Сергей был уверен, что стоит у истоков великого возрождения — словно сам воздух тех лет звенел от предчувствия перемен, и ему казалось, что именно он должен дать этому звону голос. В те годы, когда он только начинал свой путь, борьба с чужеродным христианством виделась ему не просто делом убеждения, а священной миссией, почти клятвой, которую он дал самому себе в одну из бессонных ночей, когда город не давал ни минуты покоя.

Он первым ушёл из душного города в глушь, в заброшенную деревню, где время будто остановилось среди покосившихся изб, покосившихся заборов и заросших крапивой тропинок. Там, в этой забытой земле, он начал возводить свой новый мир — не из кирпичей и бетона, а из тишины, из памяти, из ощущения, что земля ещё помнит шаги тех, кто жил здесь задолго до него.

Сначала это было не про величие и не про последователей — это было про тишину. В городе тишина была мёртвой: её создавали не покой и простор, а бетонные стены, глушившие любые звуки, и гул машин, который проникал даже в закрытые комнаты, въедался в кости и шептал о вечной спешке. Там тишина не несла покоя — она была пустотой, наполненной ожиданием следующего сигнала, следующего уведомления, следующего дела.

Здесь, в деревне, тишина жила. Она дышала ветром в кронах сосен, шелестела травой у тропинок, звенела криками птиц на рассвете — и этот звон был настоящим, первозданным, будто сама земля училась говорить заново. Сергей часами сидел на крыльце старой избы, которую привёл в порядок своими руками: сколотил прогнившие доски, починил скрипучие ступени, снял паутину с углов, словно возвращая дому способность дышать. Он сидел и слушал эту живую тишину — и в ней понемногу начинал слышать что‑то ещё: не слова, не голоса, а едва уловимый ритм, будто пульс самой земли, ровный и спокойный, как биение сердца спящего великана.

Порой ему казалось, что в шелесте листвы прячется чей‑то шёпот, а в крике ворона на рассвете звучит древнее слово, давно забытое, но всё ещё живущее где‑то на краю памяти. Он не торопился называть это откровением или знаком — он просто учился слышать. И с каждым днём, проведённым в этой тишине, город становился всё дальше, не только в километрах, но и в ощущениях: его гул превращался в далёкий шум, который уже не мог заглушить тихий голос земли.

Он взял себе имя Властимир. Не ради пафоса, а потому, что оно отзывалось внутри: власть над собой, над своим страхом, над той пустотой, которая годами копилась в душе. Статный, с густыми усами, в рубахе, которую расшил вручную обережными узорами, он поначалу даже не думал становиться для кого‑то учителем. Ему просто хотелось вернуть себе ощущение земли под ногами, неба над головой, связи с чем‑то большим, чем он сам.

Первые дни он ходил по лесу, трогал кору деревьев, смотрел на воду в ручье и пытался вспомнить то, что, казалось, было забыто ещё до его рождения. Он читал всё, что мог найти: старые этнографические очерки, сборники обрядов, легенды и предания. Слова ложились на душу, как камни в кладку — каждый на своё место. Постепенно из разрозненных кусочков начала складываться картина: не столько религия, сколько способ быть в мире. Родноверие для него стало не отрицанием чего‑то чужого, а возвращением к своему.

К нему потянулись люди: кто‑то искал древнюю мудрость, кто‑то — простого бегства от реальности. Властимир не спешил никого учить. Он говорил: «Сначала почувствуй землю. Если она молчит — не торопись звать богов». Но люди всё равно шли. Кто‑то приносил зерно, кто‑то мёд, кто‑то просто свои истории, полные боли и усталости. И в этих рассказах он узнавал себя — того Сергея из города, который когда‑то не знал, куда деть свою тоску.

Властимир писал книги, проводил семинары. Появились жертвователи, закипела жизнь. Летом устраивали шумные фестивали, водили хороводы, а на Купалу лес оглашался криками и смехом — там, в темноте, среди костров, люди искали друг друга, теряя границы. В эти ночи казалось, что время отступает, и прошлое становится ближе, чем вчерашний день.

Именно там, в пылу одной из таких ночей, он встретил Катю. Юная, восторженная, она смотрела на него как на божество. Для неё он был воплощением силы и первобытной правды. Но Властимир видел в ней не просто восторженную последовательницу — он видел в её глазах ту самую жажду, которую когда‑то носил в себе. Он не хотел, чтобы она поклонялась ему; он хотел, чтобы она нашла свой собственный путь.

«Не ищи меня в моих словах, — говорил он ей. — Ищи в них дорогу к себе».

Катя осталась с ним, став его верной тенью, но не рабой. Она училась слушать лес, чувствовать смену времён года, понимать знаки, которые природа подаёт тем, кто готов видеть. Постепенно её восторг сменился спокойствием, а слепая вера — осознанным выбором.

А потом пришла беда.

Письмо пришло в середине осени, когда листья уже легли на землю плотным ковром, а воздух стал колючим и прозрачным. Письмо было от соседки из родного городка: «Приезжай, Властимир. С Надей беда. Муж её совсем умом тронулся на своей вере. Ребёнка их, младенца, убил, а Надю искалечил. Лежит она, не говорит, не смотрит никуда. Приезжай, если можешь».

Муж Нади был православным фанатиком — он годами твердил, что мир прогнил, что спасение — лишь в отречении от плотского, в суровом очищении души. В его понимании любовь к ребёнку была слабостью, привязанность к жене — цепью, удерживающей от небесного света. Он видел знаки там, где была обычная жизнь, и слышал голоса, приказывавшие ему «вырвать корень греха».

Властимир скомкал письмо, будто хотел раздавить саму весть, сделать её нереальной. Но слова въелись в сознание, острые, как осколки льда. Он не стал собирать вещи, не стал ничего объяснять общине — только бросил Кате: «Надя в беде. Я должен быть там», — и вышел за ворота, не оглядываясь. Властимир не думал ни минуты. Он сел в машину, промчался по серым дорогам. Дорога казалась бесконечной. Серый асфальт стелился под колёса, а в голове крутились обрывки воспоминаний: Надя в детстве — смешливая, вечно путавшая травы в бабушкином саду; Надя-подросток, защищавшая его перед дворовыми задирами; Надя взрослая, с младенцем на руках, ещё не знающая, что эта хрупкая радость может быть растоптана чужой «святостью». через несколько часов стоял у порога той самой квартиры, где они с Надей когда‑то росли.

Когда он вошёл в квартиру, тишина ударила по ушам сильнее крика. Всё здесь было чужим: запах ладана, иконы с тёмными ликами, тишина, в которой не было жизни, а только застывшее горе. Пахло воском, и чем‑то горьким, неживым. Иконы в углу смотрели строго, будто осуждая всё, что случилось. А Надя лежала на кровати, бледная, неподвижная, с потухшими глазами, устремлёнными в потолок. На её лице застыла маска отрешённости, словно она уже ушла куда‑то далеко, туда, где нет ни боли, ни криков, ни ужаса той ночи.

Он подошёл, сел на край кровати, взял её холодную руку в свою и тихо, без пафоса, без обвинений, сказал:

— Я здесь, Надя. Ты со мной.

Она не ответила, даже не моргнула. Но в этом молчании Властимир услышал то, что нужно было услышать: не слова, а слабый, едва уловимый отклик — будто внутри неё ещё теплилась искра, которую можно было уберечь.

Он не стал ничего объяснять, не стал спорить о вере. Он просто собрал её, укутал в тёплый плащ, вынес из этого дома, где воздух был пропитан безумием, и привёз туда, где умел дышать сам, — в свою деревню, к своей избе, к тишине, которая умела лечить.

Первое время Надя не выходила из дома. Она вздрагивала от резких звуков, не смотрела на огонь, прятала лицо от ветра, будто боялась, что он унесёт её прочь. Властимир не торопил. Он ставил перед ней миску с горячим супом, клал рядом тёплый хлеб, а сам садился на крыльцо и ждал. И ждал не слов, а того момента, когда она сама выйдет к свету.

Однажды утром она всё‑таки вышла. Остановилась у порога, щурясь от солнца, и долго смотрела на траву, на капли росы, на то, как ветер качает верхушки сосен. Потом медленно опустилась на колени, провела ладонью по земле, словно проверяя, настоящая ли она. И заплакала — тихо, без надрыва, как плачут, когда боль наконец находит выход.

С этого дня она начала понемногу возвращаться. Сначала просто ходила по тропинкам, потом стала слушать, как шумит ручей, как кричат вороны, как скрипят старые деревья. Катя, тихая и внимательная, ходила с ней, не задавая вопросов, просто рядом, чтобы Надя знала: она не одна.

Со временем Надя стала помогать: собирала травы, месила тесто, помогала ставить новые столбы для частокола. А однажды, когда на Купалу все водили хороводы и пели, она не убежала в дом, а встала у костра, подняла лицо к небу и впервые за долгое время глубоко вздохнула. В этом вздохе было не торжество, а освобождение.

Как‑то вечером она подошла к Властимиру, когда он сидел у старого дуба, и тихо сказала:

— Я больше не хочу прятаться от мира. И не хочу ненавидеть ту веру, что сломала мне жизнь. Хочу найти ту, что поможет мне снова стоять на ногах.

Властимир кивнул. Он не стал тащить её к идолам, не стал заставлять приносить дары. Он просто показал ей, как слушать. Как замечать, как чувствовать, как не терять связь с тем, что по‑настоящему важно.

И Надя училась. Она видела, как Перун приходит с грозой и очищает небо, как Велес хранит тайны леса, как Чернобог укрывает землю зимним сном, чтобы весной всё родилось заново. И постепенно в её сердце перестало быть место для ненависти — осталось только место для памяти и силы.

Властимир отстроил себе настоящий двор, окружённый частоколом. В центре возвышались идолы, вырезанные из дерева его собственными руками. Сначала в жертву приносили зерно, караваи, мёд — дары земли, плоды труда. Потом пошли птицы, затем — мелкая живность. С каждым новым шагом община становилась всё сплочённее, но и требовательнее к себе. Обряды переставали быть игрой, становясь испытанием: сможешь ли ты отдать часть своего, не ожидая награды? Сможешь ли увидеть в этом не жестокость, а долг перед землёй, которая кормит?

Но чем сильнее укреплялся его мир, тем чаще Властимир ловил себя на мысли, что где‑то между строительством двора, написанием книг и проведением фестивалей он начал терять то самое тихое чувство, с которого всё началось. Он помнил тот вечер на крыльце, когда впервые услышал, как шепчет лес, и понимал, что сейчас этот шёпот почти заглушён голосами людей, ожидающих от него ответов.

Однажды, когда все разошлись после очередного семинара, Властимир остался один у погасающего костра. Пламя уже не рвалось вверх, а тихо тлело, отбрасывая неровные тени на частокол. Он сел прямо на землю, положил руки на колени и закрыл глаза. И вдруг услышал то, что так долго искал: не громкие слова, не пророчества, а тихий, спокойный голос земли. Он понял, что нашёл себя не в том, чтобы вести за собой толпу, а в том, чтобы снова стать частью этого мира.

С той ночи он стал меньше говорить и больше слушать. Он учил людей не столько обрядам, сколько вниманию: как замечать, как чувствовать, как не терять связь с тем, что по‑настоящему важно. И в этом новом подходе он наконец‑то ощутил ту самую целостность, к которой шёл все эти годы.

Время шло. Однажды, Властимир сидел у тлеющего костра, и тени от частокола ложились на землю, будто древние руны, начертанные самой ночью. Пламя уже не рвалось к небу, а тихо шептало, и в этом шёпоте он вдруг расслышал тот самый голос, который когда‑то привёл его сюда — голос земли, голос предков, голос самого мира.

Он поднял голову, посмотрел на звёзды, что висели над лесом, словно огни невидимого капища, и понял: всё, что он строил — и двор, и общину, и слова, которыми пытался объяснить другим то, что едва мог выразить сам, — было лишь дорогой к одному простому знанию. Не к власти над людьми, не к славе, не к роли пророка. А к тому, чтобы снова стать частью великого круга жизни, где каждое дыхание — отзвук дыхания мира.

На следующее утро он собрал людей не на семинар и не на обряд, а просто у ворот двора, под серым рассветом, когда туман ещё лежал на траве, как покрывало из древней сказки.

— Я долго думал, что должен дать вам ответы, — сказал Властимир, глядя не на толпу, а на каждого по отдельности. — Думал, что если построю двор, поставлю капище, научу вас словам и жестам, то вы обретёте силу. Но сила не в словах и не в камнях. Сила — в том, чтобы слышать. Слышать, как дышит лес, как поёт ветер, как земля принимает зерно и отдаёт хлеб. И боги — это не те, кто ждёт от нас поклонения. Это те, через кого мир говорит с нами.

Люди молчали, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых речах.

— Вы спрашиваете, почему нужно верить в русских богов, — продолжил он, и голос его звучал не как приказ, а как признание. — Почему не достаточно просто жить по совести, просто трудиться и любить? Потому что в каждом из этих богов — часть мира, которую мы не можем охватить одним взглядом.

Перун — это гром, что очищает небо, это сила, которая сметает ложь и трусость. Он нужен, чтобы мы помнили: есть в мире справедливость, которая не терпит подлости, и есть сила, способная защитить род от бед. Когда гремит гроза, это не просто стихия — это голос Перуна, напоминающий, что мы должны быть смелыми и прямыми, как молния.

Велес — это тайна леса, это мудрость, что приходит не сразу, а раскрывается шаг за шагом, как тропа в чаще. Он — покровитель путников, поэтов, тех, кто ищет не очевидного, а скрытого. Велес учит, что не всё можно взять силой, многое нужно понять сердцем и терпением. Он — тот, кто хранит границы между мирами, между жизнью и смертью, между знанием и незнанием, и помогает нам не заблудиться в этих переходах.

Чернобог — это тень, без которой не бывает света. Это холод зимы, тишина могилы, конец, который делает возможным новое начало. Мы боимся говорить о нём, потому что боимся тьмы. Но тьма — это не зло само по себе. Это покой, который нужен, чтобы родилось утро. Чернобог напоминает: нельзя вечно праздновать и строить. Бывают времена, когда нужно остановиться, оплакать ушедшее, принять неизбежное — и только тогда появится место для нового.

И есть Род — тот, в ком все они сходятся. Род — это сам источник, великая нить, на которую нанизаны все жизни, все времена, все пути. Перун, Велес, Сварог, Чернобог, Марена, Даждьбог — не соперники и не отдельные владыки, воюющие за власть. Они — как разные стороны одного солнца: одно светит днём, другое греет на закате, третье хранит тепло в ночи. Это ипостаси Рода, разные проявления единой силы, что держит мир.

— Мы не поклоняемся разным богам, чтобы разделить мир на части, — говорил Властимир, и теперь в его словах не было пафоса, только спокойная уверенность. — Мы вспоминаем их, чтобы видеть мир целиком. Чтобы помнить: в силе есть мудрость, в мудрости — покой, в покое — новая сила. И всё это — одно дыхание, один круг, одна жизнь.

Катя стояла в первом ряду, и в её глазах уже не было слепого восторга. Теперь в них была тишина — та самая, которую он когда‑то искал на крыльце старой избы. А рядом с ней стояла Надя. В её взгляде ещё жила тень пережитой боли, но теперь в нём было и другое: твёрдость, будто она наконец‑то снова чувствовала землю под ногами. Она кивнула, будто услышала то, что давно хотела услышать, но не могла назвать словами.

Шли годы, община изменилась. Обряды не исчезли, но стали тише, проще, ближе к земле. Вместо пышных речей — молчаливое подношение, вместо громких клятв — простой труд и забота друг о друге. И каждый, кто оставался, делал это не потому, что искал спасения или славы, а потому, что нашёл в этом мире своё место.

А Властимир снова стал чаще уходить в лес один. Он садился у старого дуба, клал ладонь на кору и слушал. И ему казалось, что лес улыбается ему в ответ — тихо, по‑отцовски, как улыбается Род своим детям, напоминая, что они дома.

Самое раннее упоминание Ирия содержится в «Поучении Владимира Мономаха» (XII век), сохранившемся в Лаврентьевской летописи (1377 год). Знаменитая фраза: «…како птица небесныя изъ ирья идут…», на первый взгляд, не даёт чёткого представления о природе Ирия. В этом контексте Ирий представляется скорее местом обитания птиц, чем загробным миром. Однако, фольклорные источники проливают дополнительный свет на эту загадку. Многочисленные легенды и предания связывают Ирий с миграцией птиц: осенью они улетают в Ирий, а весной возвращаются оттуда. Это подкрепляет гипотезу о том, что Ирий – не просто место обитания птиц, а нечто большее, возможно, символ загробного мира, связанного с циклами природы, перерождением и возрождением.

Более того, некоторые исследователи предполагают, что Ирий – это не однородное пространство, а целый комплекс образов и представлений, варьировавшихся в зависимости от региона и конкретных верований. В одних источниках Ирий ассоциируется с Раем, в других – с загробным миром, населённым душами умерших. В некоторых легендах Ирий описывается как прекрасная страна с вечной весной, изобилием и радостью, в других — как туманное, таинственное место, доступное лишь избранным.

Интересно, что некоторые исследователи проводят параллели между Ирием и другими загробными мирами индоевропейских народов. Например, сходство с индоиранским «Парадайзом» или скандинавским «Асгардом» наводит на мысль о общем праиндоевропейском корне мифологических представлений о загробном мире.

Эти аналогии подчеркивают важность Ирия как ключевого элемента в мифологии славян, а также его связь с более широкой индоевропейской культурной традицией. Элементы, такие как образы света, природы и вера в послесмертное существование, пронизывают мифологии многих народов, создавая тем самым универсальную основу для понимания концепции жизни после смерти.

Кроме того, в славянских верованиях Ирий часто рассматривается через призму единства человека и природы. Души предков, по мнению многих народов, не исчезают, а продолжают существовать в гармонии с природным миром, что выражается в различных ритуалах и праздниках, например, в Купальских обрядах, празднуемым в честь воды, огня и плодородия. Эти ритуалы подчеркивают связь живых с миром умерших, а именно — с Ирием, где души находят покой и радость.

Наряду с региональными различиями в представлениях о Ирий, существует и общий мотив — это место, где душа окончательно освобождается от земных забот, где нет страданий и тревог. Это ведет нас к мысли о том, что Ирий может быть не статичным местом, а динамическим состоянием, отражающим душевный мир каждого отдельного человека.

С течением времени и с приходом христианства, образы Ирия начали трансформироваться. Многие языческие представления были адаптированы и вписаны в новые религиозные контексты. Христианские миссионеры стремились переосмыслить и интерпретировать славянские верования, что привело к возникновению множества мифов, смешивающих языческие и христианские элементы. Этот процесс обогащал и усложнял представления о загробном мире, что подтверждается богатством фольклора и народных поверий, сохранившихся до нашего времени.

Таким образом, Ирий становится не просто символом загробного мира, но и отражением культурных, духовных и природных ценностей, которые определяли жизнь славян. Это место, где пересекаются пути предков и потомков, превращая смерть в продолжение жизненного цикла, где память об ушедших живет в сердце каждого, кто вспоминает о них. Современное изучение Ирия, в свою очередь, помогает глубже понять не только славянскую мифологию, но и исследовать универсальные вопросы, касающиеся жизни, смерти и отношения человека к природе.

Несмотря на недостаток информации, Ирий остаётся одним из самых интригующих элементов славянской мифологии. Его образ, связанный с миграцией птиц и циклами природы, указывает на тесную связь славянских верований с окружающей средой и глубокое понимание природных ритмов. Дальнейшие исследования, включая анализ археологических находок и более глубокое изучение фольклора, могут пролить дополнительный свет на этот загадочный мир и помочь нам лучше понять мировоззрение наших далеких предков. Пока же, Ирий остается символом тайны, привлекающим исследователей и будоражащим воображение

Даже Литва, известная своим упорным сопротивлением христианизации, завершила этот процесс несколько лет назад, в 1413 году, крестив последнюю языческую область – Жемайтию. Представьте себе: Тамерлан уже прошел, последствия Куликовской битвы давно отгремели, а в самом центре русских земель процветает язычество. Это не просто случайное явление, это свидетельство глубоко укоренившихся традиций, сильной сопротивляемости местного населения и, возможно, особенного значения языческих культов для мценских жителей.

Ключевой источник информации о крещении Мценска – это "Сказание о крещении мценян". Это уникальный исторический памятник, позволяющий заглянуть в события того времени. "Сказание" описывает ситуацию следующим образом: в 1415 году (6923 год от сотворения мира), при великих князьях Василии Дмитриевиче и Андрее Дмитриевиче, в Мценске проживало множество людей, которые не верили в Христа. Масштаб этого явления был настолько значителен, что потребовало вмешательства значительных сил. Князья послали "многое воинство", а от митрополита Фотия был направлен пресвитер для проведения крещения. Однако, мценские жители оказали сопротивление, буквально сражаясь с войсками. "Сказание" использует яркое и метафорическое выражение: "Живущие мецняне устрашишася, и ратоваша на нихъ, и одержими бяху слепотою".

Этот фрагмент требует пристального внимания. "Одержимы были слепотою" – это не просто констатация факта физической слепоты. Скорее всего, это аллегорическое описание духовной слепоты, нежелания принять христианство, упорного следования языческим традициям несмотря на давление со стороны центральной власти. Возможно, это говорит о силе языческой веры среди населения, о существовании мощных традиций и культа, которые передавались из поколения в поколение. Представьте себе масштаб этого противостояния: регулярная армия, посланная великими князьями, сражается с жителями города, отстаивающими свою веру.

Почему так случилось? Что именно делало Мценск настолько устойчивым к христианизации? Существуют различные гипотезы. Возможно, это был центр древнего языческого культа, обладающего значительной силой и влиянием. Может быть, местные князья или влиятельные роды активно поддерживали языческие традиции, препятствуя распространению христианства. Или, возможно, просто население города было настолько привязано к своим верованиям, что предпочло сопротивление насильственной христианизации.

Необходимо отметить, что процесс христианизации Руси был сложным и длительным, проходившим неравномерно и сопровождавшимся периодами сопротивления и даже вспышками языческого возрождения. Случай с Мценском – яркое свидетельство того, насколько сильными могли быть традиции, как упорно местное население могло защищать свои убеждения. "Сказание о крещении мценян" – неоценимый источник информации, помогающий нам понять сложные процессы, происходившие на Руси в XV веке и раскрывающий нюансы истории распространения христианства в регионе. Это не просто история о военной кампании, это история о столкновении культур, о борьбе за веру, о непростых взаимоотношениях между центром и регионами в период становления Московского государства.

Граф, чувак, что меня впервые накуривал, предупреждал о последствиях наркотиков, и если бы не тот пресловутый первый раз, всё бы было иначе. Говоря первый раз, я не имею в виду, дым из бутылки, или случайную дозу порошка, рассыпанного мне на лицо из сумки, в перевёрнутой машине, я имею в виду первое сознательное согласие на употребление и дальнейшее нежелание останавливаться. С дымом бы такое вряд ли произошло, эффекты пакура, отличаются от приходов порошка, они какие-то добрые, что ли… и совсем не движушные, они для расслабиться, потупить и похихикать, без примеси сверхчеловеческих качеств и ярких эмоций, с которыми ты готов вытворять вещи совсем тебе не свойственные. Природа точно лучше химии, и с ней сильно не загуляешь, а вот загулять на химии очень легко, особенно, когда её столько, что конца возможностям упороться не предвидится, когда башка то и делает, что трясётся от мыслей, как бы ещё доставить отравы в организм.

На марафонах ты не ешь, не спишь, просто иногда пьёшь воду и периодически увеличиваешь размер употребляемого, потому что прежнее количество уже не торкает. Позже сильно измученный нос пускает кровь, организм, лишившись нескольких килограмм, всячески даёт понять, что он не вывозит движуху, только тебе похуй это всё, ты и не думаешь прекращать, ты просто меняешь вид наркотиков, например, переключаешься на таблетки, кайф слабее, независимо от количества, потому что слабее сам по себе, но если забадяжить какой коктейль и шлифануть алкашкой, то вполне себе можно перекантоваться на нём какое-то время.

Марафоны эти — странная штука, сначала ты употребляешь и получаешь сильные ощущения, с которыми ранее не сталкивался, а потом, в какой-то момент, ты ко всему привыкаешь, тебе кажется, что жизнь всегда была такая, и навсегда останется, именно такой. Внутри становится бесконечно скучно, и ты снова употребляешь, но скука никуда не уходит, просто на время перестаёт разъедать тебя изнутри, те ощущения, которые раньше были верхом эйфории, вдруг оказываются чем-то пресным и обыденным. Снова юзаешь, и ничего не происходит. Толерантность, которую мы заслужили, а не вот эти вот слова на букву «эн» и другие идиотские социальные конструкции. Повышаешь дозировку, меняешь допинг, и встречаешь что-то похожее на кратковременный приход, затем тебе снова хочется убить суку скуку, что продолжает ходить по пятам, тенью тебя прежнего.

Хоть я и совсем недавно наркоман, но уже не могу вспомнить, когда тоска начала меня преследовать… Сейчас моя реальность — один бесконечный цикл, из которого стёрты счастливые моменты и целые отрезки жизни. Я даже не помню, куда подевались Граф и тот амбал, с которым мы разнюхивались после заправки, в душе не ебу, кто все эти люди вокруг и как я оказался в этом притоне, впрочем, как и то, почему у меня есть безграничный доступ ко всем известным и неизвестным веществам.

Чёт загоняюсь, трезвею? Надо бы поправиться и залипнуть во что-нибудь. Со стола на меня глядят разноцветные таблетки с логотипами известных брендов, закидываю парочку в себя и обильно запиваю чаем из банки, внутри которой плавают маленькие грибочки на длинных тонких ножках. Желудок себя странно чувствует, и меня начало мутить. При отравлениях ведь бывает озноб, как от температуры? Бля, чёт не то, мне ещё сильнее хуевеет, вроде должно быть наоборот. Мысли закончились, глаза закрылись, и меня встретила тьма в пустоте, где есть полное отсутствие всего, света, времени, пространства, материй, нет ни жизни, ни смерти, и это не сон без сновидений, а сплошное ёбанное ни хуя в абсолюте.

Вдалеке появилось что-то овальное и золотое, превратившееся в бесформенное белое, оно приближается, а может приближаюсь я, а может оно, или я? Хер поймёшь, что происходит, в этих приходах от неизвестных препаратов, а может это передоз и я вижу свет в конце туннеля? Типа есть смысл направится туда и цепляться за жизнь? Стесняюсь спросить, а нахуя мне это? Покататься в багажнике? Повисеть у потолка, с заведёнными назад руками, пока меня обвиняют в краже воровского общака? Или сбежать из самолёта с парашютом, который надевался в воздухе и оказался вверх ногами? Может, по глухому лесу, полному диких животных, без ориентиров пошляться и упасть с водопада, получив после этого лодкой по голове? Наверное, чтобы с меня поржали небеса, после того, когда меня уничтожил и предал брат, в благодарность за то, что я ему передал то, чего он всегда желал? Причин, не возвращаться обратно, как бы уже до хуя.

Расстояние между мной и точкой ориентиром сокращается независимо от скулежа. Точка, всё ближе и ближе, она близка ко мне настолько, что могу разглядеть ахуенски горячий камень, температура его настолько высока, что всё вокруг начинает кипеть, и это всё вокруг не вещество в ложке или кастрюля с водой для пельменей, а жидкость, уходящая за горизонт.

Камень увеличивается до размеров скалы, образующей остров с огромным деревом, напоминающим трон. Дерево, как некая ось мира, соединяющая в себе миры, ствол находится здесь, корни в подземном мире, ветви в небесном, высшем, мире. Явь, Навь, Правь. Сохранение, уничтожение, творение. Возникло в голове. Появился удушливый и зловонный аромат, вижу, что смердит не иначе как от огненной реки, вплетаемой в корни дерева и уходящей куда-то вглубь скалы. Вижу аромат? Река не из воды, а из огня, что тут, блядь, вообще происходит? Или это та самая река, которую предстоит преодолеть по пути на тот свет? Пу-пу-пу. По ходу, довыёбывался, гейм овер?

Часть огненной реки вдруг оказалось водной, в месте, где случилось это явление, друг напротив друга стоят два одинаковых старца, с серебряными волосами в усах и бороде, разница лишь в цвете одеяний, тот, что со стороны огня, облачён в чёрное и на фоне зимы двигает кости мертвецов кривой палкой в руке, его оппонент в белых одеяниях куёт железо и умиротворённо улыбается на фоне лета, их противоположность выглядит, как нечто органичное и единое целое. Река поднялась пламенем вверх, высокой стеной, и на оранжево-красном фоне, белым огнём предстал символ, похожий, на куриную лапку или знак пацифики, он быстро завертелся, вернув огонь обратно в реку, и разлетелся на две одинаковые части, с противоположным расположением. Часть, что напоминала ветви дерева, поглотила светлую сторону, а часть, что напоминала корни, поглотила тёмную.

Вспышка молнии, гром, вспыхнуло солнце, и я снова на скале у дерева, подножье горы теперь имеет вид бескрайних земель, без флоры и фауны, на которые прибывают люди. Вспышка, и появилось ещё два солнца, вместе с ними появляются всё новые и новые поселенцы разной наружности, со своими инструментами и механизмами, обеспечивающими поселения необходимой инфраструктурой, появляется растительность. На месте поглощения старцев остались сгустки чёрных и белых частиц, которые время от времени генерировали разные сущности, ведущие свои бои внутри и снаружи дерева, схватки появлялись из ниоткуда и пропадали в никуда. В небе мелькнуло три луны, и начали появляться новые переселенцы. Процесс миграций завершился, и люди принялись расширять образованные поселения, объединяясь в один город.

При деле были и тёмные сущности, чинившие разрушения, оказавшиеся естественным и необходимым элементом для создания чего-то нового. Всё было окей, пока был баланс, нарушенный внезапным открытием портала, для деструктивных энергий. Вскоре из клуба молний появился всадник со своими войнами и откалибровал происходящее, а в знак окончательной победы воткнул меч в землю перед порталом, внёсшим прежний дисбаланс, и завалил его горами, напоминающими Кавказские. Яркая вспышка на небе, количество лун и солнц стало обычным, от чего климат менялся на глазах. Холодало. Никто не говорил, что зима близко, она просто появилась, так же легко и естественно, как всё происходящее, начиная от белого камня.

Долго погрустить из-за смены климата или замёрзнуть, как следует, я не успел, меня схватили за шкирку, мы впрыгнули вглубь ствола дерева, и оказались у того же самого дерева, но посреди кровавого сражения, ребят славянской и азиатских наружностей, людей очень много, они все чрезвычайно архитипичные, посмотришь на запад, видишь венеды: чех, поляк, словак… на юге склавины: серб, хорват, черногорец, болгарин, на востоке анты: русский, белорус, украинец, со стороны азиатов идентичная история, там типичные китайцы, японцы, корейцы, вьетнамцы, курды, тайцы, походу это серьёзный забив протославян против протоазиатов, правда азиаты схитрожопничали и на рамс подтянули жёлтого дракона со своей стороны. Всадник, утащивший меня сюда, швыряет моё тело на ветку и отправляется в сторону летающего змея, сбивает его с неба на землю и пробивает голову копьём. Звук раскатистого грома, молнии разных цветов, дождь, битва прекратилась, и из земли начали расти растения, стало понятно, сотворён мир. Какая-то знакомая штука, сотворение мира…

Сидя на ветке, болтая ногами, достал из кармана телефон посмотреть, какой сейчас год, а там вместо цифры надпись: «Год Звёздного храма». Ладно, хуй с ними, с этими преобразованиями, посмотрим, что на календаре, а там рахмат, айлет, бейлет, гэйлет, дайлет, элет, вэйлет, хейлет, тайлет, в нечётных месяцах 41 день, в чётных 40. Подсказка на телефоне, примечание о древнеславянском образовании слова «Время»: В — направление, Ре — повторение, Мя — моё Я. Время есть, направленное и повторяемое отражение моего Я.

Залез в настройки телефона, нашёл формат календарей и выбрал привычный григорианский, с привычными минутами и секундами. Сейчас, оказывается, 5509 год до Рождества Христова. Рядом примечание: до рождения Адама 1535 лет.

Снова вспышка, и вот я уже сам в виде молнии летаю поверх межевых столбов, разграничивающих территорию по итогам войны. Смотрю по сторонам и вижу, что в строительстве мелькали исключительно азиатские лица, а бойницы сооружения направлены в сторону, где повергли дракона… Это типа контрибуция такая и страховка от потенциального нападения?

Я снова в привычном обличии, смотрю на дисплей и вижу надпись: «Китай». Тапаю. Открывается справка о древнеславянском образовании слова: «ки» — огороженная территория, «тай» — вершина, завершение. Расшифровка: высокая стена. Примечание. Китай-город в Москве — это город за высокой стеной и не имеет отношения к другим странам или национальностям. Китай, как страна, на всех языках мира, кроме славянской группы языков, звучит «чина», «кина», «сина» и другие схожие варианты. Есть версия, что азиатская страна получила название «Китай», в честь того, что жила по другую сторону стены, по верхам которой ты только что промчался молнией.

Молния возвращает меня на поле боя в момент, когда всадник пробивает голову дракона, происходящее застыло и начинает пульсировать цветами, как в миг приобретает чёрно-белый вид гравюр, с последующим слайд-шоу из них, где витязь, поражающий копьём дракона, изображён на множестве фресок, барельефах древних строений и камне-затычке, посреди пещеры, где я спёр лодку и напал на след неизвестной ранее цивилизации, там в комиксе вроде видел несколько лун, солнц и другие сюжеты, там и дерево это было. Как отмотать назад и посмотреть сюжет прихода заново?

Голос Дяди Братана из телефона в кармане:

— Всадник, которого ты видишь, это древний бог Перун, бог грома и молний, типа Зевса у греков до принятия христианства. С приходом христианства на Русь изменится описание символа, и ездец станет, Георгием Победоносцем, который побеждает змея, олицетворяющего язычество.

Я так и знал, что есть какой-то подвох, что древние христиане приписали достижения наших предков себе и хотят лишить нашего прошлого. Снизу образовалось сильное давление, будто пнувшее меня под задницу с такой силой, что я оказался на околоземной орбите и отчётливо увидел одно из полушарий. Достигнув определённой точки, я начал движение обратно в сторону Евразийского континента, раскрашенного в оттенки чёрного цвета. Азия была чёрно-жёлтой, на сервере преобладал чёрно-синий, на юге, в арабской части, чёрно-зелёный, спускаясь ниже, в сторону Европы, вижу, как её охватывает красивый лунный свет, источник которого находится в районе соприкосновения Европы и Африки. Присмотревшись повнимательней, вижу, что этот лунный свет поглощает свет солнца, расположенный в восточной части Европы, а на местах соприкосновения лунного и солнечного света, происходят странные вещи, жгут писания, уничтожают жрецов и несогласных.

Полёт вниз прекратился. Я завис в воздухе и вижу, как из леса вышел старичок, вида обычного скитающегося монаха, от него сильным потоком шла жизнеутверждающая энергия высшей космической гармонии, идентичная верхней части дерева, которую ранее я определил, как Правь. Старцу бы больше подошло быть жрецом, ведуном, волхвом… но явно не обычным монахом, которым он предстал, обычные люди вряд ли могут пропускать через себя уничтожения и преобразовывать их в свет солнца, который расходится вокруг них по континенту и перекрашивает в солнечный свет: лунные, зелёные и иные территории. Весь вид старца транслирует высшие знания мироустройства, облачённые в призму православного христианства. Ненавязчиво, без лишнего шума, уста его, изрекли:

«Внуки божьи, нельзя стать уверенным в себе, веруя в соседей, в себя нужно верить и Богов почитать своих и народа своего».

Короткая речь, с уже встречаемым мной ранее голосом, была скорее монологом божественной истины, чем очередной попыткой поисков компромиссов среди несогласных. Мелькнувшая мощь всевышнего, образовала смыслы неведомой силы, уничтожившие напряжение духовной разрозненности, копившееся столетиями у несогласных с новыми религиозными догматами государства. Родноверы и христиане, разных течений, вдруг начали находить общий язык и объединяться, усиливая солнечный свет.

Старец ударил посохом об землю, и ведическое мировоззрение приобрело христианскую форму, капища превратились в храмы, функции древних богов переместились на представителей Божьей свиты и христианских святых, большинство ритуалов и даты проведения ведических праздников остались прежними, сменив название на православный лад. На телефон начали приходить уведомления о смене значений. Открываю первое из них.

Отныне Род, есть отец небесный, что стоит над всеми мирами и существами. Ранее почитался на сороковой день от весеннего равноденствия и впредь будет так, ныне славиться будет в почитании предков на праздник Родоница. Род есть заРОДыш, РОДина, гоРОД, наРОД, поРОДа, РОДня, РОДители, сРОДни, приРОДа, огоРОД, РОДник, плодоРОДие, бРОДяга, отРОДье, уРОД, сбРОД… Там ещё много текста и пояснений, закрываю. Из множества уведомлений выбираю случайное, внутри текст: Иван, который в реке всех купал, Иван Купала, его день, отныне день рождения Иоанна Крестителя, он же Предтеча. В этот день принято… Вижу, что снова много читать, опять закрываю. Тем временем уведомления о смене названий продолжают приходить. Стрибог, Бог ветра: Мирон Ветрогон. Перун, Бог грома и молний: пророк Илья, низводящий огонь с небес. Велес, Бог скотоводства: святой Власий. Лада, Богиня любви и согласия, приняла облик девы Марии. Макошь, Богиня судьбы, ремёсел и семейной жизни: Параскева Пятница (Льняница). Сварог, Бог-кузнец: Кузьма-Демьян. День Масленицы-Марёны, просто масленица. Дни урожая и благодарности к языческим богам за щедрость, отныне именуются Спасами. Велесовы святки: Рождественские колядки. Снова Велес? Может, всё-таки почитать, про него дополнительно?.. Может быть, как-нибудь… Заблокировал телефон и убрал в карман.

Где мои сигареты? Их почему-то нет. Чё за хуйня, как это в моих видениях нет табака? И как мне теперь спокойно принять, свою глупость? Я ведь только что искренне был уверен, что православие уничтожило веру праотцов, а оказалось, что благодаря Русской Православной Церкви, мы остались собой и почитаем наследие предков, теми ценностями и традициями, которые были заведены ранее, даже спустя столько лет мы стабильно за неделю до Великого поста объедаемся блинами, жжём чучело зимы и встречаем весну, летом мы ищем волшебные растения и прыгаем через огонь, наши древние обычаи настигают в самых неожиданных местах и не являются святотатством.

Огромный пласт информации из веры предков нас оградил от навязывания чужих культур, например, про то, как Моисей вывел евреев из Египта, мы в лучшем случае где-то слышали и обычно не знаем, что они там делали и зачем их оттуда эвакуировали, идентичная история про «Десять египетских казней», даже к обрезанию Иисуса в достаточной мере равнодушны, но точно знаем, если Илья в воду пописал, то сезон купания можно смело считать закрытым, и нам этого не объяснить тем, чьё спасение зависит от отношений с другом за ширмой, который поможет откупиться от целостного преобразования в покаянии, слишком разный культурный код с христианами западного толка.

Бог един, любая религия лишь удобный способ взаимодействия с ним, а русская религиозная культура, основана на наших корнях и питает нашу самодостаточность, а не чужую. Бог есть любовь, и у нас достаточно оснований, чтобы любить себя и найти Бога внутри, так мы можем, без злобы и зависти, интересоваться другими верованиями и проникаться иными культурами, мы истинно открыты ко всем типам почитания высших сил, без попыток насаждения своих мировоззрений.

Всматриваюсь в старца, который произвёл духовную революцию, и вспоминаю, что я его уже встречал во сне, в тот момент, когда святые общались на манер блатного диалекта, за то, кто больше достоин был находиться в центре России. Что в центре, что передо мной находится, это всё Сергий Радонежский, и только теперь мне понятно, почему именно он… Мне срочно нужны сигареты, внимательно прочитать все уведомления и поговорить с ним о случившемся.

Мне становится холодно, чувствую какой-то кислый вкус и как из меня что-то выходит. Наверное, демоны и бесы невежества. Темнота начинает расступаться, чувствую, как приоткрываются мои глаза, и сквозь тонкую щель, вижу свет от лампочки в ванной комнате и облегчённые лица консилиума наркоманов, один водой сверху льёт, второй лимон в рот выдавливает, у третьего руки в моей блевотине. Широко открыл один глаз.

— Ахуительное чаепитие, — показываю большой палец вверх. — Надо срочно повторить, у меня там ещё дела остались. — Выхватил только что прикуренную сигарету. — Сюда, на хуй! — Затянулся, внутри стало паршиво, у организма и без того сильный стресс, но мерзкий привкус блевотины во рту, меня убедил продолжить курение маленькими затяжками в энергосберегающем режиме. — Бля, пацаны, конечно, респектос за проделанное, но вы уверены, что это ваше дело? Мне, короче, обратно надо. — По лицам стало понятно, что собравшиеся меня откачать не собираются мне в этом помогать. Я разглядел в блевотине остатки таблеток, незаметно закинул в себя и пробовал проглотить, запив водой из струи, но всё вышло наружу, пошла желчь, я угомонился. Мне помогли встать, раздеться, ополоснули контрастным душем, слегка обтёрли, накинули огромный плед и проводили в гостиную, где приготовили чай с сахаром и лимоном.

Мысль о возвращении меня не покидала, в целом она-то и помогла вспомнить, как недавно, в одном из приходов, я был чем-то сильно угандошен и сначала хотел, попробовать что-то новое и ввести в себя жидкость из какой-то маленькой баночки через шприц, а затем стреманулся инъекций и оставил наполненный жидкостью шприц с колпачком аккурат там, где сейчас нахожусь, нужно только пропихнуть руку между блоками сиденья и подлокотника. Нащупал. Достал. Смотрю по сторонам, понимаю, что за мной всё равно присматривают. Да и по хуй, размер пледа оставлял широкое поле для манёвров. Собравшись с духом, ввёл содержимое себе в ягодицу. Пока при памяти, убираю шприц в то место, где я его взял, и предостерегаю присутствующих, чтобы на этот раз не вмешивались в происходящее