Король задавал логичный вопрос – если именно он вложил большие средства в разведку и освоение территории, если именно его сотрудники в первую очередь заняты освоением территории и устройством инфраструктуры, вроде дорог и портов, то почему прибыль с этого получают абсолютно никак к этому не причастные люди? Да даже если и причастные непосредственно, такие как группа компаний Альбера Тиса, то им тоже стоило бы поделиться. Тем более что одержанные Леопольдом победы дали ему не только возможности, но и обязательства – как-никак он теперь был должен своему же королевству огромную сумму и не сомневался, что уж такие колоссальные деньги ему точно не простят и не спишут. Государству нужен был прямой источник доходов, причём очень желательно быстро и очень желательно больших. 21 сентября 1891 года король Леопольд издал секретный указ, который был немедленно подписан Эдмоном ван Этвельде, возглавлявшим Департамент иностранных дел СГК. Согласно этому указу, фактически вводилась государственная монополия на наиболее доходные ресурсы Конго, в первую очередь на слоновую костью и каучук. Всем служащим СГК предписывалось принять срочные меры для защиты государственных ресурсов. На бумаге это звучало очень грозно, но реализовать на практике указания короля было гораздо сложнее – несколько сотен агентов за пределами Бомы контролировали территорию весьма условно, а на востоке страны, в зоне влияния суахили-арабов, власть Свободного государства была в лучшем случае номинальная. Тем не менее, на фоне успехов Брюссельской конференции Леопольд решился если не на отмену свободной торговли, то на очень жёсткое её ограничение.

Другой мерой, которую вводил секретный указ, была система принудительного труда для местного населения. Ни Берлинская, ни Брюссельская конференция не ограничивали СГК во взимании налогов с местного населения; проблемой была весьма примитивная денежная система, господствовавшая в регионе. Многие народы бассейна Конго, особенно жившие в нижнем течении и непосредственно вдоль реки, давно уже не ограничивались примитивной меновой торговлей и бартерными схемами, но использовавшиеся в качестве денег ракушки и медные прутки государству не были нужны. Они, конечно, пользовались спросом в Африке, но вот бельгийское казначейство вряд ли приняло бы их в качестве платежа по кредиту, как и частные банки, перед которыми у Леопольда и были основные долги. Основной ценностью, которую государство могло получить с местных жителей и конвертировать в реальные деньги, было их время, поэтому по примеру голландцев в Ост-Индии Леопольд обратился в прошлое – к феодальной модели хозяйствования с барщинными отработками. Причём, если раньше подобные отработки возникали в основном по мере надобности и большинства местных жителей вообще не касались, то теперь это была законодательно утверждённая обязанность каждого африканца.

Новые порядки, введённые Леопольдом, вызвали жесточайший раскол в стане его давних сторонников. В первую очередь критично высказался Огюст Ламбермон, один из столпов бельгийской дипломатии, во многом обеспечивший успех предприятия на Берлинском конгрессе и других международных встречах. Премьер-министр Беернарт принял это настолько близко к сердцу, что даже угрожал подать в отставку, но его король довольно быстро одёрнул, указав, что вообще-то этот вопрос к его полномочиям отношения не имеет, а уходить во время внутриполитического обострения (Бельгия как раз переживала очередной всплеск рабочего движения и борьбы за всеобщее избирательное право) несколько безответственно. Так что глава правительства от своей идеи отказался, но отношения с Леопольдом у них с того момента порядком испортились на очень долгое время – фактически примирение состоялось только за считанные дни до смерти короля. Самым же резким критиком инициатив оказался Эмиль Баннинг, один из старейших соратников Леопольда по колониальным делам. Баннинг, который почти тридцать лет поддерживал короля в этих начинаниях, во многом вдохновил его на проведение международной географической конференции 1876 года, и который наравне с Ламбермоном выступал на Берлинском конгрессе, оказался жесточайше разочарован. Он не поленился изложить свои возражения королю в виде целого меморандума, в котором заявил, что идея государственной монополии на землю и её ресурсы в СГК прямо противоречит идее свободной торговли, установленной принятыми в Берлине решениями. Новые порядки мало того что ограничивают свободу европейских предпринимателей, так они ещё и жесточайшим образом нарушают естественные права местного населения на свободу перемещения и пользования теми землями, на которых их предки жили веками. Прагматичные нововведения Леопольда прямо отвергали им же провозглашённые гуманистические мотивы, призывающие принести африканцам свободу и цивилизацию. Ошеломлённый таким идеалистическим напором Леопольд постепенно начал отстранять Баннинга от дел. Поначалу Ламбермону удавалось гасить этот конфликт, но коса нашла на камень – король не желал менять своих решений, а Баннинг, напротив, только подливал масла в огонь, призывая Бельгию аннексировать африканские владения монарха и восстановить положения Генерального акта Берлинской конференции. Тут уж старый дипломат, сам порядком утративший влияние, ничего поделать не мог, и после десятилетий работы на колониальном поприще Эмиль Баннинг окончательно был отправлен в отставку и лишён доступа ко двору.

Если конфликт с Баннингом носил в основном идеологический характер, то с бывшим адьютантом Альбером Тисом всё было с одной стороны гораздо проще, а с другой – гораздо острее. У короля к группе компаний Тиса были претензии, что их деятельность направлена в первую очередь на их собственное обогащение. Особенно это касалось Катанги, на которую власть СГК распространялась ещё в меньшей степени, чем на восточные районы, вроде Стэнли-Фоллс. В условиях отсутствия контроля со стороны государства бухгалтерия компаний Тиса выглядела весьма сомнительно, особенно это касалось возможного экспорта драгоценных металлов. Проще говоря, Леопольд был уверен, что его элементарно обкрадывают. С другой стороны, и у Тиса были обоснованные возражения – именно он и его сотрудники сделали очень многое для того, чтобы структуры СГК вообще хоть как-то функционировали, его компания провела разведку и начала строительство так необходимой железной дороги, именно она не позволила обосноваться в Катанге вездесущему Сесилу Родсу, а в качестве благодарности получает сплошные ограничения. Введение экспортных пошлин можно было понять, это нужно для выживания государства. Монополия государства на слоновую кость и каучук неприятна, но тоже обоснована и её можно принять. Но передача самых лучших земель для сбора этих ресурсов только что созданным компаниям, не имеющим никакого опыта работы в Конго, – вот это уже возмутило Тиса до глубины души, и он так же, как позднее это сделает Баннинг, высказался за немедленную аннексию Конго Бельгией, не дожидаясь истечения срока кредита, который по его мнению Леопольд и не собирался возвращать государству. Таким образом, в моменте гуманистическая позиция колонизатора-идеалиста Баннинга совпала с интересами колониальной бизнес-акулы Тиса.

Самые богатые каучуком территории Экваториальной и Восточной провинций, конечно же, вошли в состав королевского домена, а также в расположенные поблизости концессии, которые заполучили Англо-бельгийская индийская резиновая компания (Anglo-Belgian India Rubber Company, в дальнейшем Abir Congo Company, сокр.ABIR) и Антверпенская компания (Société Anversoise du Commerce au Congo, сокр. Anversoise). В дальнейшем именно эти названия чаще всего будут фигурировать в описании многочисленных злодеяний, связанных со сбором каучука. Леопольд остро нуждался в бельгийском частном капитале, но случайных людей пускать в Конго он тоже не хотел, поэтому не удивительно, что значительную часть руководства этих компаний составили люди, которых с королём связывали не только деловые, но и давние дружеские отношения. Типичную фигуру этого круга являл собой Александр Браун де Тьеж, крупный банкир родом из Антверпена, который одновременно был и соучредителем ABIR, и председателем правления Anversoise. В состав правления обеих компаний входил и Эдуард Бунге, которого Леопольд называл «мой хороший друг из Антверпена». Именно через Бунге проходила вся слоновая кость, поступающая из Конго. Председателя правления ABIR, а по совместительству финансового советника Anversoise Артура Ван ден Неста также связывали с королём давние дружеские отношения. Кроме того, он входил в правление ещё одной компании, полной королевских друзей – Antwerp Bell Telephone Company, прокладывавшей в Конго телефонные и телеграфные линии. С ABIR её связывали также давние друзья Леопольда Алексис Мол и Альфред Остеррит, ведущие торговцы конголезским кофе и какао, деятельности которых во многом обязано становление Бельгии как одного из лидеров в производстве шоколада. Не остался в стороне и мэр Антверпена Ян ван Рейсвенк, одновременно один из ведущих либералов и убеждённый сторонник колониальной политики Леопольда. Он прекрасно понимал, какие выгоды Конго сулит его городу, и всячески приветствовал участие деловых кругов в предприятии короля. Ну и, конечно, невозможно пройти мимо фигуры могущественного Констана Гоффине, одного из ближайших доверенных лиц короля Леопольда и сына Адриенна Гоффине.

Список концессионеров в СГК не ограничивался только крупными и известными ABIR и Anversoise, возникло и множество более мелких игроков, таких как компания Ломами (Compagnie du Lomami) и компания Лулонга (Societe Anonyme La Lulonga). Немецкий писатель Манфред Кюнне хорошо описал этот процесс в своей книге «Охотники за каучуком»:

«Сразу же после образования Свободного государства Конго возникло более ста бельгийских, английских, голландских, американских, германских, французских и португальских компаний, алчно набросившихся на огромные сырьевые богатства сердца Африки. Постепенно эти компании объединились в восемь трестов, поделивших всю страну на сферы экономической деятельности. Сорок восемь членов наблюдательных советов этих трестов следили из Европы за тем, чтобы Чёрный континент давал ожидаемые прибыли. Самый крупный из трестов был «Société Anversoise du Commerce au Congo», захвативший на севере Конго округа Мангала и Руби-Уэле, площадь которых в несколько раз превосходила территорию Бельгии. В результате беспощадной эксплуатации чистые прибыли этой компании возросли со ста двадцати тысяч франков в 1897 году до четырех миллионов франков в 1898 году.

Из трёх тысяч четырехсот акций этой мощной компании сто восемьдесят принадлежали капитану конголезской милиции Лотэру. Около ста находились в руках генерал-губернатора Конго, ещё сто двадцать у различных акционеров треста в Брюсселе и Боме. Тысяча четыреста акций были собственностью короля Бельгии.

Главным пайщиком был брюссельский банкир и финансовый магнат Александр де Тьеж, скупивший не менее тысячи шестисот акций».

Торопливость, с которой создавались компании, заложила базу для многочисленных проблем, которые не могли не проявиться в дальнейшем. Кроме разрешения на коммерческую деятельность, концессионеры получили также административную и полицейскую власть на подконтрольной территории. С одной стороны, это заметно облегчало жизнь административному аппарату СГК, перманентно страдавшему от парадоксального сочетания громоздкости и жёсткого кадрового дефицита, а с другой просто не могло не привести к многочисленным злоупотреблениям полученной властью. Концессионные компании страдали ровно от того же самого кадрового дефицита, что и Свободное государство Конго – желающих ехать на плохо освоенные африканские земли было далеко не в избытке, а их уровень компетенций и моральный облик зачастую были сильно далеки от тех, которые для подобной работы требовались. Зачастую агентами компаний становились люди плохо образованные, жестокие, имевшие проблемы с законом, при этом в их руки попадали довольно серьёзные инструменты, от которых напрямую зависела жизнь людей на вверенной территории. Та же Anversoise имела в своём распоряжении до 150 бойцов Общественных сил, подчиняющихся комиссару округа Бангала, которые фактически находились на содержании компании и доходы которых напрямую зависели от её доходов. Неудивительно, что жандармерия СГК активно применялась для стимуляции поставок каучука и других товаров местным населением.

Ограничение торговли и выдача концессий были для Леопольда весьма непростым решением и дались очень дорогой ценой. Новые торговые правила ударили в первую очередь по английским предпринимателям. В какой-то мере это компенсировалось привлечением английского капитала, который участвовал в создании компании ABIR, а значительная часть грузов на английских кораблях шла через порт Ливерпуля, но в целом англичане затаили серьёзную обиду на Леопольда и при случае не преминули отомстить, да так, что последствия ощущаются до сих пор.

Наспех созданные компании носили во многом авантюрный характер – небольшой собственный капитал, горстка сотрудников сомнительной компетенции и стремление основателей во что бы то ни стало вернуть свои вложения. При этом контроль за действиями компаний был весьма слабый – в Конго администрация из Бомы просто физически не имела возможности как-то контролировать агентов, а на местах между ними и государственными служащими быстро установилось взаимопонимание в деле получения прибыли и эксплуатации местного населения. Да и провести границу между коммерческими предприятиями и государством было очень сложно – оставить частный бизнес совсем без контроля было абсолютно не в стиле хитроумного Леопольда, который сосредоточил в своих руках крупные пакеты акций всех предприятий. Неспроста крупные и авторитетные рыночные игроки, вроде Société Générale de Belgique, предпочли остаться в стороне от выгодных предложений короля. Относительно мелкие компании в иные годы получали прибыль, в четыре-пять раз превышавшую их собственных капитал, но для реально больших компаний эти цифры смотрелись бы уже не столь впечатляюще, особенно на фоне возможных репутационных потерь в случае неудачи. Чутьё не подвело флагманов рынка – именно концессионные компании впоследствии оказались в центре сотрясавших Свободное государство Конго скандалов. В дальнейшем крупный бельгийский капитал зашёл в Африку, но уже после аннексии владений короля Леопольда II и появления на карте Бельгийского Конго.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

При этом расходы на Общественные силы к 1890-1891 годам должны были достигнуть двух миллионов франков. То есть введённые пошлины не покрывали даже половину расходов на одни только военно-полицейские силы. Способов быстро увеличить экспортные поступления тоже не было – повысить пошлину не позволяли международные договорённости, а у роста объёмов были свои сдерживающие факторы. Во многом это была как раз та самая работорговля, борьбу с которой Леопольд использовал как предлог для Брюссельской конференции – суахили-арабы угоняли множество людей в рабство, приводя к уменьшению населения многих областей и невозможности их эффективной экономической эксплуатации, а кроме того, сами вывозили значительные объёмы кости через порты Восточной Африки и Занзибар. Борьба с ними остро стояла на повестке дня и требовала заметного усиления Общественных сил, но на это тоже нужны были деньги. Получался замкнутый круг.

Брюссельская конференция открыла Леопольду доступ к ещё одному источнику финансов, который при всей его очевидности до того был мало доступен – к Бельгии. Да, король обязался не смешивать свои бельгийские и конголезские дела, когда получал разрешение парламента возглавить СГК, и уж тем более не просить финансовой поддержки у Бельгии, но это было раньше. Он и свободную торговлю в бассейне Конго клятвенно обещал множеству государств на Берлинской конференции, только вот обстоятельства поменялись. И, раз уж представители множества государств в Брюсселе сошлись на том, чтобы немного поправить положения предыдущей конференции, то наверное и бельгийское правительство сможет пойти навстречу своему королю и выручить его сущей мелочью – предоставить заём в 25 миллионов франков. Именно такую сумму Леопольд запросил у премьер-министра Огюста Беернарта в то время, пока ещё продолжались переговоры великих держав по конечному содержанию Генерального акта Брюссельской конференции.

Время и все обстоятельства были выбраны идеально. Правительство возглавлял Беернарт, который своим министерским портфелем был обязан королю и нисколько не чинил препятствий замыслу с заёмом. Сам по себе прецедент вложения денег бельгийского государства в Конго уже был создан – в 1887 году была организована колониальная лотерея, которая, впрочем, закончилась провалом, а в 1888 году Бельгия инвестировала 10 миллионов франков в «Железнодорожную компанию Конго». Кроме того, Леопольд явно выходил с конференции победителем и человеком высочайшего морального авторитета – идти против своего монарха в момент его маленького, но триумфа, для парламента Бельгии было, мягко говоря, не с руки. Кроме того, приближалась 25-я годовщина восшествия Леопольда II на бельгийский престол, что опять-таки добавляло ему козырей. При этом государству были предложены весьма интересные условия. СГК должно было получить беспроцентный заём сроком на десять лет на сумму 25 миллионов франков, из которых 5 миллионов выплачивали сразу, а остальное равными частями, по 2 миллиона в год. Это было вполне логично, потому что единоразовая такая выплата была практически нереальна – все налоговые поступления Бельгии на 1890 год составляли 115 миллионов франков. Если в течение десяти лет заём не был бы погашен, то взамен Бельгия получала право аннексировать Конго. Леопольд этим предложением убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, Бельгия получала не просто просьбу дать денег, но в перспективе выгодную сделку, а с другой это позволяло изящно обойти первоочередное право Франции на покупку Конго. Леопольд не продавал своё государство Бельгии, а использовал в качестве обеспечения по обязательствам. При этом аннексия была правом Бельгии, которая могла им и не пользоваться, в таком случае королю предоставлялась десятилетняя отсрочка погашения долга, но уже с процентной ставкой в 3.5%.

Ещё одной уступкой Бельгии со стороны Леопольда должна была стать финансовая прозрачность СГК. Бельгийское правительство получало доступ к конголезскому бюджету и счетам государства, а кроме того – право голоса при выдаче и получении займов. Возможность видеть, куда тратятся бельгийские деньги, была очень желанной, потому что ни по лотерейному займу, ни по деньгам на железную дорогу государство так в принципе никакого отчёта и не получило. Впрочем, несколько забегая вперёд, не получит оно отчётов и в дальнейшем. В делах СГК царил мощнейший режим секретности, особенно когда это касалось финансов. Всей полнотой информации обладал весьма ограниченный круг лиц – сам Леопольд, братья-близнецы Констан и Огюст Гоффине, сыновья покойного соратника короля Адриена Гоффине, а также бессменный казначей Конго Анри Поше. Поше отвечал за все движения средств государства и по сути одновременно являлся его главным бухгалтером, старшим кассиром и главным аудитором – очень удобное совмещение функций для тех случаев, когда ни правительство Бельгии, ни её парламент, ни тем более счётная палата не должны были знать лишнего. В конечном счёте они ничего и не знали во время существования СГК, ничего не узнали и постфактум – благодарить стоит привычку Леопольда регулярно уничтожать документы. Иногда можно услышать, что архив СГК был уничтожен непосредственно перед передачей власти Бельгии, но нет, подобную привычку Леопольд обрёл ещё в те времена, когда о колониях только мечтал.

Леопольд запустил в прессе мощную маркетинговую кампанию в поддержку Конго через дружественные ему газеты. Социалистическая пресса и левое крыло либералов пытались критиковать затею, но их голоса потонули в общем шуме. Успех Брюссельской конференции нужно было ярко подкрепить, но сам становиться лицом кампании Леопольд не хотел, в первую очередь из-за французов, которых договорённости не особо удовлетворили. В качестве главного героя мероприятия вновь пригласили Генри Стэнли, благо валлиец, он же американец, никогда не был против покрасоваться на публике в лучах обожания. В отличие от довольно скромных прошлых визитов, в этот раз его принимали как настоящую звезду – поездки по всем крупным городам, массы людей, многочисленные выступления, интервью самым популярным газетам. В Брюсселе по пути от вокзала до королевского дворца его приветствовали выстроившиеся вдоль дороги солдаты при полном параде. По сути, король разделил со Стэнли свой конголезский триумф «великого благодетеля». В знак признания заслуг в освоении Африки Генри Стэнли был награждён орденом Леопольда I, высшей наградой бельгийского королевства.

В конечном итоге, немного поворчав для вида, бельгийский парламент одобрил заём в 25 миллионов франков, создав тем самым вокруг СГК ситуацию максимальной неопределённости. Бельгия вроде бы и получила некоторый контроль за финансами африканского владения своего короля, но де-факто так никогда его и не будет иметь, и многие из тех, кто хорошо знал Леопольда, с самого начала понимали, что так оно и будет. Тем не менее, парламент и правительство были убеждены, что заём является хорошим вложением денег. Во-первых, это действительно должно было выручить короля, позволив ему исполнить обещание разобраться с работорговцами и, следовательно, получать больше денег с Конго. Что, в свою очередь, увеличит вероятность своевременного возврата денег и, кроме того, принесёт дополнительный доход бельгийским предпринимателям. Во-вторых, если король всё-таки не сможет вернуть заём вовремя, то либо он будет должен уже с процентами, либо передаст государству свои африканские владения. Ну а дальше их можно будет развивать уже самостоятельно, либо, если дела совсем пойдут худо к тому времени, просто-напросто продать их Франции, и пусть уже она там разбирается. Иронично, что это убеждение возникло на фоне того, что на самом деле выполнение всех обязательств было по сути добровольным. Леопольд мог передать Конго Бельгии, а мог и не передавать, никаких санкций за отказ это сделать не предусматривалось, как не было прописано и что делать в случае, если Леопольд не вернёт деньги и в последующие десять лет. В свою очередь и Бельгия могла как аннексировать Конго в случае желания короля отдать его, так и не делать этого, тоже без каких-либо неудобств для себя.

Деньги Леопольд получил, и, казалось бы, это должно было положить конец финансовым трудностям СГК, но не тут-то было. Бельгийский монарх прекрасно умел считать деньги и отлично видел, что заём в сочетании с экспортными пошлинами (которые вступили бы в силу только после ратификации Генерального акта всеми участниками конференции, а они не особо торопились, и процесс растянулся до 1892 года) даст ему передышку на год-два, а дальше бездонная бочка под названием СГК продолжит пожирать финансирование в три горла. Два миллиона в год от Бельгии – это только половина бюджета. Чтобы покрыть вторую, нужно было увеличить экспорт в три раза, а чисто на сборе слоновой кости этого было не сделать; сбор копала и каучука помогал, но спрос был довольно ограниченный. Под кофе требовалось разбивать новые плантации, а это дело не быстрое. Резервов для кратного роста в текущей системе хозяйствования Леопольд не мог найти, но ему вспомнились некоторые вещи, прочитанные много лет назад. Чтобы понять, как лучше поступить конкретно в Конго, король воспользовался удобным случаем – Стэнли всё ещё был в Брюсселе, а сомневаться в его экспертных знаниях по региону точно не приходилось.

В первую очередь, король поинтересовался у Стэнли, могут ли африканские негры трудиться так же, как и европейские рабочие и крестьяне. Путешественник сразу обозначил, что нет, не могут, и у них вообще отстутствует представление о трудовой этике и производственном процессе в европейском понимании. Конголезцу неведомо, как это – в обязательном порядке работать каждый день в определённый временной промежуток. Он трудится тогда, когда в этом есть необходимость – сажает урожай, убирает урожай, идёт на охоту, строит хижину или лодку. Причём, нужно дополнить Стэнли, большая часть сельскохозяйственных работ у народов банту выполняется женщинами, земледелие возложено в основном на них. Когда нужно расчистить участок от леса под поле – это дело мужчин, а вот дальше обрабатывать его мотыгами уже женская работа. На мужчинах также охота, рыболовство и строительство. Леопольд был несколько разочарован таким положением дел – описанное мало укладывалось в его мечты о трудолюбивых туземцах, возникшие в основном под впечатлением об азиатских народах, но Стэнли быстро его успокоил. По словам путешественника, он ещё не встречал негритянских племён, которые было бы невозможно приучить к труду за год-другой, самое главное – привить им представление о дисциплине.

Стэнли назвал два основных способа привить дисциплину африканцам – кнут и кандалы за проступки. При этом он сразу обозначил, что применение первого из них он находит отвратительным и гораздо менее эффективным. Кнут, с его точки зрения, мог выступать в качестве последнего довода, он мог существовать в качестве угрозы, но применение его должно было быть ограничено исключительными случаями. Стэнли считал, что труд на европейцев должен улучшать жизнь африканца и, соответственно, вызывать у того чувство признательности, а если его бить и калечить, то получить удастся только страх и затаённую злобу. Временное же ограничение свободы в кандалах или колодках создаёт неудобство, ограничивает свободу, но не травмирует человека. Основными его желаниями, по мнению Стэнли, будут стремление освободиться и зависть к тем, кто проступков не совершал и в кандалы не закован, а кроме того, он может надеяться на досрочное освобождение при хорошем поведении и будет признателен за это хозяину. Стэнли жаловался Леопольду, что очень многие служащие СГК этого не понимают. Большинство из них или военные, или малообразованные авантюристы, которые не знают, как общаться с местными жителями, не пытаются выучить хотя бы несколько основных фраз на местных языках и часто ведут себя как постоянно окружённые врагами, по поводу и без прибегая к насилию там, где можно было бы обойтись простейшей дипломатией. Здесь снова стоит вспомнить рассказ Джозефа Конрада «Аванпост прогресса», герои которого ведут себя именно подобным образом.

Стэнли чётко обозначил Леопольду путь к успеху: «Хорошие дороги через лес, доброжелательное отношение к африканцам и справедливая оплата их труда быстро распространят европейское влияние на весь регион. В этих местах и хорошие, и плохие слухи распространяются на удивление быстро. Если у нас всё будет хорошо, то число туземцев, желающих работать на белых, будет расти от месяца к месяцу». Стэнли в очередной раз подчеркнул важность строительства железной дороги между побережьем и внутренними районами и был весьма удовлетворён тем, что уже начались приготовления к строительству. При этом он обнадёжил короля сведениями о том, что слонов в Африке ещё предостаточно, и скорое иссякание запасов слоновой кости Конго не грозит. Кроме того, он указал Леопольду на мощнейший потенциал в плане сбора сока местных каучуконосов. По рассказам Стэнли, после прохождения некоторых участков джунглей, одежда и тела членов его экспедиции были густо покрыты резиновым соком, стекающим с висящих лиан. Этот сок можно было собирать тоннами, был бы спрос, а он как раз начинал возрастать после изобретения Джоном Данлопом пневматических шин для велосипедных и автомобильных колёс.

Леопольд внимательно слушал рассказы Стэнли, делал пометки и задавал множество вопросов. Некоторые вещи он принимал к сведению, как например идею привлекать оставшихся не у дел рядовых членов работорговых партий в ряды Общественных сил в качестве солдат. А вот многие, к сожалению, проигнорировал: например, про важность хорошего обращения, исключительно редкого применения телесных наказаний и достойной оплаты труда. Король всё больше склонялся к так его в молодости впечатлившей системе принудительного труда, которую голландцы использовали в своей Ост-Индии и от которой уже двадцать лет как отказались. Что изжило себя на довольно развитой Яве с её давними феодальными традициями, могло неплохо показать себя в джунглях Конго, с людьми, не привычными к регулярной работе. В голове Леопольда окончательно укоренились две основные идеи. Во-первых, раз конголезцы не понимают, что такое деньги, и не могут платить ими налоги, они могут вложиться в строительство Свободного государства Конго своим трудом, а поскольку добровольно они вряд ли такое желание изъявят, то подойдёт и труд принудительный. Во-вторых, неправильно то, что государство осваивает территорию, обеспечивает её «эффективную оккупацию» в терминах Берлинской конференции, а пользуются этим исключительно частные компании, пусть даже и бельгийские, вроде коммерческой группы Альбера Тиса. Эта несправедливость должна быть устранена в ближайшее время. Главным стремлением Леопольда было покончить с убыточностью Конго в кратчайшие сроки, и ради этого он готов был перетряхнуть самые основы своего частного государства, пусть даже это грозило конфликтом с очень и очень многими ближайшими соратниками. Решение было принято.

25 марта на голосование в Генассамблее ООН по инициативе Ганы была выставлена резолюция, признающая “торговлю порабощенными африканцами” тягчайшим преступлением против человечности. Делегаты приняли ее большинством голосов. Документ поддержали 123 страны, три государства - США, Израиль и Аргентина - высказались против, 52 - воздержались. “Это был не просто принудительный труд. Это была система массовой эксплуатации и целенаправленной дегуманизации мужчин, женщин и детей”, - сказал глава ООН Антониу Гутерриш.

Голосование было приурочено к Международному дню памяти жертв рабства. Но прошло оно не без сложностей - еще до рассмотрения резолюцию пытались “задушить”. “Несколько европейских лидеров выступают против даже обсуждения вопроса о возмещении ущерба. Они утверждают, что сегодняшние государства и институты не должны нести ответственность за исторические ошибки”, - заявляли прессе представители Ганы.

Президент Ганы Джон Драмани Махама в своей речи в ООН раскритиковал “глухое молчание” европейских государств, “обогатившихся” за счет похищения и принудительного труда более 12 млн африканцев на протяжении четырех столетий.

Конечно, эта резолюция стала большим прогрессом - с учетом того, что последствия работорговли в виде бедности, процветающей дискриминации и расизма до сих пор отражаются на целых странах. Однако резолюция не может не вызывать и других вопросов: а не слишком ли узок этот документ? Как быть с рабами, которые не были африканцами? Как быть с теми, кто официально не числился рабом, но подвергался принудительному труду в другом статусе? И наконец - кто должен за это все заплатить? Сколько? Кому? Не на все вопросы есть ответы.

КАКОВ УЩЕРБ?

Группа из 15 правительств стран Карибского бассейна, входящих в сообщество КАРИКОМ, за торговлю рабами требовала от Великобритании репарации размером в 206 млрд фунтов.

В 2023 году Патрик Робинсон, который в то время был ведущим судьей Международного суда ООН, заявил, что Великобритания больше не сможет игнорировать призывы выплатить репарации странам, пострадавшим от трансатлантической работорговли. Эти репарации он оценил в 24 трлн долларов. Оценка эта сделана на основе доклада американской консалтинговой компании Brattle Group. Ее эксперты в своем исследовании утверждали, что денежную выплату от англичан - 24 трлн долларов - могут получить порядка 30 государств. Почти 10 трлн долларов должна получить только Ямайка.

Еще в прошлом году Африканский союз поставил перед собой задачу выработать “единое видение” среди 55 государств-членов в отношении того, какими могут быть репарации - от финансовых компенсаций и официальных извинений до политических реформ.

“Речь не о том, чтобы возлагать коллективную вину на нынешние поколения. И не о том, чтобы пересматривать историю в духе разобщенности, - высказывался президент Ганы Джон Драмани Махама. - Это могут быть инвестиции в образование, здравоохранение, восстановление культурного наследия и создание экономических возможностей, призванные устранить сохраняющиеся проблемы и обеспечить всеобщее процветание”.

Премьер Миа Моттли, глава Барбадоса, заявляла, что ее стране, где Британия правила с 1625 года, англичане должны 3,7 трлн фунтов стерлингов.

НИКАКИХ СОЖАЛЕНИЙ

Естественно, у требующих репарации большинство претензий к Великобритании. Для нее колониальная эпоха длилась более трех столетий, в числе ее колоний были современная Канада, Индия, Южная Африка, Египет, а также острова Карибского бассейна. При этом именно британские работорговцы сделали основной вклад в торговлю африканскими рабами - лишь в двадцатилетие с 1713 по 1733 год британцы поставляли в Америку по 15 тысяч рабов ежегодно, а потом масштабы торговли увеличились. В 1786 году - уже 60 тысяч. В XVIII веке на Барбадос высадили 243 тысячи рабов, На Ямайку - 610 тысяч. С учетом потерь “живого товара” во время перевозки, в том числе из-за кораблекрушений, из Африки могло быть вывезено около 20 млн человек.

Впрочем, извиняться за эти действия, тем более платить репарации Англия совсем не собирается. И это последовательная позиция как королевской семьи, так и правительства Соединенного Королевства. Отказался приносить извинения как экс-премьер-министр Риши Сунак, так и нынешний премьер Кир Стармер. Последний категорически исключил возможность того, что страна принесет извинения или выплатит репарации тем странам, которые их просят: “Однозначно, рабство - это ужасно, но я скорее закатаю рукава и буду работать с этими странами над актуальными и влияющими на будущее вызовами, чем буду тратить много времени на прошлое”.

Однако Великобритания уже выплачивала компенсации. Но... рабовладельцам. Официально Британия отменила рабство в 1833 году. А потом ее парламент принял закон о компенсации за рабство. Бывшие рабовладельцы, признанные пострадавшими от закона об отмене рабства, получили от правительства страны 20 млн фунтов стерлингов - то есть 40% от бюджета всей империи.

По данным государственной переписи населения от 1 августа 1834 года, было выплачено более 40 тысяч компенсаций рабовладельцам. Примерно половина из них досталась землевладельцам в Великобритании, а остальные - рабовладельцам в Африке и Вест-Индии.

Часть выплат была конвертирована в государственные аннуитеты (выплаты по частям) под 3,5%, они выплачивались до 2015 года. В 2015 году Казначейство страны поздравило налогоплательщиков с тем, что они перестали платить рабовладельцам: “Знаете ли вы, что в 1833 году Британия потратила 20 млн фунтов на то, чтобы купить свободу всем рабам в Империи?”

Естественно, это вызывало бурю негодования - особенно обидно было тем гражданам, чьи предки были рабами.

“Это что ж выходит: мой отец, его дети, его внуки - все это время мы платили налоги, чтобы компенсировать убытки тех, кто поработил наших предков? И вы мне предлагаете этим гордиться? Вы чего, блин, охренели?!” - задавалась вопросом в “Твиттере” жительница Лондона родом с Ямайки.

“ЖЕРТВЫ” И ИХ ВОЗМОЖНОСТИ

По оценкам разных специалистов, выплаты за рабов до сих пор являются основой благосостояния 10 - 20% богатых семей Англии (например, по данным Центра изучения наследия британского рабства). Вообще логично было бы, если бы люди, пользующиеся этими состояниями, и заплатили репарации. Но правительство Великобритании отказывается раскрывать получателей выплат: с 2018 года британское правительство и Банк Англии получили множество запросов в соответствии с Законом о свободе информации с требованием предоставить имена тех, кому были выданы облигации, но все запросы были отклонены.

Известны лишь отдельные истории: например, получателем выплат стала семья экс-премьера Британии Дэвида Кэмерона (что наводит на размышления: по какой причине премьеры страны отказываются извиниться за работорговлю - уж нет ли в этом личных причин?).

Известны документы, свидетельствующие о выплатах 106 769 тысяч фунтов стерлингов отцу британского премьер-министра Уильяма Гладстона, предкам писателей Грэма Грина и Джорджа Оруэлла. Деньги за рабов стали основой процветания таких известных корпораций, как Lloyds, Barclays Bank и Bank of England, Rothschild and Sons.

Сейчас речь идет уже о создании при ООН международного трибунала, который рассматривал бы вопрос работорговли и репараций. Но пока жертвами признаны лишь работорговцы. Их потомки процветают, купаются в деньгах - и отказываются извиняться и платить репарации.

Автор: Полина Самойлова
Источник

На счастье Леопольда, к этому времени он ещё обладал огромным и абсолютно нерастраченным моральным авторитетом – пусть его декларации о необходимости борьбы с рабством и искоренения других пережитков в Центральной Африке пока декларациями и оставались, но самим созданием СГК он уже показывал свою готовность перейти от слов к делу. Тем более что тема борьбы с рабством в конце 80-х годов XIX века в Европе стала весьма популярной, причём не только на уровне общественного активизма – между крупными государствами сложился консенсус в вопросе необходимости искоренения этого явления. Как часто бывало в это время, в основе этого консенсуса лежал причудливый сплав гуманистического и коммерческого. Желание устранить конкуренцию арабских работорговцев, которые создавали ощутимые проблемы проникновению европейцев в Африку, кроме того, лишая их потенциальных ресурсов и рабочих рук, шло рука об руку с вполне искренним стремлением искоренить примитивные традиционные формы эксплуатации негритянского населения. Да никто в общем-то и не скрывал, что взамен возникнет эксплуатация капиталистическая, но предполагалось, что она будет, во-первых, более гуманная, а во-вторых, способствующая прогрессу местного населения, а не его консервации в первобытном состоянии.

Тем более благословил борьбу с рабством не кто-то, а сам папа римский Пий XIII, который 24 мая 1888 года поручил кардиналу Шарлю Лавижери «взять на себя заботу об африканских миссиях». Для Лавижери задача была не в новинку, с Африкой его связывало многое – именно он основал общество апостольской жизни (по сути монашеский орден, только иначе названный в новых веяниях XIX века) «Африканские миссионеры», более известный как «белые отцы». Эти миссионеры отметились уже во многих районах Африки, именно они, например, занимались евангелизацией небольших королевств, расположенных на территории современных Руанды и Бурунди. Кардинал не стал ограничиваться полумерами и провозгласил необходимость организовать «крестовый поход против рабства». Эти благие в общем-то намерения Лавижери вызвали серьёзную обеспокоенность у Леопольда. Во-первых, кардинал в первую очередь обратил своё внимание на Париж и Лондон, призывая их к борьбе, что было более чем логично – сильные державы с мощной армией и, что немаловажно, мощным флотом. Во-вторых, хотя европейские державы и не горели желанием ввязываться в авантюру кардинала, они ни сколько не препятствовали и её организации, а значит Лавижери, которому шли богатые пожертвования, имел возможность собрать экспедиционный корпус европейских добровольцев и устроить вторжение в район Великих озёр самостоятельно. А тут, с одной стороны, Леопольду не нужна была хоть и небольшая, но независимая армия, разгуливающая по землям, которые он уже полность считал своими (хотя его власть там даже номинальной назвать было бы большим преувеличением), а с другой – ему не было нужно и поражение этой армии, которое подорвёт авторитет белых людей в регионе. Вариант поражения был вполне реалистичен – работорговые государства-компании суахили-арабов не были мальчиками для битья, и сам Леопольд с ними до поры до времени старался не связываться из-за колоссального неравенства сил. Вплоть до того, что в 1887 году самого могущественного работорговца Типпу Тиба он назначил губернатором Стэнли-Фолс. Эта парадоксальная со всех сторон ситуация, впрочем, позволила СГК выиграть время, необходимое для усиления Общественных сил перед неминуемым конфликтом, но подробнее об этом речь будет идти в одной из следующих статей.

Частично опасения Леопольда были развеяны после визита Лавижери в Лондон. Антирабовладельческое общество Англии и кардинал Меннинг поддержали его, да и правительство в целом отнеслось к затее сочувственно, но через Форин-офис порекомендовало обратиться к бельгийскому королю, как к самому опытному в африканских делах. В свою очередь премьер-министр Роберт Гаскойн-Сесил, маркиз Солсбери, через посла в Брюсселе предложил Леопольду стать организатором конференции по вопросу о борьбе с работорговлей. Ситуация устраивала всех – Леопольду такая конференция была очень нужна, а англичане скидывали с себя лишние заботы, поскольку бороться с рабством на море они были только за, а вот лезть по суше вглубь Африки и там воевать с суахили-арабами в их планы не входило абсолютно.

В августе 1888 года кардинал Лавижери посетил Бельгию и был радушно принят королём во дворце в Остенде. Кардинал остался весьма доволен встречей – они с Леопольдом обрисовали примерный район, где необходимо нанести основной удар по работорговцам: окрестности озёр Виктория и Танганьика. Кроме того, пришли к согласию и вопросу первых мер, которые необходимо предпринять – организации на Великих озёрах патрулирования вооружёнными пароходами, которые будут перехватывать суда работорговцев, предпочитавшие перевозить рабов по воде, а не гонять караваны изнурительными маршами в обход. Кардинал считал, что Леопольд поддержал его идею с подобными пароходами, но известно письмо короля Альберу Тису, где он описывает свои планы внушить подобную мысль Лавижери. Так что скорее всего снова не обошлось без типичной леопольдовской хитрости. Поддерживая идею конференции в Брюсселе, Лавижери не собирался полностью отдавать инициативу и хотел собрать конгресс всех комитетов по борьбе с рабством в Люцерне весной 1889 года, но со временем его отложили под благовидным предлогом болезни кардинала. Истинной же причиной отмены было то, что в Ватикане пришли к мысли, что лучше борьбу с работорговлей предоставить государствам, потому что они, во-первых, справятся гораздо эффективнее, а во-вторых, все возможные издержки, включая репутационные, тоже падут на них, а за церковью всегда останется чистый образ инициатора богоугодного дела.

Публичной конференции, как это водится в подобных делах, предшествовали кулуарные переговоры между Англией, как инициатором мероприятия, и Бельгией, которая официально выступала в основном принимающей стороной, но негласно представляла также интересы СГК. Англичане согласились на участие в конференции представителя непосредственно от СГК, признавая внешнеполитическую субъектность государства Леопольда, а кроме того, не имели ничего против найма в своих колониях солдат для Общественных сил. В это время конголезцев ещё не привлекали к воинской службе, и армия Леопольда состояла в основном из выходцев из Нигерии, с Занзибара и Золотого берега. А в довершение приятного английская сторона полностью отказалась от каких-либо сухопутных действий, взяв на себя привычную борьбу с работорговлей на море, которой успешно занималась уже более полувека.

А вот по составу участников и срокам всё было не так просто. Англичане предложили созвать конференцию христианских государств, имеющих владения в Африке, что в целом было логичным вариантом. Для тех же России или Австро-Венгрии вопрос рабства в Африке был сугубо теоретическим. Германия придерживалась той же точки зрения, что и англичане. Леопольд, напротив, стремился расширить число приглашённых, что могло дать дополнительные голоса в его пользу именно от стран, не имеющих непосредственных африканских интересов. Он предлагал заново собрать состав Берлинской конференции и вдобавок ещё представителей от комитетов по борьбе с работорговлей тех стран, где они вообще есть. Принимающая сторона умудрилась разойтись во мнениях даже в своём правительстве – премьер-министр Юбер Фрер-Орбан предлагал приглашать только тех, кто может оказать реально эффективную помощь, а не просто приедет поговорить, а министр иностранных дел Огюст Ламбермон политкорректно призывал не ограничиваться только христианскими державами, чтобы не обижать религиозные чувства других желающих участвовать. Тем более в конце XIX века рабство было непосредственно связано в основном с исламскими странами, и не учитывать мнение тех из них, что пожелают с ним бороться, было бы странно. В конечном итоге после долгих согласований пришли к компромиссному решению: 14 стран-участниц Берлинской конференции, а также представители СГК, Ирана и султаната Занзибар. Параллельно не с первого раза определились и с датой, назначив открытие конференции на 18 ноября.

Повестка дня на конференции была увлекательной – работорговля, торговля оружием, продажа алкоголя африканцам и, как самая скучная часть, Леопольд с его пошлинами. Кроме пошлин, Леопольд попытался фактически монополизировать борьбу с работорговлей – именно Общественные силы Свободного государства Конго должны были по его мнению стать главной ударной силой против этого явления. От остальных государств требовалось немногое. Во-первых, не мешать. В основном не создавать препятствий найму солдат и работников в своих землях. Солдаты нужны были Общественным силам, а рабочие требовались для строительства той инфраструктуры, где местные работники были почти бесполезны – дорог, пристаней, телеграфных линий и укреплений. Всё это было необходимо для лучшего осуществления той самой «эффективной оккупации территории» которая, согласно выводам Берлинской конференции, требовалась для её полноценного развития и, в том числе, искоренения на ней рабства. Во-вторых, СГК требовалась материальная поддержка, лучше живыми деньгами, ведь на искоренение рабства собирались немалые в общем-то деньги, и логично было бы передать их тому, кто находится на переднем краю этой борьбы. А в-третьих, поскольку такие поступления будут нерегулярными, то было бы замечательно, если бы к положениям Берлинской конференции добавилась поправка, что Свободное государство Конго имеет право взимать пошлину. Конечно же, оно всячески уважает нормы свободной торговли и ни в коем случае не претендует на пошлину импортную, но такую мелочь, как 10% экспортной пошлины на благое дело борьбы с работорговлей, можно и разрешить. Легкими эти переговоры не могли быть ни в коем случае, поэтому Леопольд отправил на конференцию очень сильную делегацию – министра иностранных дел Бельгии Огюста Ламбермона, одного из своих главных соратников в колониальных делах Эмиля Баннинга и в качестве представителя СГК Эдмона ван Этвельде, его генерального администратора по иностранным делам.

На конференции быстро выяснилось, что кроме бельгийско-конголезской делегации никто ничего по делу сказать в общем-то и не может. Пафосные речи, пустые слова, благожелательные декларации, но никаких конкретных предложений. Очень быстро всё свелось к обсуждению предложений Леопольда. Все прекрасно понимали, что крылось за риторикой представителей бельгийского короля – любая мера, которая всерьёз могла оказать влияние на борьбу с работорговлей, одновременно серьёзно усиливала бы и положение СГК как такового. Все эти укреплённые станции, дополнительные посты, обычные и, в идеале, железные дороги, пристани, телеграфные линии действительно могли нанести мощный удар по обосновавшимся в районе Великих озёр суахили-арабским работорговцам, но они же автоматически взамен дали бы реальную власть в этих местах Леопольду. Англия и Германия очень этого усиления не хотели, но при этом ещё больше они не хотели терять хрупкий баланс, полученный в Африке после Берлинской конференции – преимущественное право покупки территории СГК всё так же оставалось у Франции, и в случае банкротства Леопольда она охотно им воспользовалась бы. Для самой Франции был принципиален вопрос неприкосновенности её судов – французы ни в какую не хотели давать право на их обыск кому-то, кроме собственно французских кораблей. Голландцы выступали против экспортной пошлины, потому что видели в ней посягательство на доходы своей компании «Новой африканской торговой ассоциации» («Nieuwe Afrikaanse Handels-Vennootschap», сокр. NAHV), ну а Германию волновал в первую очередь возможный запрет на торговлю крепкими спиртными напитками, с которого немцы имели большие доходы.

Конференция затянулась почти на полгода, а решений всё так и не предвиделось, поскольку никто не шёл на уступки. Тогда Леопольд решил пустить в дело неожиданный козырь, про который уже все порядком подзабыли – моральный авторитет крестоносного кардинала Лавижери. Что кардинал одобрил действия СГК и по сути благословил его на борьбу с работорговлей, не было ни для кого секретом. Именно этот довод делегация Леопольда и предъявила в качестве решающего, причём направлен он был даже не на представителей стран на конференции, а на общественное мнение их населения, которое игнорировать было невозможно. В первую очередь это касалось Франции, где искоренение рабства и прочих форм несвободы было заявлено в качестве смысла существования колоний. Манипуляция Леопольда поставила всех перед простым выбором – либо выставить себя лицемерами, поставив коммерческие интересы выше озвученных на конференции высоких моральных целей, либо согласиться поддержать СГК в его борьбе. После недолгих раздумий 2 июля 1890 года было достигнуто соглашение, в силу оно при этом вступило только 2 апреля 1892 года из-за долгой ратификации во Франции и Нидерландах. Причём вопрос обыска французских судов так и остался без решения, его в какой-то момент просто предпочли дружно проигнорировать.

В результате был принят Генеральный акт Брюссельской конференции, включающий семь глав, из которых собственно работорговле было посвящено пять. Первая глава была посвящена необходимости установления контроля над районами действий работорговцев. Это давало возможность Леопольду начать борьбу против влияния суахили-арабов в восточной части Конго. Во второй главе речь шла о борьбе с перемещением рабов по суше – караванными путями. Для этого требовались патрули, охрана границ и постоянное военное присутствие в районах регулярного перемещения караванов – опять-таки в восточных частях Конго. Обнаруженные караваны предполагалось задерживать, а рабов освобождать, по возможности содействуя их возвращению в родные места, а при невозможности такового – помогать обустройству. При этом в случае СГК для начала требовалось решить вопрос с влиянием арабских работорговцев, которые вряд ли стали бы безучастно смотреть на то, как разбегается в разные стороны их источник дохода, с которого сняли колодки. Третья глава была посвящена недопущению перевозки рабов по морю и касалась в первую очередь ставшей уже традиционной для англичан борьбы их океанских крейсеров с судами работорговцев. Только если раньше это были в первую очередь атлантические крейсера, теперь основной вектор борьбы смещался в Индийский океан. Четвёртая глава обязывала страны, в которых ещё сохранялась работорговля, запретить ввоз, вывоз, транзит и продажу рабов. Пальцем никто не показывал, но что речь шла в первую очередь про Занзибар, всем и так было понятно. Впрочем, ему и быть независимым оставалось уже недолго – в 1896 году, в результате самой короткой в мире англо-занзибарской войны, продлившейся 38 минут, султанат официально оставался полусвободным протекторатом, но по сути стал обычной колонией. Пятая глава решала организационные вопросы, в том числе договорённости о взаимной передаче информации о работорговцах и об общем покровительстве освобождённым рабам, в том числе и возврате их через границы.

Статья 8 главы 1 Генерального акта накладывала серьёзные ограничения на оборот современного огнестрельного оружия. «Опыт всех народов, имеющих сношения с Африкой, показал, какую пагубную роль играет огнестрельное оружие в деле работорговли и в междоусобных войнах местных племён. Учитывая это обстоятельство, становится совершенно ясно, что сохранение африканских народов, существование которых Державы хотят обеспечить, совершенно невозможно, если не будут приняты меры по ограничению торговли огнестрельным оружием и военными припасами. В связи с этим Державы постановляют, что ввоз огнестрельного оружия, в особенности нарезного и усовершенствованного, так же как пороха, пуль, ядер и патронов, за исключением случаев и условий, предусмотренных в следующей статье, должен быть воспрещён на территориях, лежащих между 20 гр. с. ш. и 22 гр. ю. ш. и ограничиваемых с запада Атлантическим океаном, с востока Индийским, включая сюда прилегающие к морскому берегу острова, удалённые на расстояние до 100 морских миль от этого берега».

Таким образом, относительно свободным оставался только оборот гладкоствольных кремневых ружей и чёрного пороха. Любое нарезное казнозарядное и тем более магазинное оружие, а также унитарные патроны на нитропорохе должны были строго учитываться, а оборот их – контролироваться. В дальнейшем эти ограничения будут иметь трагические последствия для немалого числа конголезцев. Главными же их задачами было ослабить армии работорговцев, которые зачастую были неплохо вооружены, и, одновременно с тем, лишить местное население возможности вооружаться и эффективно противостоять европейской экспансии. Кроме того, ограничения на ввоз современного стрелкового оружия серьёзно уменьшали остроту конфликтов между различными этническими группами африканцев. Сами по себе конфликты европейцам были скорее выгодны, цезаревское «разделяй и властвуй» себя зарекомендовало хорошо, но властвовать надо было над кем-то и обезлюдевшие территории колонизаторам были не нужны – ни рынков сбыта, ни рабочей силы. В дальнейшем, уже ближе к концу ХХ века, бесконтрольный ввоз в Африку именно огромных масс лёгкого стрелкового оружия вызовет наиболее ожесточённые войны.

Шестая глава касалась ограничений на ввоз алкоголя. Здесь Леопольд оказался скорее наблюдателем – основная борьба разворачивалась между Англией, которая продвигала полный запрет, и Германией в союзе с Нидерландами, которые в этой торговле имели основной интерес. В конечном итоге, после месяцев явной и кулуарной борьбы пришли к компромиссу – в тех же границах, что и современное оружие, ввоз спиртных напитков запретили, но только в те районы, где его по религиозным или иным причинам не употребляют, предоставив определение границ этих районов метрополиям. Для остальных территорий ввели пошлину в размере не менее 15 франков на гектолитр ввозимого напитка крепостью 50 и более градусов с возможностью её поднять до 25 франков по истечении трёх лет. Кроме того, весь производимый крепкий алкоголь было решено обложить акцизом в размере ввозной пошлины. Что интересно – даже в районы с запретом на ввоз алкоголя можно было провозить его «в небольших количествах для употребления нетуземным населением». На неграх, что алкоголь уже употребляют, разрешили зарабатывать, а вот непьющих спаивать в целом запретили.

Последняя глава, седьмая, содержала итоговые постановления и является в документе самой короткой.

Брюссельская конференция в основном оправдала ожидания Леопольда – на разрешение импортных пошлин он в общем-то и не надеялся, зато получил и право ввести экспортные, и развязанные руки на востоке Конго, и заодно ещё и избежал появления в своих владениях больших масс иностранных добровольцев. Меж тем, грядущая борьба требовала всё больше средств, и у Леопольда возникли мысли, где их взять.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

Как пишет издание, репарации можно рассматривать как попытку "устранить экономическое неравенство между Африкой и странами Глобального Севера".

Источник