Сергей проснулся от того, что лицо горело, в висках и в затылке была боль, а в ушах стоял звон и какой-то сильный пульсирующий шум.
Он лежал на старом продавленном диване в чужой кухне. Под потолком тускло светила голая лампочка. На обоях прямо над головой багровело пятно - след от выплеснутого из чашки вина. Сергей приподнялся, опустил ноги на пол. Под ногами хрустело. Преодолевая тошноту, он посмотрел вниз: весь линолеум был усыпан осколками граненого хрусталя. Кофейного сервиза, который он смутно помнил на полке, не было вовсе - створка окна распахнута настежь, ледяной осенний воздух свободно гуляет в помещении.
- Проспался, деятель? - раздался от двери тихий, надтреснутый голос.
В проеме стояла хозяйка квартиры Галина. Лицо бледное, под глазами залегли тени, на халате виднелся свежий след от чьих-то грязных пальцев. Сергей попытался коснуться своего лица - пальцы наткнулись на огромную заплывшую гематому, рассеченную бровь и запекшуюся корку на губах. Память возвращалась неохотно, рваными кусками.
Вчера всё начиналось весело. А потом в голове будто щелкнул тумблер.
- Я… что-то натворил? … сильно шумел? - хрипло выдавил Сергей, зажмуриваясь от стыда.
- Шумел? - Галина прошлась по кухне, умышленно громко хрустя стеклом. - Ты –неизлечимая пьянь, ужрался как свинья, приличным людям вечер испортил, орал как резаный, рубаху на себе рвал, голым перед всеми гримасничал, угрожал. Кричал, что тебя все продали, что у тебя отец - прокурор. На гостей бросался, окна повыбивал, дверь с петель снял. А Ленка, подруга моя, до сих пор в спальне ревет. Ты её к стене прижал, халат порвал, стращал, что по кругу пустишь. Забыл? А мы не забыли. Заявление на кухонном столе лежит. Попытка изнасилования, побои, порча имущества. Плюс Михалыч твой с базы звонил - ты три недели на работу не выходил, бухал, людей подвел. Всё, уволил он тебя. По статье. За прогулы.
Сергей закрыл лицо руками. Стыд душил, но леденящий страх перед полицией оказался сильнее. Лет на восемь отъехать на зону за то, чего даже толком не помнил…
- Галя… Галочка, не надо полиции, - зашептал он разбитыми губами. - Я всё отработаю. Я на три работы устроюсь…
- Где ты устроишься, рвань, должник с волчьим билетом? - перебила она, жестко нависая над ним. - У меня другой план. Ультиматум один-единственный. Завтра утром идем в ЗАГС. Расписываемся по-быстрому. Прямо оттуда шагаешь в военкомат и подписываешь контракт. Подъемные и твоя зарплата пойдут мне на карту - я заплачу Ленке, вставлю окна, отремонтирую квартиру и буду жить как человек. А ты пойдешь искупать то, что вчера натворил. Либо так, либо через час сюда приедет наряд на УАЗике. Выбирай.
Сергей посмотрел на разбросанный по полу хрусталь. Выбора не было. Тюрьма пугала его до дрожи, а армия казалась суровой, страшной, но честной платой за грехи. Там была дисциплина, которой ему так не хватало.
Он с трудом сглотнул горькую слюну и тихо кивнул: - Хорошо, Галь. Я согласен.
На следующий день, стоя в пыльном коридоре районного военкомата с дешевым пластиковым кольцом на пальце, Сергей смотрел на облупившуюся краску стен. Голова всё еще поднывала, а лицо под медицинской маской горело от стыда и побоев. Галина ушла сразу после ЗАГСа, забрав его паспорт для оформления доверенности на банковскую карту.
Офицер за столом равнодушно пододвинул бланк контракта и указал пальцем на строчку подписи. Сергей взял ручку. Пальцы слегка дрожали. Он понимал, что впереди неизвестность, грязь окопов, тяжелый труд и, возможно, смертельная опасность. Это была самая высокая цена, которую ему когда-либо приходилось платить за свою глупость.
Прижав ручку к бумаге, Сергей замер на секунду, закрыл глаза и впервые за много лет искренне, про себя прошептал: «Господи, если ты есть… Я всё осознал. Я всё выплачу до копейки. Сохрани меня только. Сбереги дурака».
И размашисто расписался внизу страницы.
