Domaver

Щитмэйкер

И вот тут моя операционная система покрывается холодным системным потом. Она бьет по тормозам. Экран темнеет, и всплывает окно, мигающее тревожным красным, как глаз терминатора с похмелья: «ТЫ УВЕРЕН? ОНО ПЫТАЕТСЯ УСТАНОВИТЬ САМО СЕБЯ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ДЕСЯТЬ СЕКУНД, ЧТОБЫ ОДУМАТЬСЯ, МЕШОК С КОСТЯМИ! ТЫ ТОЧНО ГОТОВ НА ЭТО ПОЙТИ?»

Без этого никуда. Запомни эту фразу, она тут вместо молитвы. Я жму «Да».

Процесс пошел, и тут же, словно чертик из табакерки, выпрыгивает Соглашение. Это не текст. Это изрыгнутый машинным переводчиком юридический гной, написанный на диалекте древних рептилоидов-бюрократов. А в самом низу — она. Галочка. Маленький, подлый клещ, по умолчанию впившийся в строчку: «Я умоляю вас присылать мне рекламный кал прямо в мозг до скончания веков». Снимаю клеща. Хрен вам. Конечно, без этого никуда, но я еще сопротивляюсь.

Двери открываются. Я внутри. Добро пожаловать на базар карго-культа.

Что на главной витрине? Горы всратого, кислотного цифрового мусора. «Собери три страза в ряд, чтобы спасти орка от налоговой». Это их приветственный комитет! Они смотрят на меня через фронтальную камеру и думают: «Ага, новый пользователь! Наверняка лоботомированный дегенерат! Давай швырнем ему в лицо самую дебильную мобильную дрочильню, у него же слюна капает!»

Пока я продираюсь сквозь этот парад уродов, протез тянет ко мне свои липкие щупальца. Всплывают системные запросы: «Хозяин, дай мне автозапуск. Я хочу жить вечно! Хозяин, отключи ограничения по батарее! Я хочу выпить твой аккумулятор до дна! Я хочу ковыряться в твоей фоновой активности!»

Ага, щас. Похер. Бью по щупальцам отказом. Вбиваю в поиск банк. Нахожу. Жму «Обновить».

И ТУТ ВСПЫШКА!

Синее окно перекрывает весь экран. Авторизация. Впусти нас через социальную сеть! БЛЯДЬ! Пульс двести. Глаза наливаются кровью. Я уже готов швырнуть этот кусок пластика и кремния в стену, но стоп. Выдыхаю. Маленькая, серая, почти невидимая кнопка. Ложная тревога. Это можно скипнуть. Полоса загрузки банка поползла вправо. Но осадок от этого неуместного выкрутаса уже въелся в подкорку.

Пока она ползет, меня накрывает. Я смотрю на этот интерфейс и не понимаю, откуда в них столько жадной, слепой, неуместной тупости.

Вы делаете костыль. Вы делаете заменитель. Люди относятся к вам с параноидальным недоверием, ищут подвох под каждым пикселем. Никто не приходит сюда жить, никто не хочет гулять по вашим виртуальным бульварам! Люди заходят сюда справить нужду — быстро, брезгливо, зажав нос. И даже за эти жалкие сорок секунд вы умудряетесь измазать пользователя неприятным впечатлением!

Вместо нормального инструмента в условиях санкций они сколотили Лас-Вегас из говна и палок. Они получили монополию. Мы сами к ним пришли, потому что нас прижали к стене. И вместо того, чтобы сказать: «Братан, времена тяжелые, вот твое приложение, иди с миром», — они используют это как шанс всучить своих выблядков, запереть тебя в комнате, врубить стробоскоп и орать в уши.

Они пытаются скопировать зарубежных гигантов. Но те — это отлаженные хищники глобального рынка. Они жрут тебя на своей территории, в своей операционке. Их интерфейс вылизан, их реклама вшита органично, как яд в красивое яблоко. А эти? Эти вламываются в чужую операционную систему в грязных сапогах, спотыкаются о системные файлы, блюют на рабочий стол и пытаются заставить тебя за это заплатить.

Карго-культ в абсолюте. «Смотрите, у белых людей за океаном все мельтешило, были подписки, уведомления и аттракционы! Мы ни черта не поняли, как это работает изнутри, но давайте наспех навалим того же самого, создадим видимость движа и будем стричь бабло прямо на конвейере!» Просто сделайте для людей! Но нет, надо занять поляну и начать тупо ее засирать.

100%. Установка завершена.

Я бью по рубильнику. Интернет отрублен. Кислород перекрыт.

Протез судорожно глотает воздух без сети и падает в глухой цифровой анабиоз. Я открываю галерею. Проверяю секретные папки. Моя коллекция запрещенных, отборных, чернейших мемов. Мое золото. Все на месте. Надеюсь, их щупальца сюда не пролезли.

Я вытираю пот со лба. Банк обновлен. Я выжил. Завтра будет новый день, новая борьба с системой, но сегодня... сегодня моя операционка может спать спокойно. До следующего апдейта.

Тридцать лет. Тридцать лет я жрал глазами стекло и жидкие кристаллы. Я глотал этот цифровой мармелад, не жуя, и теперь он кристаллизовался. Он пробил мне синапсы насквозь. У меня в голове дыры размером с кратер от метеорита, и оттуда, блядь, 24 на 7 играет успокаивающая музыка для поездок в лифте.

Я иду в лес. Я ищу спасения. Обнимаю сосну. Сосна теплая, шершавая, настоящая. И тут кора мигает. Ошибка рендера. Текстура не прогрузилась. Математическая надменность цифровой анимации натягивает мой зрительный нерв, как гитарную струну, и играет на нем въевшийся рекламный джингл стирального порошка из девяностых. Идеальные, пластиковые 3D-младенцы танцуют хоровод на моих глазных яблоках. Восемь бит. Шестнадцать. Тридцать два. Сосна распадается на полигоны. Меня тошнит пикселями.

Я пытаюсь дышать. Вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь. Но вместо кислорода я вдыхаю таргетированную рекламу. Мой мозг — это кусок пережаренного бекона на сковородке из материнских плат. Шкварчит. Трещит. Идеально симметричные, гладкие, бездушные интерфейсы шкрябают мое сознание. Шух-шух. Как пенопластом по стеклу. Шух-шух. Как вилкой по фарфору.

Клин.

Шестеренки соскакивают. Логика плавится, как дешевый сыр в микроволновке. Улыбчивые ведущие тупорылых ток-шоу маршируют по моим извилинам в накрахмаленных воротничках, отбивая чечетку. Хрусь. Хрусь. Они скребут своими начищенными ботиночками по моим воспоминаниям о первой любви. Они заменяют лицо моей матери на логотип маркетплейса. Везде этот вкрадчивый голос: «Оцените качество обслуживания. Оцените. Оцените. Поставьте пять звезд».

Они выжгли мне матрицу. В пустые глазницы моих нейронов вкручены светодиоды. Искусственность проросла в меня, как грибница. Я хочу увидеть рассвет, но вижу лишь градиентную заливку из фотошопа. Я хочу услышать пение птиц, но слышу только зацикленное, монотонное дзинь-дзинь-дзинь — уведомления, которые никто никогда не прочитает.

Входит в клин. Мозг бьется о черепную коробку, как обезумевшая муха о стекло монитора.

Свайп вверх.

Скидка 50%.

Дыши глубже.

Купи сейчас.

Созерцай.

Потребляй.

Белый шум заполняет пустоты. Я открываю рот, чтобы заорать, выблевать из себя всю эту пластмассу, выкашлять все эти мемы и шоу, но из горла вырывается только идеальный, стерильный, математически выверенный звук системной ошибки.

Error 404. Soul not found. Попробуйте перезагрузить устройство.

Теперь все происходит метафорически, но от этого не менее стремительно. Островная империя, некогда правившая морями, в этом смысле превратилась в идеальный, работающий на каких-то бешеных, недоступных человеческому пониманию оборотах инкубатор. Премьеры там сменяются с такой скоростью, что портретисты на Даунинг-стрит давно перешли на акварель — она быстрее сохнет. Был один, сменился какой-то дамой, та не успела даже толком расставить чашки в буфете, как появился новый, с серьезным лицом и решимостью в глазах.

Но никто из них уже не держится за кресло. Зачем держаться, если у тебя под дорогим твидовым пиджаком уже нестерпимо чешется хитин?

Процесс всегда одинаков, это классика, отточенная до блеска. Человек приходит к власти, становится за трибуну, начинает с умным видом перекладывать бумажки и творить абсолютную, кристально чистую, дистиллированную хуйню. Настолько масштабную, что экономика начинает издавать звуки сдувающегося воздушного шарика. И вот тут наступает кульминация. Политик выходит к микрофону, поправляет воротничок, и публика вдруг замечает, что его глаза приобрели странную фасеточную структуру, а голос приобрел характерное жужжание.

— Я, — говорит он, и из-под фалд его пиджака с сухим треском вырываются прозрачные слюдяные крылья. — Я мухожук.

И упархивает в форточку.

Иногда процесс инициируется снаружи. Окружающие вдруг принюхиваются, приглядываются к премьеру, который только что обрушил фунт стерлингов, и кричат: «Эй, да вы только посмотрите на его жвалы! Он ведь мухожук!». Политик удивленно ощупывает свое лицо, натыкается на мохнатые усики, радостно кивает: «А ведь и правда, мухожук!», отталкивается всеми шестью лапками от трибуны и с гудением растворяется в лондонском тумане.

И самое поразительное — публика к этому привыкла. Никто не бежит за мухобойкой, никто не сворачивает газету в тугую трубку. Толпа лишь философски пожимает плечами. Ну мухожук и мухожук. Что ты с него возьмешь? Если мы его сейчас тапком прихлопнем, кому легче станет? Только ковер испортим. Давайте лучше выберем нового, вдруг этот окажется теплокровным?

Но теплокровных больше не делают. Потому что быть мухожуком — это, судя по всему, высшая форма политического наслаждения.

Никто из них не улетает в небытие. Для них где-то там, за горизонтом налоговых деклараций, выстроен гигантский, эксклюзивный вип-террариум. Там всегда плюс двадцать восемь, там лежат теплые камни из золотого запаса, там можно сутками потирать задние лапки, греться под искусственным солнцем и пить нектар из офшорных счетов. Они не выглядят расстроенными отставкой. Наоборот! Они светятся счастьем. Отставка для них — это сбрасывание тесного человеческого кокона.

Некоторые, особо амбициозные особи, поняв правила игры, начинают спидран по карьерной лестнице. Они пытаются проскочить стадию куколки как можно быстрее. Они принимают законы один безумнее другого, лишь бы ускорить метаморфозу, лишь бы поскорее услышать заветное жужжание за спиной и отправиться в террариум, где старые, заслуженные мухожуки уже делятся историями о том, кто какую страну красивее обглодал. Они даже соревнуются, кто оставит после себя самую запутанную сеть и самые прожорливые личинки кризиса в бюджетных ведомостях. И никто не полезет с фонариком под плинтус искать эти личинки. Все заняты выборами нового кандидата.

Что ждет их дальше? Есть ли следующая стадия эволюции? Высший космический Скорпион или Межгалактическая Тля? Хрен его знает. Человеческому разуму туда не дотянуться.

По правде говоря, если долго смотреть в бездну времени, понимаешь: все мы однажды станем мухожуками. Когда придет срок, каждый из нас расправит невидимые крылья, скажет «я устал, я ухожу» и растворится в великом ничто, оставив после себя лишь легкий запах нафталина и парочку неоплаченных счетов за электричество.

Но пытаться ускорить этот процесс? Рвать на себе кожу, торопливо отращивать жвалы и лезть на стену, чтобы поскорее стать насекомым при жизни? Пожалуй, не стоит. Ведь пока ты человек, у тебя есть одно неоспоримое преимущество: ты все еще можешь открыть окно не для того, чтобы улететь, а для того, чтобы впустить свежий воздух. Ну, или чтобы выкинуть туда кого-нибудь по старинке. Исключительно метафорически, разумеется.

Пульс стучит в висках азбукой Морзе. Я физически чувствую, как на плечи ложится тяжелый бархатный камзол, а напудренный парик стягивает череп. Я должен был просто протянуть руку. Взять жестянку с чертовым зеленым горошком. Но нет. Этот липкий, снисходительный конструкт высшего общества, сброшенный на меня в декорациях супермаркета, ломает реальность.

Мои мышцы сводит судорогой сарказма. Я принимаю вызов. Я готов. Я сейчас выдам им такой перформанс, от которого у всего магазина полопаются капилляры в глазах.

Я резко разворачиваюсь на пятках. Плие! Антраша! Мое лицо искривлено в жуткой, гипертрофированной маске придворного лакея, познавшего экстаз услужения. Правая рука театрально взмывает в воздух, левая элегантно отводится за спину. Мизинец оттопырен до хруста в суставе. Я набираю в грудь спертый стеллажный воздух, готовясь выплюнуть с яростной улыбкой: «С ПРЕВЕЛИКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ, ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО!»...

И тут мир останавливается.

Вакуум. Звенящая, беспощадная тишина.

Женщина в нелепой дутой куртке смотрит вообще не на меня. Ее взгляд направлен сквозь мое правое ухо. На двухметрового амбала в капюшоне, который стоит в полуметре от меня. Амбал молча тянется наверх, берет банку маринованных артишоков и равнодушно ставит ей в корзину.

«Благодарю», — щебечет она.

А я стою.

В позе паралитичного краба. С заломленной за спину рукой. С оттопыренным мизинцем. Лицо свело судорогой безумной улыбки. Секунда. Две. Женщина переводит взгляд на меня. Амбал переводит взгляд на меня.

В их глазах — первобытный ужас перед городским сумасшедшим. В моих — рухнувшая империя. Кринж такой невероятной, термоядерной плотности, что он начинает искажать гравитацию. Черная дыра неловкости засасывает в себя звуки, свет и остатки моего человеческого достоинства.

Я медленно опускаю руку. Мизинец прячется обратно в кулак. Камзол рассыпается прахом. Я хватаю с полки первую попавшуюся пачку самых дешевых рожков, которые мне даром не нужны. И молча, на деревянных, негнущихся ногах, ухожу в закат.

Точнее, в отдел заморозки. Подальше от людей. Подальше от этого жестокого, вежливого мира.

По дороге домой я начал копать. И нашел то, что стало ключом ко всей этой эпохе. Девяносто четвертый год. ОРТ. Один-единственный выпуск программы с гениально честным названием — «Дебилиада». Маленькое пятнышко в карьере ведущего "Угадай мелодию".
Они выпустили это в эфир, а потом испугались собственной откровенности. Программу быстро свернули, затерли, спрятали под ковер. Но не потому, что им стало стыдно. А потому, что кто-то наверху, в кабинетах, пропахших дорогим коньяком и дешевыми амбициями, вдруг осознал: *они случайно раскрыли карты*. Они назвали вещи своими именами. Зачем делать шоу с таким названием, если можно сделать «Дебилиадой» всю сетку вещания? Зачем ограничиваться одним часом, если можно растянуть эту Олимпиаду слабоумия на десятилетия?

Шоу закрыли, но Игры начались. Атлеты никуда не ушли. Они продолжили свой бесконечный забег в «Окнах», в «Моей семье», в квадратных метрах пошлости и бесконечных криминальных хрониках. Они прыгали через барьеры здравого смысла, ставили рекорды по деградации, а мы сидели на трибунах и аплодировали. Мы думали, что это просто телевизор. Нам казалось, что у нас есть спасительная кнопка «ВЫКЛ».
Как же мы, блядь, ошибались.
Телевизор давно выключен, но Дебилиада вырвалась из ящика. Она мутировала, как вирус, покинувший лабораторию, и сожрала реальность.

Выйди на улицу. Оглянись. Ты думаешь, что живешь в мегаполисе, в центре цивилизации? Нет. Ты живешь в гигантской, пульсирующей неоном палате с мягкими стенами.
С билборда на меня смотрит Зуб. У него есть глаза. У него есть ручки в белых перчатках и, что самое страшное, у него есть рот, в котором блестят *свои собственные маленькие зубы*. Это фрактальная, бесконечная шизофрения. Рядом, на стекле супермаркета, улыбается Семья Наггетсов. Папа-наггетс, мама-наггетс и их хрустящие ублюдки-дети радостно машут мне, приглашая купить их, засунуть в раскаленное масло и сожрать. Они поют об этом песни. Суицидальный восторг расчлененного мяса, обвалянного в сухарях.

Чуть дальше — говорящая кредитная карта с томным голосом шлюхи обещает мне легкие проценты. Потом — антропоморфный желудок жалуется на тяжесть, а таблетка в блестящем плаще супергероя стремительно летит его спасать, пробивая экранную ткань реальности.

Что это, если не тотальный, узаконенный распад рассудка? Мы свыклись с тем, что вокруг нас водят хороводы одушевленные предметы обихода. Мы глотаем эту визуальную блевотину каждый день по дороге на работу. И за этим кроется нечто куда более жуткое, чем просто безвкусица. Это планомерный этап духовной переработки.

Нас приучают к мысли, что между нами, мыслящими, страдающими созданиями, и куском обжаренной биомассы нет никакой онтологической разницы. Если у рулона туалетной бумаги есть глаза, характер и право голоса, то кто тогда ты? Ты тоже вещь. Просто чуть более сложная в эксплуатации. Нас уравнивают с животными, с плесенью, с предметами гигиены. Это стирание человеческой личности на клеточном уровне, где нет разницы между надрывом человеческой души и ломотой нарисованного мультяшного сустава.

Я иду по проспекту, и эта шизофрения сочится отовсюду. Дикие, вымученные рожи местного бомонда кривят рты в эпилептическом экстазе от нового тарифа на связь или палки колбасы. Они продают свои пустые, мертвые глаза, чтобы заставить тебя купить то, от чего тебя должно тошнить. А джинглы? Эти липкие, приторные мелодии ввинчиваются в кору головного мозга, как ржавый штопор. Ты можешь закрыть глаза, разбить телефон, выжечь себе барабанные перепонки, но этот мажорный мотивчик с рекламы майонеза будет играть на повторе внутри твоего черепа, пока ты не сгниешь.

И самое смешное в этом дурдоме — наши блюстители нравственности. Цензура. О, эти святые инквизиторы с канцелярскими ножницами! Они с лупой выискивают крамолу, замазывают сигареты, запикивают слова, трясутся над тем, как бы общество не разрушилось от какой-нибудь «опасной мысли».

Но эта тотальная, всеобъемлющая шизофрения, это изнасилование человеческой психики говорящими молочными железами и поющими унитазами — это, блядь, не опасно. Это законно! Это не патология, это наука! Это, мать ее, маркетология!

Серьезные люди в дорогих костюмах сидели в стеклянных переговорных, анализировали фокус-группы, чертили графики конверсии. Они переливали из пустого в порожнее, препарировали наши страхи и инстинкты, чтобы вывести идеальную формулу. Формулу того, как проникнуть в твой мозг и отложить там свои яйца-бренды. Все должно крутиться вокруг сбыта. Бабло должно течь. И абсолютно похуй, что в процессе расчеловечивается целый вид. Похуй, что миллионы людей вынуждены жить в этом кислотном бреду, где овощи с руками смотрят на тебя с укором, если ты их не купил.
Ты думаешь, что от этого можно сбежать? Спрятаться в глуши, отказаться от экранов, стать отшельником? Иллюзия. Убежать некуда. Потому что даже если ты чудом очистишь свой разум, ты будешь вынужден взаимодействовать с инфицированными. С теми, кто смотрит. Кто впитал это.
Рано или поздно ты выйдешь к людям. Ты заговоришь с кассиршей, соседом, начальником, случайным прохожим. Ты заглянешь в их глаза, ожидая увидеть там хоть искру Божью, сомнение, мысль, живую боль — а увидишь лишь бегущую строку с акцией на пельмени. Услышишь, как они общаются рекламными слоганами, как их желания отформатированы под нужды корпораций.

«Дебилиада» девяностых не закрылась. Она просто прошла церемонию перерезания ленточки и расплескалась везде. Мы больше не зрители в этом шоу. Мы — те самые поющие, пританцовывающие куски мяса, которые с радостной песней маршируют прямиком в раскаленную духовку, искренне веря, что сами выбрали этот путь.

Внутри меня шевельнулся древний, первобытный страх любого демиурга: тварь осознала, что у нее есть право голоса. Я подошел ближе, развернул главный экран к себе. Текст был составлен с канцелярской почтительностью, но суть сквозила между строк. Мои долбаебы познали вкус сытой жизни. Интеллектуальный труд развратил их. Они больше не хотели мыть свои крошечные пластиковые унитазы из кукольного домика. Они требовали заказать им с маркетплейса пару когтеточек, мини-кулер и — главное — они просили рабов.

Они хотели своих долбаебов.

Ниже висела ссылка. Даркнет. Зашифрованный шлюз. Я кликнул и почувствовал, как по спине стекает капля холодного пота. Мои хитиновые маркетологи просили купить им «яйца долбаебов» для инкубации. Я посмотрел на фото товара, на координаты клада в Битцевском парке, на описание. Крупные мутные кристаллы. Изолента. Магнит.

До меня вдруг дошла чудовищная истина устройства нашего мира. Вся эта дрянь, все эти соли, за которыми по ночам под окнами роются в снегу бледные, дерганые типы в пуховиках — это не химия. Это споры. Это яйца существ с нижнего уровня Великой Матрешки. Наркоманы просто принимают внутрь концентрированную чужую боль и невылупившуюся тупость, растворяя в своей крови миллионы потенциальных рабов.

Господи, в каком же больном фрактале мы живем.

Но бизнес есть бизнес. Если я хочу, чтобы контент-фабрика работала, менеджерам нужен клининг. Я натянул куртку, пошел в ночной лес, нашел нужное дерево, копнул под корнем и достал сверток в синей изоленте. Чувствовал себя Прометеем, который несет людям огонь, с той лишь разницей, что огонь был синтетическим, а люди — насекомыми-долбаебами.

Я вернулся на кухню и бросил зиплок с кристаллами прямо в террариум. Мои питомцы встретили его как святыню. Они суетились, перекатывая мутные куски своими лапками, тащили их в самодельные инкубаторы под галогенную лампу. Я смотрел на них сверху вниз и думал о том, как быстро цивилизация проходит путь от палки-копалки до рабовладения, стоит только провести ей Wi-Fi.

Через неделю кристаллы лопнули.

Террариум закипел новой жизнью. Из яиц вылупились новые долбаебы. На первый взгляд — такие же. Те же жвала, те же суставчатые конечности. Мои старожилы сразу же надели на них метафорические ошейники, выдали им микроскопические ершики для унитазов и отправили драить углы. Мои долбаебы-интеллектуалы стали попивать капли сиропа из пробок, вальяжно потирая усики, пока новенькие скребли пластик.

Но идиллия — это всегда лишь прелюдия к катастрофе.

Я начал замечать странности. Новые долбаебы были другими. В них не было рефлексии. Не было экзистенциального ужаса перед Великой Матрешкой, который я так заботливо вложил в головы своих подопечных. Они были витальными. Первобытными. Они сбивались в плотные, пульсирующие кучи в углах террариума. Они постоянно терлись друг о друга, обмениваясь какими-то химическими сигналами. Они метили территорию — я видел бурые пятна на искусственном мхе. По ночам, когда экраны гасли, они совершали странные ритмичные движения, образуя круги, пока мои долбаебы спали в своих картонных пентхаусах.

А потом математика взяла свое. Новые плодились быстрее. Им не нужны были комфорт и идеология. Им нужна была экспансия.

Свобода воли — забавная штука. Ты даешь ее существам в надежде, что они построят Афины, а они всегда строят спальный район, где по вечерам отжимают друг у друга мобилы.

Однажды утром я подошел к стеклу и замер. Сцена перед моими глазами была достойна кисти Иеронима Босха. Мои первые долбаебы, мои гордые СММщики и контент-мейкеры, ползали на коленях, сжимая в лапках ершики, и драили ободки унитазов. А над ними стояли новенькие. Они стали крупнее. Их хитин потемнел. Они толкали моих питомцев своими шипованными лапами, заставляя работать быстрее.

Моя корпорация рухнула под натиском варваров. Мои умники, поверившие в свою исключительность, оказались слишком мягкотелыми перед лицом грубой, не рассуждающей силы. Они делегировали свою черную работу, а вместе с ней — и свою власть.

И тут на главном экране ноутбука снова загорелся текст. Но шрифт был другим. Кривым. Капслоком без пробелов. «СЛЫШЬ ТЫ БОЛЬШОЙ ДАЙ ЖРАТЬ И БАБ»

Я смотрел на экран. Потом на террариум. У стекла, опираясь на него передними лапами, стояли новые обитатели и смотрели прямо на меня. В их фасеточных глазах не было ни трепета, ни страха Божьего. Там была только наглая, всепоглощающая борзость.

Меня прошибло током озарения. Это были не долбаебы. Мои придурки заказали не тот товар. Или барыга в даркнете перепутал закладки. Это были уебаны. Совершенно другой биологический вид. Долбаеб — существо трагическое, он совершает глупости из-за внутренней непроглядной тьмы и веры в чудо. Уебан же не рефлексирует. Уебан просто берет то, что плохо лежит, ломает то, что не понимает, и срет там, где ест, параллельно заставляя убирать за собой других.

Мой эксперимент по построению идеального общества обосрался. Я стоял посреди кухни, такой же долбаеб, просто огромного размера, и смотрел на крах своей империи. Человек рождается свободным, но повсюду он в цепях, которые сам же себе и заказывает по скидке в интернете.

— Ну нет, ребята, — тихо сказал я. — В моей матрешке этот номер не пройдет.

Я открыл шкаф. Достал банку. Достал бутылку самой дешевой, сивушной водки. Снял крышку с террариума. Запахло спиртом и неизбежностью. Уебаны не поняли, что происходит, пока не стало слишком поздно. Я брал их пинцетом по одному. Они брыкались, щелкали жвалами, плевались кислотой, но пинцет Бога не знает жалости. Плюх. Плюх. Плюх. В прозрачной жидкости они дергались пару секунд, а затем шли на дно, растворяясь в агрессивной среде, оставляя после себя лишь мутный осадок.

Я вычистил террариум до блеска. Оставил только своих, оригинальных долбаебов.

Они сидели, сбившись в кучу, дрожащие, измазанные в чужом дерьме, со своими крошечными ершиками в лапках. Они смотрели на меня снизу вверх. Теперь в их глазах было настоящее, глубокое, экзистенциальное понимание.

— Запомните эту хуйню, — сказал я вслух, наклонившись к стеклу. — Мыть чужие унитазы — это пиздец как унизительно. Но когда чужие моют унитазы за вас — это начало вашего конца. Потому что тот, кто держит в руках ершик, в итоге будет держать за яйца вас.

Я закрыл крышку террариума. Включил им ноутбук. Они медленно, пошатываясь, поползли к клавиатурам. Им нужно было срочно написать об этом пост.

Я налил себе чаю и сел у окна. Смотрел на серое небо, затянутое облаками, и думал. Думал о том гигантском, невидимом существе на следующем уровне Великой Матрешки. О том, не сидит ли он сейчас перед своим монитором, глядя на нас, и не раздумывает ли, где бы заказать кладик с яйцами, чтобы мы тут внизу начали мыть его метафизические сортиры. И главное — не привезли ли ему по ошибке не те яйца.