Открываем архивные досье великих учёных, чьи открытия заложили фундамент мировой психологической науки. Мы разберëм, как колючий характер и мозолистый провинциальный реализм помогли первому «Ивану» нашей физиологии вскрыть тайную изнанку человеческой мысли. В этом материале вы узнаете, почему наше мышление и даже внутренняя речь-это всего лишь рефлексы, которым вовремя затянули строгий внутренний стоп-кран.

В Обуховом переулке по вечерам густо тянет табачным дымом и варёной говядиной. Где-то за глухой стеной надрывается патефон, то и дело хлопает тяжелая парадная дверь, а в кабинете бельэтажа царит нерушимая тишина. Там, среди бумаг и заспиртованных в банках препаратов, сидит человек, которому до патефонных страстей нет решительно никакого дела

...Он изволит работать.

Иван Михайлович Сеченов появился на свет в 1829 году в Симбирской губернии, успел поучиться в Петербурге, послушать лекторов Берлина, Вены и Парижа, после чего благополучно вернулся в Отечество. Сел за свой стол и в 1863 году написал труд, от которого почтенная русская интеллигенция не могла прийти в себя несколько десятилетий кряду.

Именовался сей труд «Рефлексы головного мозга».

Прокуратура, разумеется, немедленно потребовала рукопись изъять и уничтожить. Иван Михайлович же, нимало не смутившись, изъявил готовность защищаться в суде, пообещав вызвать в качестве единственного и главного свидетеля защиты... обыкновенную лягушку.

Дело, от греха подальше, спешно закрыли.

Приятным во всех отношениях господином он не был ни единой секунды. Он был детерминистом, причем в самом что ни на есть безжалостном, хирургическом смысле этого слова. В психологии сей детерминизм означал вещь страшную: никакой мистики. Никакого вам эфирного «духа», порхающего над нейронами. Никакой возвышенной мысли, самозарождающейся из ниоткуда в уютном и теплом сумраке черепной коробки.

Всякая психическая деятельность-суть рефлекс.

Схема до одури проста и беспощадна: внешнее воздействие-центральная часть-движение. И в каждом психическом акте, извольте видеть, даже в самом что ни на есть высшем, мыслительном или волевом, эта троица никуда не исчезает. Она просто хитро прячется, притворяясь чем-то невыразимо возвышенным.

Но Сеченов притворяться ей не дозволял.

Начало, утверждал он, всегда находится снаружи. «Первая причина всякого человеческого действия лежит вне его». И это, милостивые государи, отнюдь не изящная метафора, а суровый диагноз, поставленный без всякой анестезии. Мысль не вылупляется внутри головы сама по себе, от сырости. Она всегда лишь ответ на брошенный кем-то вопрос, на наглое требование окружающей среды, на хлесткий удар реальности по чувствующему нерву.

Никакого вам духовного самовозгорания, никакого таинственного источника, бьющего животворящим ключом из непостижимых глубин личности.

Исключительно рефлекс.

Общий и непреложный закон гласит: психическое есть лишь неотъемлемая часть целостной рефлекторной работы организма. Всякий акт имеет свое начало, свою середину и свой конец. Или, если угодно: интенция-программа-разрядка.

Началом Иван Михайлович непреклонно называл возбуждение чувствующего нерва, исток которого всегда кроется во внешнем толчке.

А что же конец? Его Сеченов тоже не оставил в покое.

«Смеётся ли ребёнок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создаёт ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге-везде окончательным фактом является мышечное движение».

Везде!

Ему, конечно, горячо возражали: помилуйте, а как же высшие материи? Вот философ, глубоко погружённый в размышления,-он ведь сидит не шелохнувшись. Мыслитель в вольтеровском кресле, с прикрытыми глазами-где же тут, позвольте полюбопытствовать, мышечное движение? Где ваш пресловутый рефлекс?

Сеченов не гневался. Он вообще редко позволял себе раздражаться-сие требует совершенно излишних телодвижений. Он лишь предлагал спокойно понаблюдать за процессом в его развитии.

Возьмем, к примеру, младенца и обыкновенный колокольчик.

Колокольчик холоден. Формою своей он напоминает пузатую бутылочку, и стоит взять его в ручонку, как он издает звон. Ребенок тянется к нему снова и снова. Отнюдь не потому, что жаждет познать его «объективные свойства», как сказали бы в гимназии. Он просто хватает его, а нервная система тем временем неутомимо строит. Пальчики фиксируют мертвый холод металла. Ладошка запоминает тяжесть и изгибы. Мышцы руки ощущают сопротивление, ухо ловит звук, а глаз-тусклый блеск в полумраке детской.

Каждый такой контакт-это еще один рефлекторный след, еще один кирпичик в возводимом здании.

Но вот проходят годы.

Взрослый человек бросает взгляд на колокольчик-и «просто думает» о нем. Он не тянется к нему рукой, не трясет им в воздухе, оглашая комнату звоном. Сидит себе неподвижно, точь-в-точь как тот самый философ в кресле.

Однако Иван Михайлович доподлинно знает, что творится внутри.

Рефлекс-то запустился! Он благополучно миновал свое начало, проскочил середину и... был остановлен. Наглухо заблокирован в своей последней трети. Движение не вырвалось наружу, оно затаилось внутри, словно сжатая до предела пружина, которой так и не дали распрямиться.

Вот это, господа, и есть мысль.

Заторможенный рефлекс. Усечённое действие. Движение, которому строжайше запретили выходить на свет божий.

А теперь извольте взглянуть на слово.

Произнесённое вслух слово, по Сеченову,-это вам не таинственный духовный акт. Это не «оречевление» готовой мысли и уж тем более не трепетный выдох души. Это банальная локомоция. Грубая, мясная, совершенно конкретная работа мускулатуры-гортани, языка, губ. Удар невидимого кочегара центральной нервной системы по речевым мышцам. Тот самый рефлекс, благополучно докатившийся до своего законного финала-до мышечного сокращения.

А как же быть с внутренней речью?

Да всё тот же колокольчик. Поначалу ребенок истошно орет. Он издает звуки развёрнуто, во всю мощь легких, всем своим крошечным существом взламывая окружающую среду. Слово живет снаружи-в воздухе, в пространстве, в барабанных перепонках несчастных окружающих. Это полноценный, дошедший до своего логического конца рефлекс.

Затем, по мере взросления нервной системы, рефлекс этот начинает притормаживать в своей последней трети.

Гортань замирает. Мышцы молчат. Внешнего движения нет и в помине. Но импульс-то прошел! Прошел целиком, по всему внутреннему контуру, и замер у самого выхода-точь-в-точь как человек, в ярости занёсший руку для удара и вдруг передумавший в последнее мгновение.

Внутренняя речь взрослого-это речевой рефлекс младенца, которому на полпути к выдоху бесцеремонно зажали рот. Свёрнутый. Удушенный. Навеки запертый в темном подвале.

Иван Михайлович не рассуждал о синтаксисе и семантике. Но он набросал чертёж, из которого с пугающей ясностью следовало одно: речь-это интериоризированное, свёрнутое и запертое в подземелье действие.

А мысль-это движение, которое попросту разучилось двигаться.

При всем при этом, и здесь Сеченов проявлял неожиданную деликатность, -он отнюдь не смешивал физиологическое с психическим.

Психология оставалась для него наукой вполне самостоятельной, со своим собственным предметом и задачами.

«Научная психология по всему своему содержанию не может быть ничем иным, как рядом учений о происхождении психических деятельностей»,-изрекал он. Заметьте, не праздным описанием, не скучной классификацией, а именно учением о происхождении.

Он, страшно сказать, допускал существование бессознательного-и это задолго до всякого венского доктора Фрейда! Даже самый пустяковый рефлекс всегда сопровождается неким субъективным переживанием. Пусть слабым, едва уловимым, не достигающим порога сознания-но оно непременно есть. Физиология и психология-вещи разные, спору нет. Но психика, оторванная от физиологии,-это лишь пустой звук, брошенный в звенящую пустоту.

...В Обуховом переулке тем временем окончательно сгустился мрак.

Патефон за стеной давно испустил дух. Парадная дверь перестала хлопать. Варёной говядиной больше не несет-в воздухе висит лишь крепкий табачный дух да легкая, едва уловимая нотка формалина.

В кабинете бельэтажа уютно светит лампа с зеленым абажуром.

Доктор сидит за своим столом. Перед ним разложены препараты, кипы бумаг и чья-то недочитанная рукопись. В окно он не смотрит-незачем. Он уже всё для себя решил. И про лукавую природу мысли, и про слово, и про движение. И про ту незримую черту, где заканчивается физиология и вступает в свои права психология. И про то, что первая причина всякого нашего действия всегда кроется где-то там, снаружи-и что теперь прикажете со всем этим делать.

Осталось лишь одно.

Ему необходим ассистент. Отнюдь не для душевных бесед и сочувствия-исключительно для работы. Для очередного опыта, который уже дожидается своего часа в соседней комнате.

Доктор неспешно поднимается. Скидывает халат. Направляется к умывальнику.

— Зина, - бросает он в полумрак коридора, - зови Ивана. С собаками.

Профессор пошёл мыть руки...

Оригинал находится здесь

Материалы научной конференции, посвященной памяти профессора МГУ А. Ф. Грязнова (1948 — 2001)
Е.В. Мареева. – Д. Сёрл: Старое и новое в понятии сознания
...Завершая преамбулу, стоит отметить мощь американского промоушена. Ведь в условиях массовой культуры недостаточно дать философу слово. Его популярность нужно "сделать". Если выражаться еще грубее, нужно "сделать" его аудиторию. И в прежние времена короля играла свита. Но у информационного общества здесь особые возможности. А потому, читая книгу Д.Сёрла "Открывая сознание заново", я воспринимала её не просто как философский текст, выражающий позицию, реплику в споре, личность автора. Для меня это прежде всего факт массовой культуры, констатирующий состояние "популярной" философии сегодня.
Когда-то И.-Г.Фихте написал работу с характерным названием "Ясное как солнце сообщение широкой публике о подлинной сущности новейшей философии. Попытка принудить читателей к пониманию". Через полвека после издания этой работы в СССР мне пришлось разрезать в научной библиотеке страницы ее единственного экземпляра, оказавшись первым читателем. И вчера, и сегодня Фихте не способен выдержать конкуренцию с философами, равными Д.Сёрлу, которыми зачитывается западная публика. И это "загадка", достойная рассмотрения, наряду с "тайной" сознания…

...Преддверие естественнонаучного материализма можно найти уже у Аристотеля, который впервые стал рассматривать душу как энтелехию тела. Но тот же Аристотель был вынужден признать душу человека, в отличие от растения и животного, причастной вечному Богу, а не бренному телу. И прежде всего потому, что в мышлении человека он видел не просто интенциональность как обращенность к миру и рефлексию как обращенность на себя, свои чувства и мысль. Мыслить, согласно Аристотелю, это не просто сопоставлять и рассчитывать, что доступно в определенной мере и высшим животным. Мыслить — это постигать внутреннюю, или, как затем скажут, субстанциальную форму вещи. Таким образом, ум, в отличие от чувства, способен постигать общее. Но для знания общего и вечного, считает Аристотель, в теле отдельного человека органов нет. Этой способностью может обладать лишь бестелесный ум.
В том, что такая постановка вопроса отнюдь не банальна, свидетельствует история аристотелизма, да и всей классической философии. И даже материалист Фейербах, утверждавший, что способность мыслить — это родовое качество человека, понимал ее во всей "классической" полноте. Птичка, по Фейербаху, в соответствии с тем, что дано ей природой, поет и клюет зерна, лев рычит и рвет антилопу, а человек мыслит, трудится и испытывает к ближнему возвышенное религиозное чувство.
Ироничная форма изложения здесь не меняет сути фейербахианской трактовки родовой сущности человека. И тем не менее, в отличие от выдающегося современного философа Сёрла, Фейербах даже в чувствах человека видит фундаментальное отличие от того, что мы наблюдаем у животных. "У человека нет обоняния охотничьей собаки, — пишет он в работе "Основные положения философии будущего", — нет обоняния ворона; но именно потому, что его обоняние распространяется на все запахи, оно свободнее, оно безразличнее к специальным запахам. Где чувство возвышается над пределами чего-либо специального и над своей связанностью с потребностью, там оно возвышается до самостоятельного теоретического смысла и достоинства. ... Даже низшие чувства — обоняние и вкус — возвышаются в человеке до духовных, до научных актов".
Таким образом, своеобразие человеческого чувства согласно Фейербаху в том, что человек всегда не только видит и слышит, но и понимает воспринятое. Отсюда его способность проникать в основы мира глубже, чем это может сделать животное, хотя физические возможности органов чувств у человека, как правило, слабее. Мысль о чувствах человека в качестве "чувств-теоретиков" он заимствует у Гегеля. Но это еще не все, поскольку универсальность человеческих чувств Фейербах связывает и со способностью видеть красоту формы и гармонию цвета. Только человек, по его мнению, способен к незаинтересованному созерцанию того, что не представляет для него практического интереса.

...Можно, конечно, вести спор о том, есть ли будущее у неклассического философствования. Можно спорить о том, принадлежит ли фигура Сёрла, как и весь философский позитивизм, к неклассической философии XIX-XX вв., или с него начинается новая эпоха в развитии этой формы знания. Несомненно, однако, то, что Сёрл, подобно А.Шопенгауэру, С.Киркегору, Ф.Ницше и другим столпам неклассической философии, отрицает роль классического наследия в исследовании человека и сознания. А потому он считает возможными лишь три варианта соотношения ментального и физического. Ментальное существует отдельно от физического (дуализм). Ментальное — то же самое физическое (материализм). Ментальное — нефизическое состояние физического, совпадающее с эмерджентными отношениями в мозговых процессах (позиция самого Сёрла).
Но именно потому, что для Сёрла классическое наследие — сплошной антиквариат, он не видит в прошлом принципиально иных подходов к той же проблеме, когда, к примеру, ментальное оказывается производным не от отношений между нейронами, а от отношения человека к миру. Ведь в качестве физического в этой ситуации может фигурировать не только мозг, но и мир вокруг мыслящего субъекта. И тогда ментальное можно трактовать в свете отношения одного физического к другому физическому. Однако разобраться с природой ментального в свете действий мыслящего существа с немыслящей природой Сёрлу мешают не только предпочтения, но и предубеждения.

...Как мы видим, идея "вынесения" психического образа в пространство внешнего мира действием субъекта отнюдь не нова. Из деятельной природы психики исходили и материалистически мыслящий физиолог Сеченов, и субъективный идеалист И.Г.Фихте. И так же не нова критика "встраивания" психического в структуры мозга. Почти двести лет назад, К.Маркс писал о том, что образ мышки кошка формирует вовне, а не внутри себя, и потому она вцепляется именно в мышку, а не в собственные глаза.
Если бессознательная деятельность воображения, считал Фихте, лежит в основе формирования образов налично данного, т.е. восприятия, то сознательное "конструирование в фантазии" — основа мышления. Даже при чтении газеты, отмечал он, "нам приходится посредством ... фантазии набрасывать себе картину рассказанного события, ... конструировать его, для того чтобы действительно понять его...". А потому он настаивал на культивировании у детей умения фантазировать, а не "бегло рассуждать".
Как раз посредством предметного действия как субстанции психического объяснялась адекватность психических образов в советской психологии восприятия, связанной с именами А.Н.Леонтьева, В.П.Зинченко, А.В.Запорожца, А.Д.Логвиненко, Ю.Б.Гиппенрейтер и др. В работе "О путях исследования восприятия" А.Н.Леонтьев, в частности, писал, что, регулируя с помощью мышц глаза отражение световых лучей на сетчатке, человек осуществляет нечто, действительно подобное ощупыванию. Только в данном случае "ощупывается" предмет, недосягаемый для осязания. Причем зрение ощущает тела далеко за пределами человека не только за счет возможностей мозга и рецепторной системы, но и опираясь на такое внешнее организму природное явление, как световые лучи. "Устройство", состоящее из мозга, сетчатки и световых лучей, и составляет особый зрительный орган субъекта, меняющий при необходимости свою длину и форму.

...Итак, с точки зрения "классического" подхода к феномену психического, оно совершенствуется как момент поисковой активности живого существа. И как раз потому, что адекватный образ предмета — опасности или добычи — способствует выживанию, этот образ формируется не в мозгу, а при помощи мозга, а также при помощи нервной системы, рецепторов и даже световых лучей, позволяющих зрению выстраивать образ именно там, где находится предмет, а не наши нейроны.
Как известно, в психологии восприятия ХХ в. речь шла о синтетическом образе мира у высших животных и человека, когда зрение, слух, осязание и пр. кооперируют свои усилия. В результате этого субъективный образ оказывается значительно достовернее, а, значит, объективнее отражает мир. Но даже такой психический образ нельзя отождествлять с ментальным, как это запросто делает Сёрл. То, что ментальное не стоит отождествлять с психическим, подчеркивает Д.И. Дубровский в своей статье о Сёрле, предлагая различать "два типа субъективной реальности — человеческий и животный".

...Когда ребенок выучится уже управлять своими мышцами, т. е. когда он ходит и говорит (следовательно, слышит слова), воспитание задерживающей способности продолжается развитием в его голове такого рода ассоциированных понятий: «не делай того-то и того-то, а то будет то-то и то-то». Часто к этим увещаниям ассоциируют и теперь для вящшего назидания какие-нибудь резкие ощущения и страшно грешат этим перед будущностью ребенка: при такой системе воспитания моральность мотива, которая должна быть одна положена в основу действий ребенка, заслоняется для него более сильным ощущением страха, и таким-то образом разводится на свете печальная мораль запуганных людей.

Печальная мораль запуганных людей...
...
Про наш простой народ, ведущий суровую, трудовую жизнь, ходит молва, что он переносит страшные боли совершенно спокойно и без всякой эффектации, т. е. без всякого осложнения процесса страстными представлениями. С развитой точки зрения этот так называемый признак грубости нервов понятен. Понятно также и то, что при обычном воспитании детей так называемого развитого класса подобная грубость нервов и для взрослых людей этого класса недостижима. Следующий пример доказывает развитое выше еще яснее. Я как физиолог часто поставлен в печальную необходимость делать опыты над живыми животными, и мне случалось видеть между собаками-плебеями, т. е. живущими где попало и питающимися чем бог послал, истинных героев: при самых сильных болях они позволяют себе лишь постонать. С комнатными же и особенно дамскими собачками этого никогда не бывает. У собаки-то уж, конечно, нет эффектации. Дело говорит за себя ясно.

Живу я где попало и ем что бог послал...
Оказывается, под редакцией Сеченова был издан перевод труда Дарвина догадайтесь какого. Книжки в стаю собираются...
...
Когда говорят, следовательно, что мысль есть воспроизведение действительности, т. е. действительно бывших впечатлений, то это справедливо не только с точки зрения развития мысли с детства, но и для всякой мысли, повторяющейся в этой форме хоть в миллион первый раз, потому что читатель уже знает, что акты действительного впечатления и воспроизведения его со стороны сущности процесса одинаковы.

Порою опасно играться с мыслЯми. Вот мысль, что приходят к нам мысли - не сами...

Ни минуты покоя:

https://m.ura.news/news/1052898613

ПэСэ: великие медики индусы Сей-чен-ов и Пир-ро-гоу и не мечтали, что докатимся и без латыни.
Главное в нашем деле оплата по линии минздравтехпромторгэкспорта:

24 августа 1758 г. 266 лет назад.

Именно 24 августа, но1758 года был основан 1-й Московский медицинский институт (сегодня — Первый Московский государственный медицинский университет имени И.М.Сеченова)

Родоначальником Первого Московского государственного медицинского университета имени И.М.Сеченова был медицинский факультет Императорского Московского университета (сегодня это МГУ), открытого в 1755 году по предложению великого русского ученого Михаила Ломоносова и графа Ивана Шувалова в период правления императрицы Елизаветы Петровны.

Занятия на медицинском факультете начались (13) 24 августа 1758 года. Именно эта дата сегодня и считается точкой отсчёта истории университета. Здесь читали курсы первые русские профессора Семен Зыбелин и Петр Вениаминов, впоследствии к ним присоединились Федор Политковский и Иван Сибирский.

Расширение факультета продолжилось в первой половине 19 века. Так, Устав университета 1804 года уже предусматривал наличие шести самостоятельных кафедр и трех институтов: Клинического, Повивального и Хирургического.

Вообще за свою долгую историю университет неоднократно подвергался реорганизации и менял название. В 1930 году он стал самостоятельным учебным заведением — Первым Московским медицинским институтом, а спустя 10 лет, после награждения Орденом Ленина, переименован в Первый Московский Ордена Ленина медицинский институт (1-й МОЛМИ).

В 1955 году ему было присвоено имя выдающегося русского физиолога Ивана Михайловича Сеченова. В 1990 году был реорганизован в Московскую медицинскую академию (ММА), а с 2010-го носит нынешнее название, которое полностью звучит как: Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Первый Московский государственный медицинский университет имени И.М. Сеченова МЗ РФ.

Сегодня Сеченовский университет — старейший медицинский вуз России, крупнейший учебно-научный комплекс по подготовке, аттестации и повышению квалификации медицинских и фармацевтических кадров. Университет возглавляет учебно-методическое объединение медицинских и фармацевтических вузов России.

В состав Первого Московского государственного медицинского университета имени И.М.Сеченова входят Клинический центр, в котором объединены 17 разнопрофильных клиник на 3000 мест с центральной клинико-диагностической лабораторией и 11 лабораториями, отделом лучевой диагностики с семью подразделениями; 16 межклинических лечебно-диагностических служб, которые способны ежегодно обеспечить лечение 44 тысяч больных стационарно и свыше 280 тысяч амбулаторно; поликлиника для студентов и сотрудников; Центральная научная медицинская библиотека, музей истории медицины.

В составе университета: научный центр с 61 лабораторией, пятью научно-исследовательскими институтами (НИИ молекулярной медицины, НИИ фтизиопульмонологии, НИИ фармации, НИИ общественного здоровья и управления здравоохранением, Институт медицинской паразитологии и тропической медицины имени Е.И.Марциновского). В университете обучаются свыше 17 тысяч студентов из России и зарубежных стран.

В декабре 2008 года Банк России выпустил в обращение памятную серебряную монету номиналом 3 рубля, посвященную 250-летию университета.