Да и большинству мужчин там делать было особо нечего, но без них скот и пастбища могли и отжать. Дилемма.

В отличии от сельского хозяйства, загнать скот на чужое пастбище и сожрать там всю траву можно за один день. Отжатое пастбище можно реализовать в короткое время, а культивируемое поле только на следующий год. Если не грабануть один только урожай, конечно.

Территория пастбищ большая, границы условные, люди - жадные мудаки, стычки постоянно.

А количество детей, которым особо нечего делать, всё растёт. Даже если еды хватает, они в производстве особо не задействованы и дуреют как новобранцы в армии.

Типичная животноводческая семья - это мини племя, скорее даже ОПГ, в которой как бы сам собой встаёт вопрос где бы отжать побольше скота и пастбищ, кому бы ввалить. Своровать, пограбить, отжать. Постоянные стычки и конфликты.

Но вот, наступает момент, когда с соседями удалось придти к кому-то взаимопониманию. Вы уже друг друга не особо грабите и убиваете, но что с парнями-то делать? Выход есть!

Отправить их грабить, насиловать и убивать куда-нибудь подальше, пусть там ураганят: если поход успешный, принесут с собой много ценностей и рабов, тогда можно будет вообще нихрена не делать и только рабами помыкать. Рабынь, может, приведут, чтобы поразвлекаться, вон, жена хочет кого-нибудь кнутом избить - вах, какая! А чем ещё могут заниматься молодые утырки с ножами в дальних краях? Они же больше нихрена не умеют.

Но что, если семья своих молодых утырков отправит грабить, а другие семьи отправят своих утырков к ней: скот украдут, пастбища отожмут, всех трахнут и зарежут, согласно древним обычаям? Выход есть!

Разбойный поход! Нужно со всех семей собрать утырков и отправить вместе, так у семей не будет преимущества перед другими, это и для утырков безопаснее - их же толпа, больше шансов, что вернутся с добычей назад. А когда вернутся, будут называть друг друга "брат" и меньше конфликтовать.

Ну а что ещё с утырками делать? Они же опасны и для себя, и для окружающих.

А других людей не жалко, ведь "люди - это только свои", а другие - "двуногий скот". И я не цитирую "Ветхий завет"! Это просто совпадение!

Добыча нужна, потому что своих производств нет, а утырки есть. Одно из немногих производств, которые есть - производство утырков, и оно поставлено на поток: постоянно рождаются новые и их постоянно нужно куда-то отправлять.

Животноводство при в разы меньших трудозатратах способно прокормить в несколько раз больше людей, чем сельское хозяйство, но, при этом, в пересчёте на площадь, животноводы могут прокормить меньше людей. Крешесносно, да?

Конфликты между животноводами просто неизбежны, пока они не достигнут состояния баланса в регионе между собой, а это возможно только при формировании особого уклада жизни и взаимоотношений, которые передаются из поколения в поколения и становятся неотъемлемой частью культурного и генетического кода.

Не только деревню нельзя вывезти из девушки.

Агрессивная молодёжь исторгается вовне, сохраняя при этом связь с роднёй, но при возвращении более нужной на пастбище не становится - они и раньше там были нахер не нужны, а тут ещё и новая молодёжь подрастает. Они отдыхают, делят и складируют награбленное, хвалятся "успехами и доблестью" и снова в разбойный поход.

Это уже профессиональная разбойная деятельность, которая является производным от животноводства - необходимость для стабилизации животноводческой системы.

Формируются постоянные банды и анклавы, которые, при этом, не теряют связь с животноводческой роднёй, а плотно с ней взаимосвязаны - это их тыл и единственное человеческое общество, которое они таковым считают, ведь другие - "не люди".

Поэтому грабежи и работорговля шли вместе, не потому что рабов можно было продать, а потому что между скотом, рабом и имуществом при таком мировоззрении нет разницы.

Животноводство, а речь именно о забое на мясо, формирует достаточно потребительское отношение к живым существам, что легко начинает проецироваться и на людей. Добавь вводную "это не люди" в отношении чужаков и всё.

И такая ситуация была по всему миру, на разных континентах и в разные времена.

Это как камень, который катится с горы - предельно закономерно, а вот чтобы он катился вверх - нужно сильно постараться.

Котам в приюте нечего жрать. Прошу помочь. Спасибо. Система донатов "Пикабу".

Король задавал логичный вопрос – если именно он вложил большие средства в разведку и освоение территории, если именно его сотрудники в первую очередь заняты освоением территории и устройством инфраструктуры, вроде дорог и портов, то почему прибыль с этого получают абсолютно никак к этому не причастные люди? Да даже если и причастные непосредственно, такие как группа компаний Альбера Тиса, то им тоже стоило бы поделиться. Тем более что одержанные Леопольдом победы дали ему не только возможности, но и обязательства – как-никак он теперь был должен своему же королевству огромную сумму и не сомневался, что уж такие колоссальные деньги ему точно не простят и не спишут. Государству нужен был прямой источник доходов, причём очень желательно быстро и очень желательно больших. 21 сентября 1891 года король Леопольд издал секретный указ, который был немедленно подписан Эдмоном ван Этвельде, возглавлявшим Департамент иностранных дел СГК. Согласно этому указу, фактически вводилась государственная монополия на наиболее доходные ресурсы Конго, в первую очередь на слоновую костью и каучук. Всем служащим СГК предписывалось принять срочные меры для защиты государственных ресурсов. На бумаге это звучало очень грозно, но реализовать на практике указания короля было гораздо сложнее – несколько сотен агентов за пределами Бомы контролировали территорию весьма условно, а на востоке страны, в зоне влияния суахили-арабов, власть Свободного государства была в лучшем случае номинальная. Тем не менее, на фоне успехов Брюссельской конференции Леопольд решился если не на отмену свободной торговли, то на очень жёсткое её ограничение.

Другой мерой, которую вводил секретный указ, была система принудительного труда для местного населения. Ни Берлинская, ни Брюссельская конференция не ограничивали СГК во взимании налогов с местного населения; проблемой была весьма примитивная денежная система, господствовавшая в регионе. Многие народы бассейна Конго, особенно жившие в нижнем течении и непосредственно вдоль реки, давно уже не ограничивались примитивной меновой торговлей и бартерными схемами, но использовавшиеся в качестве денег ракушки и медные прутки государству не были нужны. Они, конечно, пользовались спросом в Африке, но вот бельгийское казначейство вряд ли приняло бы их в качестве платежа по кредиту, как и частные банки, перед которыми у Леопольда и были основные долги. Основной ценностью, которую государство могло получить с местных жителей и конвертировать в реальные деньги, было их время, поэтому по примеру голландцев в Ост-Индии Леопольд обратился в прошлое – к феодальной модели хозяйствования с барщинными отработками. Причём, если раньше подобные отработки возникали в основном по мере надобности и большинства местных жителей вообще не касались, то теперь это была законодательно утверждённая обязанность каждого африканца.

Новые порядки, введённые Леопольдом, вызвали жесточайший раскол в стане его давних сторонников. В первую очередь критично высказался Огюст Ламбермон, один из столпов бельгийской дипломатии, во многом обеспечивший успех предприятия на Берлинском конгрессе и других международных встречах. Премьер-министр Беернарт принял это настолько близко к сердцу, что даже угрожал подать в отставку, но его король довольно быстро одёрнул, указав, что вообще-то этот вопрос к его полномочиям отношения не имеет, а уходить во время внутриполитического обострения (Бельгия как раз переживала очередной всплеск рабочего движения и борьбы за всеобщее избирательное право) несколько безответственно. Так что глава правительства от своей идеи отказался, но отношения с Леопольдом у них с того момента порядком испортились на очень долгое время – фактически примирение состоялось только за считанные дни до смерти короля. Самым же резким критиком инициатив оказался Эмиль Баннинг, один из старейших соратников Леопольда по колониальным делам. Баннинг, который почти тридцать лет поддерживал короля в этих начинаниях, во многом вдохновил его на проведение международной географической конференции 1876 года, и который наравне с Ламбермоном выступал на Берлинском конгрессе, оказался жесточайше разочарован. Он не поленился изложить свои возражения королю в виде целого меморандума, в котором заявил, что идея государственной монополии на землю и её ресурсы в СГК прямо противоречит идее свободной торговли, установленной принятыми в Берлине решениями. Новые порядки мало того что ограничивают свободу европейских предпринимателей, так они ещё и жесточайшим образом нарушают естественные права местного населения на свободу перемещения и пользования теми землями, на которых их предки жили веками. Прагматичные нововведения Леопольда прямо отвергали им же провозглашённые гуманистические мотивы, призывающие принести африканцам свободу и цивилизацию. Ошеломлённый таким идеалистическим напором Леопольд постепенно начал отстранять Баннинга от дел. Поначалу Ламбермону удавалось гасить этот конфликт, но коса нашла на камень – король не желал менять своих решений, а Баннинг, напротив, только подливал масла в огонь, призывая Бельгию аннексировать африканские владения монарха и восстановить положения Генерального акта Берлинской конференции. Тут уж старый дипломат, сам порядком утративший влияние, ничего поделать не мог, и после десятилетий работы на колониальном поприще Эмиль Баннинг окончательно был отправлен в отставку и лишён доступа ко двору.

Если конфликт с Баннингом носил в основном идеологический характер, то с бывшим адьютантом Альбером Тисом всё было с одной стороны гораздо проще, а с другой – гораздо острее. У короля к группе компаний Тиса были претензии, что их деятельность направлена в первую очередь на их собственное обогащение. Особенно это касалось Катанги, на которую власть СГК распространялась ещё в меньшей степени, чем на восточные районы, вроде Стэнли-Фоллс. В условиях отсутствия контроля со стороны государства бухгалтерия компаний Тиса выглядела весьма сомнительно, особенно это касалось возможного экспорта драгоценных металлов. Проще говоря, Леопольд был уверен, что его элементарно обкрадывают. С другой стороны, и у Тиса были обоснованные возражения – именно он и его сотрудники сделали очень многое для того, чтобы структуры СГК вообще хоть как-то функционировали, его компания провела разведку и начала строительство так необходимой железной дороги, именно она не позволила обосноваться в Катанге вездесущему Сесилу Родсу, а в качестве благодарности получает сплошные ограничения. Введение экспортных пошлин можно было понять, это нужно для выживания государства. Монополия государства на слоновую кость и каучук неприятна, но тоже обоснована и её можно принять. Но передача самых лучших земель для сбора этих ресурсов только что созданным компаниям, не имеющим никакого опыта работы в Конго, – вот это уже возмутило Тиса до глубины души, и он так же, как позднее это сделает Баннинг, высказался за немедленную аннексию Конго Бельгией, не дожидаясь истечения срока кредита, который по его мнению Леопольд и не собирался возвращать государству. Таким образом, в моменте гуманистическая позиция колонизатора-идеалиста Баннинга совпала с интересами колониальной бизнес-акулы Тиса.

Самые богатые каучуком территории Экваториальной и Восточной провинций, конечно же, вошли в состав королевского домена, а также в расположенные поблизости концессии, которые заполучили Англо-бельгийская индийская резиновая компания (Anglo-Belgian India Rubber Company, в дальнейшем Abir Congo Company, сокр.ABIR) и Антверпенская компания (Société Anversoise du Commerce au Congo, сокр. Anversoise). В дальнейшем именно эти названия чаще всего будут фигурировать в описании многочисленных злодеяний, связанных со сбором каучука. Леопольд остро нуждался в бельгийском частном капитале, но случайных людей пускать в Конго он тоже не хотел, поэтому не удивительно, что значительную часть руководства этих компаний составили люди, которых с королём связывали не только деловые, но и давние дружеские отношения. Типичную фигуру этого круга являл собой Александр Браун де Тьеж, крупный банкир родом из Антверпена, который одновременно был и соучредителем ABIR, и председателем правления Anversoise. В состав правления обеих компаний входил и Эдуард Бунге, которого Леопольд называл «мой хороший друг из Антверпена». Именно через Бунге проходила вся слоновая кость, поступающая из Конго. Председателя правления ABIR, а по совместительству финансового советника Anversoise Артура Ван ден Неста также связывали с королём давние дружеские отношения. Кроме того, он входил в правление ещё одной компании, полной королевских друзей – Antwerp Bell Telephone Company, прокладывавшей в Конго телефонные и телеграфные линии. С ABIR её связывали также давние друзья Леопольда Алексис Мол и Альфред Остеррит, ведущие торговцы конголезским кофе и какао, деятельности которых во многом обязано становление Бельгии как одного из лидеров в производстве шоколада. Не остался в стороне и мэр Антверпена Ян ван Рейсвенк, одновременно один из ведущих либералов и убеждённый сторонник колониальной политики Леопольда. Он прекрасно понимал, какие выгоды Конго сулит его городу, и всячески приветствовал участие деловых кругов в предприятии короля. Ну и, конечно, невозможно пройти мимо фигуры могущественного Констана Гоффине, одного из ближайших доверенных лиц короля Леопольда и сына Адриенна Гоффине.

Список концессионеров в СГК не ограничивался только крупными и известными ABIR и Anversoise, возникло и множество более мелких игроков, таких как компания Ломами (Compagnie du Lomami) и компания Лулонга (Societe Anonyme La Lulonga). Немецкий писатель Манфред Кюнне хорошо описал этот процесс в своей книге «Охотники за каучуком»:

«Сразу же после образования Свободного государства Конго возникло более ста бельгийских, английских, голландских, американских, германских, французских и португальских компаний, алчно набросившихся на огромные сырьевые богатства сердца Африки. Постепенно эти компании объединились в восемь трестов, поделивших всю страну на сферы экономической деятельности. Сорок восемь членов наблюдательных советов этих трестов следили из Европы за тем, чтобы Чёрный континент давал ожидаемые прибыли. Самый крупный из трестов был «Société Anversoise du Commerce au Congo», захвативший на севере Конго округа Мангала и Руби-Уэле, площадь которых в несколько раз превосходила территорию Бельгии. В результате беспощадной эксплуатации чистые прибыли этой компании возросли со ста двадцати тысяч франков в 1897 году до четырех миллионов франков в 1898 году.

Из трёх тысяч четырехсот акций этой мощной компании сто восемьдесят принадлежали капитану конголезской милиции Лотэру. Около ста находились в руках генерал-губернатора Конго, ещё сто двадцать у различных акционеров треста в Брюсселе и Боме. Тысяча четыреста акций были собственностью короля Бельгии.

Главным пайщиком был брюссельский банкир и финансовый магнат Александр де Тьеж, скупивший не менее тысячи шестисот акций».

Торопливость, с которой создавались компании, заложила базу для многочисленных проблем, которые не могли не проявиться в дальнейшем. Кроме разрешения на коммерческую деятельность, концессионеры получили также административную и полицейскую власть на подконтрольной территории. С одной стороны, это заметно облегчало жизнь административному аппарату СГК, перманентно страдавшему от парадоксального сочетания громоздкости и жёсткого кадрового дефицита, а с другой просто не могло не привести к многочисленным злоупотреблениям полученной властью. Концессионные компании страдали ровно от того же самого кадрового дефицита, что и Свободное государство Конго – желающих ехать на плохо освоенные африканские земли было далеко не в избытке, а их уровень компетенций и моральный облик зачастую были сильно далеки от тех, которые для подобной работы требовались. Зачастую агентами компаний становились люди плохо образованные, жестокие, имевшие проблемы с законом, при этом в их руки попадали довольно серьёзные инструменты, от которых напрямую зависела жизнь людей на вверенной территории. Та же Anversoise имела в своём распоряжении до 150 бойцов Общественных сил, подчиняющихся комиссару округа Бангала, которые фактически находились на содержании компании и доходы которых напрямую зависели от её доходов. Неудивительно, что жандармерия СГК активно применялась для стимуляции поставок каучука и других товаров местным населением.

Ограничение торговли и выдача концессий были для Леопольда весьма непростым решением и дались очень дорогой ценой. Новые торговые правила ударили в первую очередь по английским предпринимателям. В какой-то мере это компенсировалось привлечением английского капитала, который участвовал в создании компании ABIR, а значительная часть грузов на английских кораблях шла через порт Ливерпуля, но в целом англичане затаили серьёзную обиду на Леопольда и при случае не преминули отомстить, да так, что последствия ощущаются до сих пор.

Наспех созданные компании носили во многом авантюрный характер – небольшой собственный капитал, горстка сотрудников сомнительной компетенции и стремление основателей во что бы то ни стало вернуть свои вложения. При этом контроль за действиями компаний был весьма слабый – в Конго администрация из Бомы просто физически не имела возможности как-то контролировать агентов, а на местах между ними и государственными служащими быстро установилось взаимопонимание в деле получения прибыли и эксплуатации местного населения. Да и провести границу между коммерческими предприятиями и государством было очень сложно – оставить частный бизнес совсем без контроля было абсолютно не в стиле хитроумного Леопольда, который сосредоточил в своих руках крупные пакеты акций всех предприятий. Неспроста крупные и авторитетные рыночные игроки, вроде Société Générale de Belgique, предпочли остаться в стороне от выгодных предложений короля. Относительно мелкие компании в иные годы получали прибыль, в четыре-пять раз превышавшую их собственных капитал, но для реально больших компаний эти цифры смотрелись бы уже не столь впечатляюще, особенно на фоне возможных репутационных потерь в случае неудачи. Чутьё не подвело флагманов рынка – именно концессионные компании впоследствии оказались в центре сотрясавших Свободное государство Конго скандалов. В дальнейшем крупный бельгийский капитал зашёл в Африку, но уже после аннексии владений короля Леопольда II и появления на карте Бельгийского Конго.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

При этом расходы на Общественные силы к 1890-1891 годам должны были достигнуть двух миллионов франков. То есть введённые пошлины не покрывали даже половину расходов на одни только военно-полицейские силы. Способов быстро увеличить экспортные поступления тоже не было – повысить пошлину не позволяли международные договорённости, а у роста объёмов были свои сдерживающие факторы. Во многом это была как раз та самая работорговля, борьбу с которой Леопольд использовал как предлог для Брюссельской конференции – суахили-арабы угоняли множество людей в рабство, приводя к уменьшению населения многих областей и невозможности их эффективной экономической эксплуатации, а кроме того, сами вывозили значительные объёмы кости через порты Восточной Африки и Занзибар. Борьба с ними остро стояла на повестке дня и требовала заметного усиления Общественных сил, но на это тоже нужны были деньги. Получался замкнутый круг.

Брюссельская конференция открыла Леопольду доступ к ещё одному источнику финансов, который при всей его очевидности до того был мало доступен – к Бельгии. Да, король обязался не смешивать свои бельгийские и конголезские дела, когда получал разрешение парламента возглавить СГК, и уж тем более не просить финансовой поддержки у Бельгии, но это было раньше. Он и свободную торговлю в бассейне Конго клятвенно обещал множеству государств на Берлинской конференции, только вот обстоятельства поменялись. И, раз уж представители множества государств в Брюсселе сошлись на том, чтобы немного поправить положения предыдущей конференции, то наверное и бельгийское правительство сможет пойти навстречу своему королю и выручить его сущей мелочью – предоставить заём в 25 миллионов франков. Именно такую сумму Леопольд запросил у премьер-министра Огюста Беернарта в то время, пока ещё продолжались переговоры великих держав по конечному содержанию Генерального акта Брюссельской конференции.

Время и все обстоятельства были выбраны идеально. Правительство возглавлял Беернарт, который своим министерским портфелем был обязан королю и нисколько не чинил препятствий замыслу с заёмом. Сам по себе прецедент вложения денег бельгийского государства в Конго уже был создан – в 1887 году была организована колониальная лотерея, которая, впрочем, закончилась провалом, а в 1888 году Бельгия инвестировала 10 миллионов франков в «Железнодорожную компанию Конго». Кроме того, Леопольд явно выходил с конференции победителем и человеком высочайшего морального авторитета – идти против своего монарха в момент его маленького, но триумфа, для парламента Бельгии было, мягко говоря, не с руки. Кроме того, приближалась 25-я годовщина восшествия Леопольда II на бельгийский престол, что опять-таки добавляло ему козырей. При этом государству были предложены весьма интересные условия. СГК должно было получить беспроцентный заём сроком на десять лет на сумму 25 миллионов франков, из которых 5 миллионов выплачивали сразу, а остальное равными частями, по 2 миллиона в год. Это было вполне логично, потому что единоразовая такая выплата была практически нереальна – все налоговые поступления Бельгии на 1890 год составляли 115 миллионов франков. Если в течение десяти лет заём не был бы погашен, то взамен Бельгия получала право аннексировать Конго. Леопольд этим предложением убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, Бельгия получала не просто просьбу дать денег, но в перспективе выгодную сделку, а с другой это позволяло изящно обойти первоочередное право Франции на покупку Конго. Леопольд не продавал своё государство Бельгии, а использовал в качестве обеспечения по обязательствам. При этом аннексия была правом Бельгии, которая могла им и не пользоваться, в таком случае королю предоставлялась десятилетняя отсрочка погашения долга, но уже с процентной ставкой в 3.5%.

Ещё одной уступкой Бельгии со стороны Леопольда должна была стать финансовая прозрачность СГК. Бельгийское правительство получало доступ к конголезскому бюджету и счетам государства, а кроме того – право голоса при выдаче и получении займов. Возможность видеть, куда тратятся бельгийские деньги, была очень желанной, потому что ни по лотерейному займу, ни по деньгам на железную дорогу государство так в принципе никакого отчёта и не получило. Впрочем, несколько забегая вперёд, не получит оно отчётов и в дальнейшем. В делах СГК царил мощнейший режим секретности, особенно когда это касалось финансов. Всей полнотой информации обладал весьма ограниченный круг лиц – сам Леопольд, братья-близнецы Констан и Огюст Гоффине, сыновья покойного соратника короля Адриена Гоффине, а также бессменный казначей Конго Анри Поше. Поше отвечал за все движения средств государства и по сути одновременно являлся его главным бухгалтером, старшим кассиром и главным аудитором – очень удобное совмещение функций для тех случаев, когда ни правительство Бельгии, ни её парламент, ни тем более счётная палата не должны были знать лишнего. В конечном счёте они ничего и не знали во время существования СГК, ничего не узнали и постфактум – благодарить стоит привычку Леопольда регулярно уничтожать документы. Иногда можно услышать, что архив СГК был уничтожен непосредственно перед передачей власти Бельгии, но нет, подобную привычку Леопольд обрёл ещё в те времена, когда о колониях только мечтал.

Леопольд запустил в прессе мощную маркетинговую кампанию в поддержку Конго через дружественные ему газеты. Социалистическая пресса и левое крыло либералов пытались критиковать затею, но их голоса потонули в общем шуме. Успех Брюссельской конференции нужно было ярко подкрепить, но сам становиться лицом кампании Леопольд не хотел, в первую очередь из-за французов, которых договорённости не особо удовлетворили. В качестве главного героя мероприятия вновь пригласили Генри Стэнли, благо валлиец, он же американец, никогда не был против покрасоваться на публике в лучах обожания. В отличие от довольно скромных прошлых визитов, в этот раз его принимали как настоящую звезду – поездки по всем крупным городам, массы людей, многочисленные выступления, интервью самым популярным газетам. В Брюсселе по пути от вокзала до королевского дворца его приветствовали выстроившиеся вдоль дороги солдаты при полном параде. По сути, король разделил со Стэнли свой конголезский триумф «великого благодетеля». В знак признания заслуг в освоении Африки Генри Стэнли был награждён орденом Леопольда I, высшей наградой бельгийского королевства.

В конечном итоге, немного поворчав для вида, бельгийский парламент одобрил заём в 25 миллионов франков, создав тем самым вокруг СГК ситуацию максимальной неопределённости. Бельгия вроде бы и получила некоторый контроль за финансами африканского владения своего короля, но де-факто так никогда его и не будет иметь, и многие из тех, кто хорошо знал Леопольда, с самого начала понимали, что так оно и будет. Тем не менее, парламент и правительство были убеждены, что заём является хорошим вложением денег. Во-первых, это действительно должно было выручить короля, позволив ему исполнить обещание разобраться с работорговцами и, следовательно, получать больше денег с Конго. Что, в свою очередь, увеличит вероятность своевременного возврата денег и, кроме того, принесёт дополнительный доход бельгийским предпринимателям. Во-вторых, если король всё-таки не сможет вернуть заём вовремя, то либо он будет должен уже с процентами, либо передаст государству свои африканские владения. Ну а дальше их можно будет развивать уже самостоятельно, либо, если дела совсем пойдут худо к тому времени, просто-напросто продать их Франции, и пусть уже она там разбирается. Иронично, что это убеждение возникло на фоне того, что на самом деле выполнение всех обязательств было по сути добровольным. Леопольд мог передать Конго Бельгии, а мог и не передавать, никаких санкций за отказ это сделать не предусматривалось, как не было прописано и что делать в случае, если Леопольд не вернёт деньги и в последующие десять лет. В свою очередь и Бельгия могла как аннексировать Конго в случае желания короля отдать его, так и не делать этого, тоже без каких-либо неудобств для себя.

Деньги Леопольд получил, и, казалось бы, это должно было положить конец финансовым трудностям СГК, но не тут-то было. Бельгийский монарх прекрасно умел считать деньги и отлично видел, что заём в сочетании с экспортными пошлинами (которые вступили бы в силу только после ратификации Генерального акта всеми участниками конференции, а они не особо торопились, и процесс растянулся до 1892 года) даст ему передышку на год-два, а дальше бездонная бочка под названием СГК продолжит пожирать финансирование в три горла. Два миллиона в год от Бельгии – это только половина бюджета. Чтобы покрыть вторую, нужно было увеличить экспорт в три раза, а чисто на сборе слоновой кости этого было не сделать; сбор копала и каучука помогал, но спрос был довольно ограниченный. Под кофе требовалось разбивать новые плантации, а это дело не быстрое. Резервов для кратного роста в текущей системе хозяйствования Леопольд не мог найти, но ему вспомнились некоторые вещи, прочитанные много лет назад. Чтобы понять, как лучше поступить конкретно в Конго, король воспользовался удобным случаем – Стэнли всё ещё был в Брюсселе, а сомневаться в его экспертных знаниях по региону точно не приходилось.

В первую очередь, король поинтересовался у Стэнли, могут ли африканские негры трудиться так же, как и европейские рабочие и крестьяне. Путешественник сразу обозначил, что нет, не могут, и у них вообще отстутствует представление о трудовой этике и производственном процессе в европейском понимании. Конголезцу неведомо, как это – в обязательном порядке работать каждый день в определённый временной промежуток. Он трудится тогда, когда в этом есть необходимость – сажает урожай, убирает урожай, идёт на охоту, строит хижину или лодку. Причём, нужно дополнить Стэнли, большая часть сельскохозяйственных работ у народов банту выполняется женщинами, земледелие возложено в основном на них. Когда нужно расчистить участок от леса под поле – это дело мужчин, а вот дальше обрабатывать его мотыгами уже женская работа. На мужчинах также охота, рыболовство и строительство. Леопольд был несколько разочарован таким положением дел – описанное мало укладывалось в его мечты о трудолюбивых туземцах, возникшие в основном под впечатлением об азиатских народах, но Стэнли быстро его успокоил. По словам путешественника, он ещё не встречал негритянских племён, которые было бы невозможно приучить к труду за год-другой, самое главное – привить им представление о дисциплине.

Стэнли назвал два основных способа привить дисциплину африканцам – кнут и кандалы за проступки. При этом он сразу обозначил, что применение первого из них он находит отвратительным и гораздо менее эффективным. Кнут, с его точки зрения, мог выступать в качестве последнего довода, он мог существовать в качестве угрозы, но применение его должно было быть ограничено исключительными случаями. Стэнли считал, что труд на европейцев должен улучшать жизнь африканца и, соответственно, вызывать у того чувство признательности, а если его бить и калечить, то получить удастся только страх и затаённую злобу. Временное же ограничение свободы в кандалах или колодках создаёт неудобство, ограничивает свободу, но не травмирует человека. Основными его желаниями, по мнению Стэнли, будут стремление освободиться и зависть к тем, кто проступков не совершал и в кандалы не закован, а кроме того, он может надеяться на досрочное освобождение при хорошем поведении и будет признателен за это хозяину. Стэнли жаловался Леопольду, что очень многие служащие СГК этого не понимают. Большинство из них или военные, или малообразованные авантюристы, которые не знают, как общаться с местными жителями, не пытаются выучить хотя бы несколько основных фраз на местных языках и часто ведут себя как постоянно окружённые врагами, по поводу и без прибегая к насилию там, где можно было бы обойтись простейшей дипломатией. Здесь снова стоит вспомнить рассказ Джозефа Конрада «Аванпост прогресса», герои которого ведут себя именно подобным образом.

Стэнли чётко обозначил Леопольду путь к успеху: «Хорошие дороги через лес, доброжелательное отношение к африканцам и справедливая оплата их труда быстро распространят европейское влияние на весь регион. В этих местах и хорошие, и плохие слухи распространяются на удивление быстро. Если у нас всё будет хорошо, то число туземцев, желающих работать на белых, будет расти от месяца к месяцу». Стэнли в очередной раз подчеркнул важность строительства железной дороги между побережьем и внутренними районами и был весьма удовлетворён тем, что уже начались приготовления к строительству. При этом он обнадёжил короля сведениями о том, что слонов в Африке ещё предостаточно, и скорое иссякание запасов слоновой кости Конго не грозит. Кроме того, он указал Леопольду на мощнейший потенциал в плане сбора сока местных каучуконосов. По рассказам Стэнли, после прохождения некоторых участков джунглей, одежда и тела членов его экспедиции были густо покрыты резиновым соком, стекающим с висящих лиан. Этот сок можно было собирать тоннами, был бы спрос, а он как раз начинал возрастать после изобретения Джоном Данлопом пневматических шин для велосипедных и автомобильных колёс.

Леопольд внимательно слушал рассказы Стэнли, делал пометки и задавал множество вопросов. Некоторые вещи он принимал к сведению, как например идею привлекать оставшихся не у дел рядовых членов работорговых партий в ряды Общественных сил в качестве солдат. А вот многие, к сожалению, проигнорировал: например, про важность хорошего обращения, исключительно редкого применения телесных наказаний и достойной оплаты труда. Король всё больше склонялся к так его в молодости впечатлившей системе принудительного труда, которую голландцы использовали в своей Ост-Индии и от которой уже двадцать лет как отказались. Что изжило себя на довольно развитой Яве с её давними феодальными традициями, могло неплохо показать себя в джунглях Конго, с людьми, не привычными к регулярной работе. В голове Леопольда окончательно укоренились две основные идеи. Во-первых, раз конголезцы не понимают, что такое деньги, и не могут платить ими налоги, они могут вложиться в строительство Свободного государства Конго своим трудом, а поскольку добровольно они вряд ли такое желание изъявят, то подойдёт и труд принудительный. Во-вторых, неправильно то, что государство осваивает территорию, обеспечивает её «эффективную оккупацию» в терминах Берлинской конференции, а пользуются этим исключительно частные компании, пусть даже и бельгийские, вроде коммерческой группы Альбера Тиса. Эта несправедливость должна быть устранена в ближайшее время. Главным стремлением Леопольда было покончить с убыточностью Конго в кратчайшие сроки, и ради этого он готов был перетряхнуть самые основы своего частного государства, пусть даже это грозило конфликтом с очень и очень многими ближайшими соратниками. Решение было принято.

25 марта на голосование в Генассамблее ООН по инициативе Ганы была выставлена резолюция, признающая “торговлю порабощенными африканцами” тягчайшим преступлением против человечности. Делегаты приняли ее большинством голосов. Документ поддержали 123 страны, три государства - США, Израиль и Аргентина - высказались против, 52 - воздержались. “Это был не просто принудительный труд. Это была система массовой эксплуатации и целенаправленной дегуманизации мужчин, женщин и детей”, - сказал глава ООН Антониу Гутерриш.

Голосование было приурочено к Международному дню памяти жертв рабства. Но прошло оно не без сложностей - еще до рассмотрения резолюцию пытались “задушить”. “Несколько европейских лидеров выступают против даже обсуждения вопроса о возмещении ущерба. Они утверждают, что сегодняшние государства и институты не должны нести ответственность за исторические ошибки”, - заявляли прессе представители Ганы.

Президент Ганы Джон Драмани Махама в своей речи в ООН раскритиковал “глухое молчание” европейских государств, “обогатившихся” за счет похищения и принудительного труда более 12 млн африканцев на протяжении четырех столетий.

Конечно, эта резолюция стала большим прогрессом - с учетом того, что последствия работорговли в виде бедности, процветающей дискриминации и расизма до сих пор отражаются на целых странах. Однако резолюция не может не вызывать и других вопросов: а не слишком ли узок этот документ? Как быть с рабами, которые не были африканцами? Как быть с теми, кто официально не числился рабом, но подвергался принудительному труду в другом статусе? И наконец - кто должен за это все заплатить? Сколько? Кому? Не на все вопросы есть ответы.

КАКОВ УЩЕРБ?

Группа из 15 правительств стран Карибского бассейна, входящих в сообщество КАРИКОМ, за торговлю рабами требовала от Великобритании репарации размером в 206 млрд фунтов.

В 2023 году Патрик Робинсон, который в то время был ведущим судьей Международного суда ООН, заявил, что Великобритания больше не сможет игнорировать призывы выплатить репарации странам, пострадавшим от трансатлантической работорговли. Эти репарации он оценил в 24 трлн долларов. Оценка эта сделана на основе доклада американской консалтинговой компании Brattle Group. Ее эксперты в своем исследовании утверждали, что денежную выплату от англичан - 24 трлн долларов - могут получить порядка 30 государств. Почти 10 трлн долларов должна получить только Ямайка.

Еще в прошлом году Африканский союз поставил перед собой задачу выработать “единое видение” среди 55 государств-членов в отношении того, какими могут быть репарации - от финансовых компенсаций и официальных извинений до политических реформ.

“Речь не о том, чтобы возлагать коллективную вину на нынешние поколения. И не о том, чтобы пересматривать историю в духе разобщенности, - высказывался президент Ганы Джон Драмани Махама. - Это могут быть инвестиции в образование, здравоохранение, восстановление культурного наследия и создание экономических возможностей, призванные устранить сохраняющиеся проблемы и обеспечить всеобщее процветание”.

Премьер Миа Моттли, глава Барбадоса, заявляла, что ее стране, где Британия правила с 1625 года, англичане должны 3,7 трлн фунтов стерлингов.

НИКАКИХ СОЖАЛЕНИЙ

Естественно, у требующих репарации большинство претензий к Великобритании. Для нее колониальная эпоха длилась более трех столетий, в числе ее колоний были современная Канада, Индия, Южная Африка, Египет, а также острова Карибского бассейна. При этом именно британские работорговцы сделали основной вклад в торговлю африканскими рабами - лишь в двадцатилетие с 1713 по 1733 год британцы поставляли в Америку по 15 тысяч рабов ежегодно, а потом масштабы торговли увеличились. В 1786 году - уже 60 тысяч. В XVIII веке на Барбадос высадили 243 тысячи рабов, На Ямайку - 610 тысяч. С учетом потерь “живого товара” во время перевозки, в том числе из-за кораблекрушений, из Африки могло быть вывезено около 20 млн человек.

Впрочем, извиняться за эти действия, тем более платить репарации Англия совсем не собирается. И это последовательная позиция как королевской семьи, так и правительства Соединенного Королевства. Отказался приносить извинения как экс-премьер-министр Риши Сунак, так и нынешний премьер Кир Стармер. Последний категорически исключил возможность того, что страна принесет извинения или выплатит репарации тем странам, которые их просят: “Однозначно, рабство - это ужасно, но я скорее закатаю рукава и буду работать с этими странами над актуальными и влияющими на будущее вызовами, чем буду тратить много времени на прошлое”.

Однако Великобритания уже выплачивала компенсации. Но... рабовладельцам. Официально Британия отменила рабство в 1833 году. А потом ее парламент принял закон о компенсации за рабство. Бывшие рабовладельцы, признанные пострадавшими от закона об отмене рабства, получили от правительства страны 20 млн фунтов стерлингов - то есть 40% от бюджета всей империи.

По данным государственной переписи населения от 1 августа 1834 года, было выплачено более 40 тысяч компенсаций рабовладельцам. Примерно половина из них досталась землевладельцам в Великобритании, а остальные - рабовладельцам в Африке и Вест-Индии.

Часть выплат была конвертирована в государственные аннуитеты (выплаты по частям) под 3,5%, они выплачивались до 2015 года. В 2015 году Казначейство страны поздравило налогоплательщиков с тем, что они перестали платить рабовладельцам: “Знаете ли вы, что в 1833 году Британия потратила 20 млн фунтов на то, чтобы купить свободу всем рабам в Империи?”

Естественно, это вызывало бурю негодования - особенно обидно было тем гражданам, чьи предки были рабами.

“Это что ж выходит: мой отец, его дети, его внуки - все это время мы платили налоги, чтобы компенсировать убытки тех, кто поработил наших предков? И вы мне предлагаете этим гордиться? Вы чего, блин, охренели?!” - задавалась вопросом в “Твиттере” жительница Лондона родом с Ямайки.

“ЖЕРТВЫ” И ИХ ВОЗМОЖНОСТИ

По оценкам разных специалистов, выплаты за рабов до сих пор являются основой благосостояния 10 - 20% богатых семей Англии (например, по данным Центра изучения наследия британского рабства). Вообще логично было бы, если бы люди, пользующиеся этими состояниями, и заплатили репарации. Но правительство Великобритании отказывается раскрывать получателей выплат: с 2018 года британское правительство и Банк Англии получили множество запросов в соответствии с Законом о свободе информации с требованием предоставить имена тех, кому были выданы облигации, но все запросы были отклонены.

Известны лишь отдельные истории: например, получателем выплат стала семья экс-премьера Британии Дэвида Кэмерона (что наводит на размышления: по какой причине премьеры страны отказываются извиниться за работорговлю - уж нет ли в этом личных причин?).

Известны документы, свидетельствующие о выплатах 106 769 тысяч фунтов стерлингов отцу британского премьер-министра Уильяма Гладстона, предкам писателей Грэма Грина и Джорджа Оруэлла. Деньги за рабов стали основой процветания таких известных корпораций, как Lloyds, Barclays Bank и Bank of England, Rothschild and Sons.

Сейчас речь идет уже о создании при ООН международного трибунала, который рассматривал бы вопрос работорговли и репараций. Но пока жертвами признаны лишь работорговцы. Их потомки процветают, купаются в деньгах - и отказываются извиняться и платить репарации.

Автор: Полина Самойлова
Источник