и дешёвое оружие, с тем вместе в умелых руках довольно страшненькое...

Просто ствол дерева с комлем, окованное железными кольцами. А уж если ещё и гвоздей набить...

Впрочем, народ, когда приходила нужда, вооружался всё больше подручным инструментом.
Цепами...

Косами...

Серпами, ножами, вилами... Отдавая всё же предпочтение длиннодревковому оружию.

Логическим развитием крестьянской дубины стал фламандский годендаг - в буквальном переводе "Добрый день" - эдакая дубинка со стальным наконечником и длинным шипом в навершии.

Появившееся во Фландрии в конце 14-го века, это оружие не покидало поля сражений ещё лет сто пятьдесят, а то и двести - в силу своей дешевизны и довольно высокой эффективности.
Годендагом можно было бить, как дубиной, и колоть, как копьём...

Под конец своего исторического пути из годендага можно было даже пальнуть...

Рыцари были не очень рады встрече с пехотой, вооружённой годендагами.

Годендаг был и оставался исключительно солдатским оружием, дубиной ополченца. Рыцари им, насколько мне известно, не сражались в принципе, хотя те же люцернские молоты, клевцы, поллэксы вполне себе использовали.

Даже дубинками рыцари сражались в качестве развлекушки на турнирах.

На иллюстрации выше - пример турнирных дубин. Вот только доспехи под них - неподходящие. Дубинками сражались вот в таких забавных шлемах:

Годендагом же рыцари не бились. Это - исключительно оружие черни.
В отличие от альшписа.

Хотя альшпис появился в Германии и Швейцарии в 15-м веке также в качестве дешёвого солдатского противорыцарского оружия. В целом он похож на годендаг, только не такой увесистый, и острие длиннее. И ещё - круглый щиток для защиты рук.

Средневековые оружейники скрестили короткое копьё и кинжал-рондель с гранёным клинком, получив на выходе оружие, которым можно ткнуть в сочленение доспеха, под кольчужную юбку, в забрало - в общем, в уязвимые места рыцаря. Ну и лошадку ему попортить (понимаем, но осуждаем).
И вот альшписами те же немецкие рыцари вооружались вполне охотно...

...превратив его впоследствии в некую помесь копья и меча.

Простая же пехота в такие дебри лезть не собиралась, усовершенствуя свои альшписы исключительно наращиванием длины... Оно и логично - когда противник чуть дальше, то и жить как-то чуть легче...

Соперничать с годендагами и альшписами по популярности могли лишь пики с алебардами - но про них уже отдельный разговор...

На этом лимит картинок подходит к концу, как и моя статья.
Она сугубо развлекательная и не несёт даже налёта академичности - это замечание для тех, кто говорит, что я пишу слишком несерьёзно.
Спасибо тем, кто осилил - и отдельное спасибо авторам фото- и информационных материалов, без которых статьи бы не случилось.

Засим позвольте с вами попрощаться. С вами был Корабельный КотЪ. До новых встреч!

Снимать, а главное смотреть антивоенное кино сейчас нелепо, опасно и не патриотично. Но если антивоенное кино не про нас то ничего, то можно, тем более если это одно из главных антивоенных высказываний начала века снято почти 20 лет назад. Тем интереснее сравнить и прикинуть свои ощущения с реальностью и ощутить, где мы оказались сейчас вопреки и благодаря наивным представлениям гуманистов из поколения убийц, морпехов и той же Фландрии.

Почему Фландрия? За красивым названием скрывается самая что ни на есть французская провинция, населенная между тем фламандцами. Смурными и неторопливыми юношами и такими же девицами, раскрепощенными, сытыми и обреченными. Трахаются как мелонхоличные кошки, без удовольствия, без азарта, но и без отвращения,.
Сельская часть фильма уныла, но ненапряжна, какие-то перелески, трактора, все тоже самое, стоит немного отъехать от Мытищ и увидите такие же картины разве, что погрязнее немного с заменой американских и голландских тракторов на китайские.
Главный герой фильма колхозник, пардон, фермер Андре Деместер самый грустный персонаж из всех сельских жителей производит впечатление слабоумного, но он просто такой малоразговорчивый, временами он трахает деревенскую девчонку Барби, которая, впрочем, его не любит.

Удивленный читатель спросит, а где здесь война, война начинается примерно к 37-й минуте фильма. Деместр вместе с несколькими сельчанами отправляется на условную гумунитарную войну, где она происходит зрителю неведомо, это война собирательная и универсальная, как страна Нагония в фильме "Тасс уполномочен заявить", пески, дымы на горизонте и некий симбиоз из афганских талибов и иракских инсургентов .

Наш отряд идет вперед теряет бойцов, в итоге остатки попадают в плен, где одного как я обещал кастрируют за изнасилование, второму пустят пулю в голову, а одному все таки удаётся скрыться, это и будет наш Деместр.
Снимать фильм о том, что война это ад банальность. Ад давно перепрыгнул с кинопленки на землю, заглянув сводками нам в глаза.

Дюмон снял фильм, что варварство на войне не чуждо никому, сами судите ну с чего становится убийцами и насильниками людям только прибывшим на фронт, ответ прост, они изначально были такими. Не бывает хорошего солдата. Солдат изготовлен для убийства, заточен под него. Флёр человечности обдирается с солдата теркой и наждачкой - добрые не выживают, добрые и человечные не передадут свой генетический материал грустным европейским девушкам.

Такова их родина, европейское захолустье, где девки трахаются от нечего делать, а парням не остается ничего иного как идти на войну, что бы не спиться и не сойти с ума от безысходности, им некому подсказать миллионы выходов из этой ситуации.
Я не собираюсь описывать аллюзии и подтексты фильма, кто то их найдет, кто то нет, фильм прямой как линейка, хорошо снят и оставляет очень необычный, неприятный осадок внутри.

Фильм артефакт несбывшегося прошлого смотреть его как исторический документ, как общественный срез тоже самое, что всерьез воспринимать жюльверновских футурологов с их представлениями о мире 22 века. Но "Фландрия" позволяет донести одну прозрачную и опасную мысль, которая не меняется с годами - человек это зверь, человечность легкий налет соли на шкуре обезьяны, которая взяла камень и подкрадывается к другой обезьяне задумавшейся о чем то на берегу.

Сейчас ты, я и карта на которую мы смотрим - находитесь в этой точке.