Tannhauser9

Для тех, кто не читал, или не смотрел фильм:
ГГ - школьник, который знакомится и дружится с недавно переехавшим в город дедком. Дедок бывший палач СС, заканчивается всё массовым отстрелом цветных, который устраивает ГГ в своей школе.

Джорж был востроянец - как и большинство людей Райана. Низкий готик у них звучал иначе: более певуче, чуточку мягче. Они переделывали имена по-своему, и Бэйзил с детства привык, что для них он не наследник дома и не “навигаторский мутант”, а просто “Васятка”. Сам Джорж предпочитал, чтобы его звали “Георгий” или “Жора” - и чем торжественнее звучало обращение, тем шире у него становились плечи, как будто на них возвращалась давно забытая форма.

О “Востроянских Ублюдках” Бэйзил слышал ещё в детстве, задолго до того, как ему вообще разрешили выходить на балкон без двух телохранителей и разрешения старшего сенешаля. Тогда он прятался за тренировочным залом и подслушивал разговоры: грубый смех, ругань, байки. В них всегда было больше правды, чем на официальных приемах.

Когда-то, говорили они, “Ублюдки” были чисто востроянским отрядом - сборищем тех, кто по какой-то причине не попал в Имперскую Гвардию. Не трусы: наоборот, слишком отчаянные парни, которым было тесно в ульях промышленной Вострои. Их первый костяк держался на упрямстве, на холодной дисциплине и на том особом востроянском презрении к жалобам, которое делает людей очень живучими.

Потом контракт занёс “Ублюдков” в сектор Каликсис, и держаться за чистую “востроянскость” стало накладно: людей надо было пополнять, а пополнение на краю имперских интересов приходит не по родословной, а по необходимости. Так, по словам Джоржа, в отряд попал молодой Райан Клиффорд - не востроянец, выходец с какого-то аграрного мира. Тогда он ещё не был начальником охраны шпиля, он был просто человеком, который быстро учился и слишком редко ошибался второй раз.

Спустя десяток циклов Райан стал лидером “Ублюдков”. Не потому что громче всех орал и не потому что был самым сильным. Просто рядом с ним люди почему-то жили дольше. И эта репутация, как понял Бэйзил, значила среди наёмников больше любых регалий или благородного происхождения.

Сейчас Райан сидел по ту сторону доски регицида с непроницаемым выражением лица - седой, с аккуратной бородкой, холодными серо-голубыми глазами. Он всегда казался сонным и ленивым, будто его силой заставили выйти из каюты на скучную светскую церемонию. Бэйзил уже давно понял: это обман. Райан экономил внимание окружающих так же, как другие экономят патроны.

- Комментарий - это тоже удар, Васятка, - сказал Джорж, кивая на проекцию. - Вон кэп тебе сейчас устроит “педагогическую резню”.

- Я слышал, что в Ублюдках это называлось “ловить на живую”, - не удержался Бэйзил.

Джорж ухмыльнулся.

- Точно. Только правильно «на живца». И наемников не предупреждают, что живец – это они.

Райан не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул.

- Враньё, - лениво сказал он. - Я всегда предупреждал.

- Ага, - фыркнул Джорж. - «Сейчас будет жарко».

Бэйзил перевёл взгляд на карту. Он чувствовал знакомое тепло - не от города внизу, не от фильтрованного воздуха балкона, а от самой сцены: стол, фигуры, голос Джоржа сбоку, спокойствие Райана напротив. Здесь, в эти минуты, он мог быть просто собой. Не наследником, не будущим “ресурсом” дома, не человеком, которого оценивают по полезности. С Райаном и его востроянцами он был Васяткой - и в этом прозвище было больше принятия, чем в большинстве обращений, которые он слышал в родных стенах.

Отец Бэйзила был строг. Даже когда говорил ласково - это было по необходимости и в рамках сложного церемониала дома Ортеллий. Политика дома, договоры, влияние, маршруты, верность и предательство - всё это было важнее разговоров о том, каково это: расти в шпиле, зная, что на тебя одни смотрят как на противного Императору мутанта, а другие как на ценный ресурс, и никто как на сына. Райан же умел говорить так, будто у Бэйзила есть право на обычное человеческое раздражение, на вопросы, на смех. Он травил байки - иногда смешные, иногда страшные - и в каждой байке была маленькая мораль, спрятанная словно диги-оружие в красивом перстне.

- Ход ваш, милорд, - сказал Райан.

Он произнёс “милорд” мягко, без издёвки, но и без должного почтения. И Бэйзил был за это благодарен.  

Бэйзил потянулся к руническому кольцу управления и сдвинул свою ударную группу на соседний сектор высоты. Проекция вспыхнула, пересчитала линии огня, подсветила две вражеские фигуры янтарным: возможное окружение в 2 хода.

- Вот, - одобрил Джорж. - Уже не как мальчик.

- Он и не мальчик, - лениво сказал Райан. - Но он иногда играет так, будто хочет, чтобы его похвалили.

Бэйзил вскинулся.

- Я играю так, чтобы выиграть.

- Одно другому не мешает, - сказал Райан. - Но если вы хотите выиграть, перестаньте делать красиво.

Это была одна из причин, почему Бэйзил тянулся к нему почти по-сыновьи: Райан никогда не лгал ради утешения или лести.

Джорж, напротив, был тем самым “дядькой”, который ворчит, шутит и одновременно незаметно стоит так, чтобы в любой момент закрыть собой. В детстве Бэйзил побаивался его - Джорж казался грубым, слишком взрослым, слишком прямым. Но потом выяснилось: если Бэйзил падал духом, Джорж первым приносил ему что-то съедобное “мимо кухни” и говорил: “Не кисни, Васятка. Будешь киснуть - тебя съедят”. И почему-то это работало.

Райан сделал ход. Он отвёл свою “лёгкую группу” назад, вниз, в узкий коридор между двумя узлами снабжения. Проекция подсветила для Бэйзила зелёным соблазнительный маршрут - как будто перед ним внезапно открылась возможность ударить по наблюдательному узлу Райана на верхнем уровне.

- О, - протянул Джорж. - Кэп оставил дыру. Или делает вид.

- Он делает вид, - сказал Бэйзил, но внутри уже поднимался азарт. Такая “дыра” в регициде - это как открытая дверь в настоящем бою: ты либо берёшь, либо ищешь подвох и теряешь темп.

Райан поднял глаза.

- Хотите? - спросил он спокойно. - Берите. Только потом не жалуйтесь, что вам больно.

Бэйзил почти потянулся к фигуре - и остановился. Он представил, как Райан потом расскажет байку об этом ходе: “Один молодой лорд увидел зелёную подсветку и подумал, что это благословение Императора. А это был фонарь в пасти зверя”.

- Нет, - сказал Бэйзил и заставил себя сделать другой манёвр - менее эффектный, но безопасный: укрепил снабжение и закрыл фланг.

Джорж одобрительно хмыкнул.

- Вот теперь похоже на жизнь.

Райан ничего не сказал. Он смотрел на карту, но как-то иначе - будто внимая не голограмме, а пространству вокруг.

Сонное выражение осталось на его лице. Но в нём появилась жесткость.

- Жора, - произнёс Райан очень тихо. - Убери лхо.

Джорж замер.

- Че?

- Убери. И не дыми, - повторил Райан.

В голосе не было приказного нажима, но было то, что люди вроде Джоржа понимали мгновенно: если кэп говорит тихо - значит, лишний шум опасен.

Джорж молча раздавил палочку о край пепельницы. Улыбка у него исчезла.

Бэйзил прислушался. Он не слышал ничего - только далёкий гул города и шорох фильтров. Но он видел: Райан перестал быть “игроком”. Он стал тем, кем был всегда, когда становилось опасно: точкой, вокруг которой строится выживание.

- Райан? - спросил Бэйзил шёпотом, сам не понимая почему.

Райан поднял ладонь - “замри”.

- Сейчас вы делаете самый важный ход, милорд, - сказал он мягко. - Не на доске.

Бэйзил почувствовал, как в груди холодеет.

- Что происходит?

- Кто-то играет против нас, - ответил Райан. - И они рассчитывают, что вы будете там, где должны быть.

Он посмотрел на голограмму, и та на секунду показалась Бэйзилу оскорбительно наивной: красивые линии, честные подсветки, ясные правила. В настоящей игре правил не показывают.

- Жора, - продолжил Райан. - Ты у нас кто?

Джорж сглотнул, уже полностью серьёзный.

- Сторонний наблюдатель, - буркнул он, будто ругательство.

- Вот и наблюдай, - сказал Райан. - Внутренняя лестница. Не беги. Два щелчка по воксу, если увидишь чужих. Если увидишь наших - тоже два. Без слов. Постарайся зайти им за спину и вали любого, кто идёт на балкон.

- Понял, кэп.

Джорж ушёл к двери балкона спокойным шагом: так, чтобы любой, кто смотрел бы со стороны, решил: востроянец просто пошёл проверить, не остыл ли кофе. Бэйзил посмотрел ему вслед и вдруг остро понял: он давно воспринимает этих людей как часть дома. Не по крови, не по печати, потому что они всегда рядом и всегда настоящие.

Райан снова взглянул на Бэйзила.

- Милорд, - сказал он очень тихо, и в этом “милорд” было больше заботы, чем в иных семейных речах. - Вы мне доверяете?

Бэйзил кивнул. На этот раз не из вежливости. Из той тёплой, почти сыновьей уверенности, которая копилась годами: этот человек не будет жертвовать им “просто так”.

- Тогда не играйте в героя, - сказал Райан. - И не пытайтесь помочь. Мне нужна не ваша храбрость. Мне нужна ваша жизнь.

Он поднялся - легко, лениво, будто просто решил сменить позицию у стола.

И в этот миг где-то в коридоре раздался крик. Голос Джоржа было практически невозможно узнать, так кричит человек из которого одновременно тянут все нервы.

Райан застыл на половине шага.

- За мной, - произнёс он вытаскивая из ножен меч с молекулярной заточкойю - Пусть они удивятся.

Голограмма над доской ещё секунду мерцала - идеальная трёхмерная стратегия, честная и красивая.

Крик не затихал.

Бэйзил увидел две фигуры в полумраке коридора - слишком тонкие и изящные, чтобы быть человеческими. От одной тянулся тонкий жгут к извивающемуся на полу Джорджу. Друкхари. Агонизатор. Второй держал в руке изогнутый клинок, похожий на насмешку над саблей.

Райан шагнул вперёд лениво, по-хозяйски, меч опущен. В этой медлительности было что-то вызывающее: обещание того, что торопиться здесь будет не он.

- Отпусти, - сказал он на низком готике. Без пафоса.

Друкхари с агонизатором повернул голову - шлем с широким визором блеснул. Его рука держала жгут легко, будто это поводок, а не оружие. Джорж дёрнулся, выгнулся дугой, и крик на секунду сорвался в хрип.

Второй друкхари - тот, с клинком - сделал полшага вперёд. Движение было изящным до неприличия, как у танцора ловящего внимание зрителей.

Райан поднял меч.

- Ты, - сказал Райан, указав мечом на ксеноса с агонизатором -  Сдохнешь вторым.  А пока смотри и отпусти моего человека.

Он чуть сместил корпус, закрывая Бэйзила.

- Милорд, - добавил он тихо, не отрывая взгляда от ксеносов. - Стойте за мной. И не забывайте дышать.

Друкхари с клинком тихо рассмеялся - звук был сухим, радостным и совершенно нечеловеческим. Он сделал приглашающий жест свободной рукой.

Райан кивнул, принимая правила игры.

- Поединок, - произнёс он. - Только ты и я.

Это прозвучало почти вежливо. Почти благородно, будто на секунду они оба стали персонажами старых дуэльных баллад.

Друкхари наклонил голову, и Бэйзил понял, что ксенос просто любит играть с добычей.

Райан сделал первый выпад. Он двигался лениво и чуть неуклюже, словно проверял дистанцию, словно не был уверен в собственных ногах. Друкхари уклонился, буквально перетёк в другую позицию и поспешно атаковал. Райан парировал. Клинок ксеноса размазался в воздухе, убийца атаковал с нечеловеческой скоростью, чередуя направления ударов. Райан успевал подставить меч как будто бы в последнюю секунду…

И тут Райан “ошибся”.

Клинок друкхари прошёл мимо на толщину волоса. Райан наклонился будто случайно, и ксенос словно бы сам влетел лбом в острие клинка.

Искры. Глухой визг металла.

Доспех друкхари выдержал. Лезвие не вошло - только оставило белую царапину.

Райан отступил на полшага, как будто удивлён.

- Вот это да, - произнёс он почти сонно. - Красиво.

Друкхари снова рассмеялся.

Райан наклонил голову, как будто оценивая товар.

- Только знаешь, что не красиво? - продолжил он спокойно. - Идти в бой с тем, кто не может тебя даже поцарапать. Где азарт? Где адреналин? Где, в конце концов ваше хваленое друкхарское наслаждение болью? Или ты меня испугался?

Бэйзил видел, как у друкхари с клинком дрогнули плечи - не страх. Тщеславие. Тот медленно поднял руку к шлему.

Бэйзил на секунду даже пожалел ксеноса. Но друкхари уже снял шлем и под ним оказалось лицо, слишком правильное, слишком гладкое, слишком уверенное в собственной красоте, чтобы быть человеческим. Глаза блестели, губы улыбались так, будто это он здесь хозяин.

- Так лучше, - сказал Райан. И добавил, почти буднично: - Теперь хоть видно, кого убивать.

Друкхари шагнул вперёд - быстрее. Серьёзнее. Клинок отвёл в сторону для широкого замаха.

Райан не стал блокировать, он совершил легкое движение кистью и кончик его клинка легонько толкнул меч ксеноса, самую малость меняя направление. Затем ещё одно кистевое движение, и если бы не нечеловеческая гибкость противника тот уже был бы мертв.  Теперь Райан фехтовал всерьёз.

Бэйзил перевёл взгляд и увидел, что друкхари в шлеме, удерживающий агонизатор, перестал “играть” с Джоржем. Крик Джоржа уже не был музыкой пытки. Второй ксенос смотрел на поединок, как хищник на хищника, и его рука с кнутом чуть сместилась готовая к удару.

- Райан!

Райан отвлекся на секунду.

И именно в этот миг агонизатор ударил.

Жгут свистнул в воздухе тонко и почти радостно. Он захлестнул плечо Райана и вгрязся в спину так, что у Бэйзила на секунду потемнело в глазах от одного только звука. Как если бы кто-то разом сломал толстую сухую ветку.

Райан дёрнулся и рухнул на колени.

Меч выпал из пальцев и с лязгом прокатился по полу.

Друкхари без шлема замер довольный собой, уверенный, что всё кончено.

Райан поднял голову. Он не кричал, хотя из глаз катились слёзы. Агонизатор работал.

- Хреновая у вас “честь”, - выдохнул он.

Он не пытался встать. Не мог. Ноги его больше не слушались. Но руки ещё слушались. И этого оказалось достаточно.

Пальцы Райана - голые, без перчаток - сомкнулись на агонизаторе. Там, где любой нормальный человек отдёрнул бы руку, он сжал сильнее. Его кисть сразу свело судорогой, по руке прошёл дрожащий спазм - и всё же он не отпустил.

Друкхари в шлеме дёрнул оружие назад, пытаясь вырвать. Райан использовал это движение как рычаг: подтянул ксеноса к себе, не вставая. Просто всей массой корпуса завалился назад. Друкхари сильнее и быстрее человека. Кости друкхари гнутся, а не ломаются. Всё это Бэйзил знал из курса ксенологии, но также он помнил, что у друкхари почти атрофировались многие внутренние органы, потому что они питаются не нормальной едой, а пси-энергией. Поэтому друкхари легче человека почти в полтора раза. Райан «перетянул» ксеноса и тот столкнулся с сородичем.

- Ближе, - прохрипел Райан. Поднимая правую руку. На указательном пальце блеснул перстень. Ожил напёрстный огнемёт. Диги-флеймер выплюнул струю прометия. Двадцать литров прометия скрытых в пространственном кармане залили коридор пламенем. Вспыхнуло лицо ксеноса. Прометий облепил доспехи обоих нападающих, и добрых пять метров коридора потонули в огне. Вместе с телом Джорджа.

Заорал ксенос, не тот, что был без шлема, он уже умер, а тот, что медленно запекался в доспехе.

Друкхари в шлеме орал, но не выпустил агонизатор. Он дёрнул жгут, пытаясь снова ударить Райана, добить уже наверняка. Визор его шлема закоптился, он ослеп, и этого Райану хватило.

Райан не мог подняться, но мог тянуть.

Он снова рванул ксеноса на себя, заставляя того потерять равновесие. Друкхари упал.

Райан подполз к пришельцу и только тогда понял, что агонизатор буквально вырастал из его руки. Перехватив жгут кнута, Райан затянул его на шее эльдара и стал давить, молча вглядываясь в закопченный визор.

Друкхари бил локтями, пытался извернуться, дотянуться кинжалом, который откуда-то возник в его свободной руке. Но видимо прометиевое пламя сделало свое дело. Доспех защитил ксеноса от мгновенной смерти, но не от многочисленных ожогов под ним. Друкхари уже не был настолько прытким. Капитан охраны с перебитым позвоночником задушил друкхари его же агонизатором.

- Жора… Васятка… уходи - выдохнул Райан, когда всё закончилось и отключился.

Бэйзил понял, что всё это время не дышал.

- Райан… - выдавил он.

Райан не отвечал. Под ним расползалась лужа крови. В коридоре послышались шаги. Свои. На помощь спешили выжившие Востроянские Ублюдки. Позже Бэйзил узнает, что пока он играл в регицид в его покои проникло шестеро ксеносов. Друкхарские наёмники не редкость в Каликсисе. Ксеносы вырезали слуг и разделились, чтобы найти Бэйзила. Четверо темных эльдар перебили больше восьмидесяти человек, около тридцати охранников и больше полусотни слуг, пока их самих не угомонили слаженным огнём хеллганов. А двое встретились с Райаном.

Прогрессорство? Это слишком сложно. Разве что в рамках обеззараживания медицинских приборов, консервации еды и изготовлении более менее чистого спирта. Тут все от эпохи зависит.

Если бы не было языкового барьера, я бы просто пересказывал народу топовые анимашки и хорошие книги, и был бы обеспечен ништяками на всю жизнь.

Напомню, что Тангейзер был менестрелем, который так нравился, королю, что получил охуеть сколько земли и денег за свои прохладные истории, а потом, возвращаясь из крестового похода эпично забухал более чем не 10 лет, пробухал все нажитое, приперся на конкурс менестрелей, всех порвал и опять получил дохуя ништяков.

А ещё был Сен Жермен, который с помощью простеньких фокусов и огромной эрудиции убедил всех, что он дохуя бессмертный маг, который ещё с самим Иисусом бухал. Да настолько был убедителен, что до сих пор существует секта его имени.

Было много разных авантюристов и сказочников, которые за счет языка и фантазии обеспечили себе более чем охуенную и богатую жизнь.

Я бы, наверное, так же смог, если бы не два «но».

Первое: языковой барьер.

Второе: любой попаданец из нашего времени в прошлое - биологическое оружие. Мы носим в организмах кучу всяких бацилл, к которым у нас иммунитет, а в некоторых эпохах этот иммунитет у людей ещё не сформировался. Прикиньте, что будет если тот же Ковид ебанет в 15 веке?

И, кстати, современные люди питаются намного лучше, чем большинство людей в любую другую эпоху, поэтому почти везде были бы приняты за знать. Знать всегда была крупнее и выглядела лучше черни, томушто сыто кушала с детства и не знала цинги и дефицита витаминов. Так что не все так у попаданцев мрачно, если забыть про бациллы.

Хотя, всё-таки я лукавлю. В сфере личной гигиены я бы стал пипец каким прогрессором, потому что в условиях отсутствия сортирной бумаги спроектировал бы унитаз с биде и подогревом седушки. Ну и ирригатор для полости рта с механическим насосом. И маникюрные ножницы. А ещё открыл бы лавку по продаже деревянных секс-машин на педальной тяге. Потому что это забавно. Ну и световой телеграф забабахал бы, чтобы местная знать меня звала бухать на самые эпичные пьянки. Ах да, без книг жить грустно, поэтому если бы попал в эпоху до печатного станка, замутил бы и его.

Ну и конечно же писал бы всякие трактаты о том, как правильно шпехаться, зря я что ли на курсы сексологии ходил? Назвал бы, например, «Наука любви». Обязательно так и сделаю, если стану попаданцем. Заебись будет если в античность. И если у меня все получится, знайте что я назовусь Овидий Назон.

Из лифта пахнуло хрущебой: пылью, дешёвой краской и чем-то кисловатым, подъездным. Кнопки были продавлены, металл - в мелких царапинах, как будто кабину годами царапали ключами.

- Вы уверены, что хотите продавать? - спросила риэлторша, поправляя ремешок сумки. Голос деловой, но в нём была та профессиональная мягкость, которой людей убаюкивают перед тем, как обобрать до нитки.

Она называла себя Ларисой, и у неё была смазливая мордашка и неплохая фигура. Но Виктор терпеть не мог риэлторов, поэтому видел в ней не женщину, а бесполезную прилипалу. Лариса появилась сама, как только он разместил первое объявление на Авито. И каким-то образом уговорила его на совместное посещение квартиры.

- Уверен, - сказал он. - Мне эта квартира как… как старый свитер. От бабушки остался, а носить не хочется.

- От двоюродной бабушки, - автоматически уточнила Лариса, заглянув в бумаги. - Да, понимаю. Но место хорошее. Перепланировочку - и…

- Перепланировочку? - он фыркнул. - Там стены такие, что если тронешь - потолок на голову вместе с соседями.

Лариса улыбнулась профессиональным риэлторским улыбочным минимумом. Виктор в очередной раз проклял себя за то, что согласился с ней встретиться.

Двери лифта закрылись. Виктор нажал на кнопку с цифрой «4». Кабина не сдвинулась с места.

- Да что ж такое… - пробормотала Лариса и ткнула сама. - В этих домах контакт то есть, то нет. Сейчас поедем.

Лифт действительно поехал.

Сначала - как обычно: лёгкая дрожь, знакомый гул старого мотора. Лифт ехал долго.

Настолько долго, что у Виктора успела мелькнуть нелепая мысль: «мы что, на крышу?», а следом другая: «да какая, к чёрту, крыша, это же пятиэтажка».

Лариса молчала. Бумаги в её руках перестали шуршать.

- Слушайте… - сказала она и не договорила. В голосе впервые не было ни деловитости, ни привычной уверенности.

Лифт ехал ещё. Дольше, чем мог ехать в этом доме. Дольше, чем вообще должен ехать любой лифт даже в новенькой высотке.

Потом он остановился. Со скрипом и лязгом.

Двери разошлись.

Вместо площадки - длинный серый коридор. Бетон, жёсткий свет ламп, запах хлорки, металла и чего-то ещё знакомого, но неприятного. И гул. Ровный, выматывающий, как ноющая боль в мышцах после тренировки.

- Куда мы… - Лариса шагнула вперёд и тут же отшатнулась.

Слева от лифта стояли двое в серо-зелёной форме. На груди - нашивки, на ремнях - подсумки с противогазами. Один держал автомат.

- Выходите, - сказал он без вопросительной интонации.

- Простите, - Лариса включила «обслуживание клиента» на полную мощность, - это какая-то ошибка. Мы… у нас показ квартиры, у нас документы, сделка…

- Выходите, - повторил мужчина. И добавил, не повышая голоса: - Руки на виду. Быстрее.

Виктор вышел первым. Лариса - за ним, всё ещё пытаясь держаться прямо, как на переговорах.

Второй «солдат» шагнул к лифту, глянул внутрь, коротко кивнул напарнику.

- Ещё двое сегодня, - бросил он безразлично.

- Сегодня? - переспросил Виктор.

- Лицом к стене. Руки на стену. Ноги на ширине плеч. – Автомат смотрел прямо в лицо Виктору.

Тот подчинился. Второй боец быстро обыскал Виктора. Его рука нырнула в карман, вытащила кошелёк, паспорт, карты. Паспорт он открыл, глянул фотографию и фамилию, потом всё это убрал к себе - в подсумок или карман формы, Виктор не успел понять.

- Яковлев, - произнёс он, будто ставил галочку.

Виктор почувствовал острую, липкую злость - не героическую, а беспомощную. Такую же злость, он испытывал в детстве, когда хулиганы отбирали деньги на школьные обеды. Только сейчас Виктору тридцать лет, в нём сто килограммов веса, почти два метра роста, но самое главное – есть связи. Сейчас не стоит перечить вооруженным мужикам, а потом он разберется.

Настала очередь Ларисы.

- Вы не имеете права! Это личные вещи!

Человек в форме перехватил ремешок её сумочки и одним движением снял с плеча.

- Сумку сюда.

- Там телефон, ключи, документы! - Лариса почти сорвалась на крик.

Боец вытряхнул содержимое сумочки на пол. Поднял паспорт, заглянул в него, и убрал в подсумок.

- Вы… вы вернёте документы? - спросила Лариса тихим голосом сломанного человека.

- Если доживёшь.

Их повели. Виктор пытался запомнить повороты, двери, любые ориентиры - но коридор тянулся одинаковой серой кишкой, лампы изредка мигали, стены пахли хлоркой и хозяйственным мылом.

Дверь. Щелчок. Их втолкнули в комнату.

Это была камера - иначе не назвать: голые стены, лавка вдоль стены, в углу ведро с крышкой. На лавке сидели четверо.

Худой парень лет двадцати с быстрыми глазами - смотрел так, будто выбирал куда спрятаться. Рядом - плотный мужчина в рабочей куртке, руки тяжёлые, в мозолях, сидел расслабленно и молчал. Пожилой в очках, очки криво, как после падения. И ещё один - широкоплечий, ухоженный, с лицом «я щас всё порешаю».

Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул.

Пару секунд никто не говорил. Только слышно было дыхание и тот далёкий гул - ровный, чужой.

- О, новенькие, - первым нарушил тишину худой парень. - Лифт привёз?

Лариса сглотнула.

- Где мы? - спросила она. - Что это за место?

- Если бы я знал, - парень пожал плечами. - Я Артём. С улицы зашёл - и всё. А вы кто?

- Виктор, - коротко сказал Виктор. Он не хотел много говорить. Анализировал.

- Лариса, - добавила риэлторша. - Мы… мы просто ехали в лифте.

Широкоплечий фыркнул:

- «Просто ехали». Я Максим. И это, ребят, похоже на похищение. Только странное.

Пожилой осторожно поднял руку, как на лекции.

- Павел Леонидович Ермаков, - представился он. - Преподаю физику. Послушайте… если это похищение, то оно крайне нерационально. Слишком много ресурсов, слишком…

- Слишком умный? - с усмешкой перебил Максим.

- Нет, - сухо сказал профессор. - Просто пытаюсь мыслить. Вы слышите этот… гул? Это не похоже на обычный дом.

Рабочий в куртке поднял глаза.

- Сергей, - представился он. - Слесарь. Я гул слышу. И стены… не как в нашем доме. Тут вообще херня какая-то. «Рационально», блядь, нерационально! Нас заперли какие-то вооруженные долбоебы.

Артём усмехнулся, но в усмешке не было радости.

- Тут, походу, спрашивают. Потом кого-то уводят. Кого-то - нет.

- «Нет»? - переспросила Лариса.

Артём не ответил сразу. Он кивнул на дверь и сделал движение большим пальцем по горлу.

Лариса побледнела.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Вошёл человек в костюме - аккуратном, чуть старомодном: серый пиджак, белая рубашка, галстук. Лицо гладкое, выражение спокойное и неприятно уверенное. То ли силовик, то ли чиновник. За его правым плечом шел боец в форме с автоматом. Встал чуть позади, на полшага. Взгляд тупой и невыразительный.

- Граждане, - сказал человек в костюме тихим голосом, но так, что все услышали. - Будет короткий опрос. Отвечать по существу.

Он раскрыл папку.

- По алфавиту пойдём. Так быстрее.

Виктор автоматически отметил: значит документы попали к «пиджаку».

- Громов. Артём Сергеевич. Вперёд.

Артём поднялся. Пытался выглядеть развязно, но колени его выдали дрожью.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

Артём секунду колебался - и сказал быстро:

- Закладки. Курьер.

Максим презрительно хмыкнул, но тут же замолчал, поймав взгляд автоматчика.

Человек в костюме никак не отреагировал.

- Если вам скажут: «Возьми ящик, не открывай, отнеси туда-то, не задавай вопросов», - выполните?

- Выполню, - ответил Артём мгновенно. - Мне главное, чтобы платили. Скажете - сделаю в лучшем виде.

Человек в костюме посмотрел на него внимательно, как будто проверял не слова, а скорость реакции.

- Сядьте.

Артём сел.

- Гущин. Максим Анатольевич. Вперёд.

Максим поднялся, расправил плечи. Пытался держаться так, будто это переговоры, а не допрос.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

- Автомобили. Покупка-продажа. Предприниматель, - сказал Максим с нажимом на последнее слово.

- Инструкция: «Сядь. Не выходи. Не открывай дверь. Не задавай вопросов». Выполните?

Максим усмехнулся.

- Если мне объяснят зачем - да. Я не собака просто выполнять. Нужно понимать условия.  

- Это не условия, - ровно сказал человек в костюме. - Здесь инструкции.

- Тогда нет, - отрезал Максим. - Я так не работаю.

Человек в костюме даже не повернул голову к автоматчику, просто сказал:

- Ликвидатор.

Выстрел прозвучал коротко, сухо. Максим рухнул назад, как будто его выключили. Несколько секунд никто не шевелился: страх прибил людей к лавке сильнее любой команды.

Лариса издала глухой звук, то ли писк, то ли стон.

Вошли двое в форме «ликвидаторов». Молча утащили тело, за ноги. По полу потянулся тёмный след.

Человек в костюме перелистнул страницу, будто продолжал рабочий день.

- Дронова. Лариса Викторовна. Вперёд.

Лариса поднялась. Её руки дрожали, но она пыталась говорить ровно, как на сделке, где нельзя показывать слабость.

- Я риэлтор. Послушайте, вы забрали мою сумку, там документы клиента, там…

- Не отвлекайтесь, - оборвал человек в костюме. - Инструкция: «Составить список квартир. Не заходить внутрь. Не ошибиться». Выполните?

- Да, - поспешно сказала Лариса. - Конечно, да.

- Следующая: «Никому не показывать список. Никому не объяснять. Даже если будут просить». Выполните?

Лариса замялась. И в этой паузе Виктор увидел её целиком: не трусиху и не героиню, а нормального человека, который привык разговаривать, договариваться, уточнять и искать компромисс.

- Я… я должна понимать, - выдавила она. - Зачем я тогда составляла список, если его никому не показывать? А если люди ищут родственников? Если будут просить… если им плохо… я не могу просто…

- Ликвидатор, - сказал человек в костюме.

Выстрел. Лариса завалилась набок, половину её черепа расплескало по стене.

Профессор вскочил, но Сергей резко потянул его за рукав.

- Сядь, - прошипел Сергей. - Не лезь.

- Ермаков. Павел Леонидович. Вперёд.

Профессор поднялся. Он был бледен, но держался прямее всех, как будто это был его последний шанс остаться собой.

- Я могу быть полезен, - начал он. - Я профессор.

- Специализация?

- Теоретическая физика, - сказал профессор и на мгновение оживился, как будто нащупал почву. - Я могу быть полезен. Я быстро анализирую системы, могу…

- Инструкция, - перебил человек в костюме. - «Не открывать дверь, даже если слышны голоса». Выполните?

Профессор нахмурился.

- Если там люди… если они зовут на помощь… есть этика, есть ответственность.

- Выполните? - повторил человек в костюме.

Профессор поднял подбородок.

- Молодой человек. Я знаю, что сейчас будет. Но есть такое понятие – «этика». И лучше я сохраню лицо и совесть, даже если вы меня сейчас убьёте. Я требую объяснений. Без объяснений не помочь запертым людям – преступление!

- Ликвидатор.

Выстрел. Профессор упал; очки слетели, стекло треснуло и тихо звякнуло о бетон. Вернулись двое и вытащили труп Ларисы. Профессор пока остался лежать на полу.

- Жданов. Сергей Петрович. Вперёд.

Сергей поднялся спокойно.

- Инструкция: «Повернуть вентиль влево на два оборота, подождать минуту, повернуть вправо на один, уйти». Выполните?

Сергей ответил без паузы:

- Выполню. Раз сказано значит, надо.

- Даже если инструкция кажется вам чушью?

- Да любую инструкцию почитай, хуйня какая-то. Но если неправильно сделать, хуйня похлеще может быть.

Человек в костюме посмотрел на него внимательно, почти с уважением.

- Сядьте.

Сергей сел. Живой.

Виктор уже понял закономерность, и от этого ему стало нехорошо. Тут не «мораль» решала. Тут решала пригодность: способность не требовать смысла там, где смысл… опасен?

- Яковлев. Виктор. Вперёд.

Виктор шагнул вперёд. Автоматчик чуть сместился, чтобы держать его на прицеле.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

- Офис, - сказал Виктор. - И квартиру продавал.

- Инструкция: «Надеть респиратор. Идти по коридору. На третьем повороте остановиться на минуту. Не смотреть в окна. Не слушать, что будут говорить. Забрать письмо из почтового ящика, вернуться назад. Сжечь письмо не открывая». Выполните?

Виктор вдохнул. И сказал то, что, как он чувствовал, могло или спасти его, или закончить всё сразу:

- Я понял, как вы выбираете.

Автоматчик прицелился. Человек в костюме чуть прищурился.

- Говорите.

- Вы оставляете тех, кто может выполнять абсурдные инструкции без лишних вопросов, - произнёс Виктор. - Потому что тот, у кого возникают вопросы, может нарушить инструкцию.

Тишина стала плотной.

Человек в костюме кивнул один раз - коротко.

- Верно, - сказал он. – Продолжайте.

- Профессор будет спорить об этике… спорил бы об этике - поправил себя Виктор, заставляя голос звучать ровно. - А Лариса… она бы уточняла и пыталась быть хорошей. Перекуп бы торговался и искал выгоду. И все они в какой-то момент нарушили бы инструкцию...

Виктор не отвёл взгляд.

- Вы думаете, нам нравится так делать? - спросил «пиджак», и в голосе появилась усталость, которую раньше он прятал за ровностью. - Вы думаете, мы от скуки устраиваем отсев?

- Не знаю. Но задать вопрос боюсь.

- Правильно боитесь. Страх сохраняет жизни. Как и некоторые вопросы, если заданы вовремя. Поэтому я объясню. Это Гигахрущ. Теперь это ваш новый дом. Он перестраивается, перемалывает этажи, меняет коридоры, зашивает проходы. Иногда открывает такие, куда нельзя. Иногда «дышит» так, что людей выворачивает наизнанку в прямом смысле слова. Иногда приносит сюда вас - лифтами, лестницами, дверями, которые не должны вести сюда. У нас есть инструкции, которые помогают выжить. Но некоторые из вас не верят в происходящее. Другие слишком любопытные или алчные. Третьи пытаются тащить сюда этику из вашего мира. И тогда они обязательно нарушают правила. Здесь есть зоны, куда можно заходить только по инструкции. Не потому, что я так хочу. Потому что иначе пострадают гражданские. Семьи. Дети. Старики. Люди, которые родились здесь и не выбирали этот дом. Иногда из-за дверей слышны голоса. Не какие-то абстрактные, а ваших близких. Но если открыть эту дверь – впустишь в жилую ячейку такое, что смерть от пули покажется самым желанным подарком на юбилей.

Он закрыл папку.

- Увести Жданова и Громова. В распределение. Оформить.

Артём вздрогнул.

- В смысле… я жив? - спросил он, и в голосе впервые за всё время прозвучало что-то детское.

- Пока выполняешь инструкции - жив, - сказал «пиджак». - Нарушишь - умрёшь. Всё просто.

Слесарь молча поднялся, как на работу.

Артём, проходя мимо Виктора, шепнул:

- Ты, брат, умный. Но тут, кажется, ум… это того… опасно.

Ликвидатор вывел их.

Виктор остался один напротив человека в костюме.

- А я?

Человек в костюме улыбнулся.

- Ты увидел алгоритм, - сказал он. - И сказал это вслух. И не устроил истерику. Значит, можешь думать, и при этом исполнять. Это редкость.

Он сделал паузу, и тишина в паузе была тяжелее бетона.

- Встанешь в учёт. Поработаешь. Если выживешь - будешь полезен.

- Полезен… вам? - спросил главный герой.

- Полезен гражданским, - поправил партработник. - Нам - всё равно.

***

Время здесь действительно было странным. Гигахрущ не давал привычных ориентиров. Вместо дня – смена. Неделя – семисменок. Год – цикл.  

Он научился ходить по коридорам, не считая шаги, а чувствуя повороты. Научился различать запахи: где «сырой сектор», где «сухой», где «кислый» - туда без респиратора нельзя. Научился не смотреть в окна, если в инструкции написано «не смотреть».

Он видел гражданских: усталых женщин с авоськами, детей, которые играли на площадке, нарисованной мелом прямо на бетонном полу коридора, стариков, которые ругали дом как живое существо, но всё равно называли его «наш». Они смотрели на ликвидаторов настороженно, как на пожарных, которые могут спасти, а могут и не успеть.

Он видел и тех, кто не выдерживал. Кто срывался. Кто говорил: «да пошли вы», когда инструкция казалась унижением. Дом таких съедал быстро. Чаще всего вместе с теми, кто не нарушал правила.  

Однажды его вызвали.

Кабинет был тесный, с металлическим столом, лампой и стопкой папок. На стене висел плакат: выцветший, но читаемый: «Порядок - залог безопасности».

Человек в костюме сидел за столом. Тот самый - или другой такой же; здесь даже лица были как будто из одного тиража.

- Садись, - сказал он, не поднимая глаз.

Виктор сел.

- Ты справляешься, - произнёс партработник, листая бумаги. - Быстро учишься. Лишнего не болтаешь. Паники не разводишь.

- Я просто…

- Не оправдывайся, - оборвал партработник. Он отодвинул к Виктору тощую папку. - С сегодняшнего дня ты ведёшь первичный опрос. Под мою ответственность.

На обложке было написано: «Кандидаты на отсев».

Виктор почувствовал, как к горлу подступает сухой ком.

- Я? Я буду… как вы?

Партработник наконец поднял глаза. В них не было злорадства. В них была та же усталость, что и тогда, в камере.

- Ты уже как я, - сказал он.

Он встал, взял со стула свой пиджак, поправил галстук - движение привычное, почти ритуальное.

- Пойдём, - сказал он и кивнул в сторону двери. - Ликвидатор, за нами!

Виктор поднялся. Папка в руках ощущалась тяжелее, чем должна была быть, как будто внутри лежали не бумаги, а чужие судьбы.

Коридор снаружи был таким же: серым, длинным, бесконечным.

- По алфавиту? - спросил он, сам не понимая, шутит или уточняет.

Партработник криво улыбнулся.

- По алфавиту. Так быстрее.

На многих картинах Платов изображен не с саблей или шашкой, а с шестопером или по-нашему перначом. Пернач был символом власти в казачьем войске, но по воспоминаниям современников, Платов с ним был на ты и не раз применял в бою.

Пернач - это страшное оружие, весит как булава, но в отличие от обычной булавы имеет несколько "первьев" - лезвий, которые легко пробивают доспех, шлем, ломают кости. В конце 18ого и начале 19ого века одоспешенные бойцы тоже существовали, чего стоит хотя бы тяжелая конница Наполеона со знаменитыми кирасирами.

Так же можем посмотреть на то, как ходили в набеги черкесы, лезгины и чеченцы. А набегали кавказцы в бурках. Если вы думаете, что бурка - это легкий плащик, хрен там плавал. Бурка делалась из нескольких слоёв войлока, которые пропитывались клеящим составом. По плотности она была прочнее валенка. И цель бурки не столько утеплить бойца, сколько защитить его от легких секущих или рубящих ударов саблей/шашкой. Некоторые бурки держали даже укол кинжалом или пулю на излёте. А вот удар перначом не держали, потому что пернач мог и кирасу легко пробить, не то что несколько слоёв войлока.

Сразу оговорюсь, сейчас можно найти настоящую бурку, но поскольку в них больше не устраивают пиздорез с холодняком, все больше бурок декоративных для всяких там театральных и танцевальных шоу, и они должны красиво развиваться, когда танцор выделывает коленца или актер красиво скачет на коне. Бурки в 19ом веке не развивались на ветру.

Ну и такое наблюдение: кавказцы бурками защищали спину. Потому что их тактика - набежать и убежать. Ну вы поняли.

Вернемся к Платову с его любимым перначом. Современники так его описывали:

росту большого, волосы имел тёмные, глаза навыкате серо-голубые, отменно быстрые и зоркие, так что в дальности зрения едва ли кто мог с ним равняться; лицо вообще приятное; мина благоприветливая, талия прямая и стройная; в походке лёгок, осанкой величественен, с бесконечно добрым выражением лица и очень любезный.

То есть мы имеем гиганта, который хуячил французов, татар, персов, чеченов, турков, черкесов и всех прочих перначом с радостным "Эгегей, блядь!"

Казаки Платова любили, Платов любил казаков, воевать, и войну воспринимал за праздник, отчего удостоился такой характеристики от глубоко уважаемого мной Барклая де Толли:

Генерал Платов, в качестве начальника иррегулярных войск, поставлен на слишком высокую степень, не имея достаточно благородства в характере, чтобы соответствовать своему положению. Он эгоист и сделался сибаритом до высшей степени. Его бездеятельность такова, что я должен отряжать к нему моих адъютантов, чтобы кто-нибудь из них находился при нём, или на его аванпостах, для того, чтобы быть уверенным, что мои предписания будут исполнены.

и такой от не менее уважаемого Дениса Давыдова:

Князь Багратион, имевший всегда большое влияние на Платова, любившего предаваться пьянству, приучил его в 1812 году к некоторому воздержанию от горчишной водки — надеждой на скорое получение графского достоинства.

На войне Платов вкусно кушал, отчаянно бухал, соблазнял маркитанток пачками, закатывал лютые гулянки, но тем не менее заслышав про пиздорез первым рвался в бой. Сам Суворов многократно отмечал смелость и безбашенность Платова в письмах Екатерине.

Екатерина делала ставку на дворян и офицеров, поэтому многим крутым боевикам прощались всякие мелкие проступки, но когда на престол забрался Павел, он стал закручивать гайки, и выяснилось, что Платов устраивал махинации с мертвыми душами. С Дона, как мы помним, выдачи нет, поэтому Платов принимал в своем поместье беглых крепостных и записывал их вместо померших от естественных причин. За это Платова поймали и отправили в Кострому. Не в Омск и слава богу!

Там он и познакомился с Ермоловым. Платову было хорошо за сорок, Ермолову только стукнуло двадцать два, но она оба они любили войну, пиздорез, книги и слыли на всю армию абсолютно отбитыми смельчаками. Чего только стоила выходка Ермолова при штурме Праги, когда он умудрился маневрировать с батареей единорогов! Платов же с 13 лет не пропускал ни одной войны, в 16 стал есаулом, то есть сотником и всегда пиздячил супостата в первых рядах, а после закатывал такие разгульные пьянки, что гусары стрелялись от зависти. Его кутеж вообще в анекдоты вошел. Правда по нынешним меркам они не очень смешные, так что в пример приведу анекдот, который мне больше всего нравится:

Когда победоносные русские войска дошли до Европы, простодушного и храброго атамана Платова пригласили в Англию. Оксфордский университет решил сделать знаменитого казака своим почётным доктором права.
Церемония идёт на латыни. Платов ничего не понимает, стоит в парадном мундире, ордена блестят. Рядом переводчик шепчет ему на ухо:
— Матвей Иванович, ректор сейчас говорит, что вы умом превосходите всех античных философов...
Платов важно поглаживает усы, кивает ректору и громко отвечает переводчику:
— Передай ему, что он тоже ничего мужик, сообразительный!

Так вот, обсудить Ермолову с Платовым было что и они сдружились. Платов звал Ермолова на дон, обещал выделить под его начало казачий полк, предлагал жениться на своей дочери и вообще относился к нему очень тепло и по родственному.

После смерти Павла, Александр Первый назначил платова атаманом всего войска донского. Платов и Ермолов отличились в войне с Наполеоном, не раз проводили совместные операции и отлично ладили на поле боя. Поэтому казаки знали и любили Алексея Петровича Ермолова ещё до назначения того на Кавказ.

Ермолов прибыл на Кавказ в 1816ом, а Платов тяжело заболел в 1817ом и умер 3 января 18ого года, поэтому совместных действий атамана-Вихря, как его прозвали казаки, и Бога Грома Ермолова во время Кавказской войны не было. А жаль, из них вышел бы шикарный дуэт.

Казаки на Кавказе

Казаки хорошо знали Ермолова, некоторые есаулы даже знатно бухали с ним в шатре Платова во время войны 1812ого года. А уж когда Ермолов заменил бесполезную на Кавказе шагистику на стрельбы, приказал увеличить винное и мясное довольствие и всерьёз занялся набегающими черекесами/чеченами/лезгинами - вообще были готовы за него хоть в огонь, хоть в воду, хоть черта лысого в колбасную нарезку нарубить с радостным "Эгегей, блядь!"

А что тогда были за казаки!

Сейчас казаки подпортили свою репутацию битвой при Джубге...

Но в те времена казаки - это плоть от плоти русского фронтира. Каждая станица - как крепость, каждый мальчик рос с шашкой в руке, обучался верховой езде лет с пяти, умел стрелять из всего что стреляет и пиздить противника любым ковырялом от пики и шашки до булавы и вон того дрына побольше.

Казаки были конные и пешие. Пешие назывались пластунами и особо отличились на кавказе.

Про пластунов надо рассказать отдельно. Изначально пластуны формировались из безлошадных казаков и некоторые авторы отмечают, что станичные казаки относились к ним с презрением. Но во время Кавказской Войны все уже было иначе. В пластуны шли лучшие охотники, которые умели читать следы, сидеть в засадах, имитировать крики чаек,(шучу, но пластуны имели свой звуковой шифр, подражали местным птицам). Своего рода разведка и спецназ того времени. Вооружались пластуны лучшими нарезными штуцерами, а саблям или шашкам предпочитали кинжалы. Умение пластунов снимать дозорных и тихо убивать противников вошло в легенды.

Пластуны вообще были теми ещё затейниками. Например, они могли нарядиться в черкескую банду, и когда другие черкесы принимали их за союзников - вырезать нахуй набегающих бандитов.

Если изначально оружием казаков была сабля, то на Кавказе казаки переняли у горцев, а после шашки распространились и по всему казачеству.

Я немножко оружейный гик, поэтому расскажу подробнее про отличия сабли от шашки.

Прежде всего сабля - это колюще-режущее оружие. Вся соль в изгибе клинка, который придает рубящему удару режущие свойства. Клинок как бы скользит в мясе жертвы оставляя страшные резанные раны. Криминалисты знают, что человек получивший, например, удар ножом, даже если этот удар смертельный может ещё несколько минут двигаться и драться. Особенно на адреналине. Рубящий удар, если не перерубает кость может оказаться практически не опасным для здоровья, а вот резанная рана куда сильнее кровоточит, и противник быстро теряет боеспособность.

Так же у сабель обычно заточен кончик, чтобы наносить колющие удары.

Саблями фехтовали. Поэтому у сабель, как правило была гарда, иногда сложная, иногда просто перекрестье. Это необходимо для защиты кисти от клинка противника.

Шашка - другое дело. По сути это оружие одного удара. Шашка не имеет гарды, носится в ножнах клинком вверх, как самурайская катана. Ключевой момент - легкость шашки, её намеренно делали максимально простой, чтобы облегчить. Всё это нужно для того, чтобы шашку можно было одним легким движением извлечь из ножен и сразу нанести рубящий удар сверху. Шашка - рубящее оружие. Рубящие удары, как правило, менее эффективны, чем режущие. Но стиль боя шашкой - это не фехтование, а рубка. Колоть шашкой тоже можно, но не нужно. А вот нормально блокировать удар шашкой не получится.

Сабля длиннее и тяжелее шашки, у неё фехтовальный баланс, и в правильной дуэли у бойца с саблей будет преимущество перед противником с шашкой. Но вот на узких тропах Кавказа шашка эффективнее. Пока противник только тащит саблю из ножен, боец с шашкой уже рубанет его по ключице, что скорее всего будет смертельно.

Шашка - прямая, заточена только с одной стороны, сравнительно короткая и очень легкая.

Шашку проще вытащить из ножен, в том числе и на скаку. Проще убрать в ножны. Фехтовальный баланс(когда центр тяжести приближен к рукояти) ей не нужен, поэтому у рубящего удара шашкой сильнее импульс.

Русский офицер и дипломат Ф. Ф. Торнау в «Воспоминаниях кавказского офицера» (1835–1838 годы) писал о черкесской шашке: «Шашка черкеса остра, как бритва, и употребляется им только для удара, а не для защиты».

Ну и немаловажно, то что шашки были дешевле сабель.

Ну а теперь, давайте посмотрим на казака Кавказской Линии:

На голове - папаха, на плечах бурка. Это не потому что холодно, хотя холода на Кавказе бывают жуткие, а как уже говорил выше - для защиты от ударов легким клинком.

Одет казак в черкеску с газырями. Черкеска - это такой легкий кафтан, идеально подходящий для верховой езды. Газыри - кармашки для бумажных патронов на груди. В бамжку по сути заворачивалась пуля с уже отмеренным навесом пороха. Это максимально ускоряло перезарядку дульнозарядного оружия.

На поясе у казака с картинки целый набор - кинжал "кама", шашка, и пистолет в обмотанных шерстью ножнах. Пистолеты были дорогим удовольствием, но когда от этого зависит твоя жизни - любая цена оправдана, поэтому казаки довольно широко использовали пистолеты.

При чем тут Ермолов?

А всё просто. Ермолов, прибыв на Кавказ быстро понял, что мундиры из тяжелого сукна плохо подходят бойцам для этой местности. Отдельная тема - кивер.

Кожанные черные кивера в жарком климате Кавказа быстро нагревались, в жару провоцировали тепловой удар у бойцов, а на холоде просто трескались и теряли свою защитную функцию.

Поэтому Ермолов предложил заменить кивера традиционной кавказской шапкой из овечьей шерсти, которую называли "черкесский папах", теперь мы зовем их папахами.

Поговорим и про обувь. Ермолов заменил тяжелые сапоги на кожанные и тканевые штиблеты в летнее время. Потому что в армейских сапогах нога преет, а с мозолями много не навоюешь.

При этом, не всё было так просто. В 1815ом году сменился военный министр. Гениальный и прагматичный Барклай де Толли отошел от дел, на смену ему пришел бережливый Коновницын. Он был прекрасным генералом и хорошим администратором, но как военный министр на мой взгляд не удался: он больше следил за бюджетами и стандартами и опасался нововведений. С одной стороны это оправдано после хаоса войны 1812ого, но с другой стороны он ничего нового не привнес, больше занимаясь проблемами квартирования и снабжения войск. Я не преуменьшаю значимость этих дел, однако тот же Барклай справлялся и с тем и с тем, и сделал для русской армии больше, чем кто либо ещё. Когда Ермолов обратился в Петербург с прошением об изменении формы на Кавказской линии, Коновницын отказал.

Ермолов уважал правила, но жизни и здоровье солдат ценил больше. Поэтому он совершил самоуправство и изменил на вверенной ему территории форму и вооружение самостоятельно. Позже, нововведения Ермолова применят для всей русской армии.

По-моему адекватность, дальновидность и забота Ермолова о простом солдате делают его одним из самых великих русских генералов.

Накатите, что ли опять стопарик за Ермолова!

А потом несколько поколений живут при СССР без права иметь своё жилье - жилье в соцнайме - не своё; без права создать свой бизнес, даже если они круты и знают, как делать товары лучше и удобнее, чем выпускает кузница социализма на своих заводах и фабриках. Они лишены любого стимула работать хорошо, на совесть, потому что они нихуя не передатут своим детям.

А потом, само собой, СССР разваливается. Ну потому что не может существовать такая херня в экономическом плане. И что получается? В лучшем случае у семьи есть одна приватизированная квартира в ебучей панельке - хрущебе или брежневке. Если ОЧЕНЬ повезло то в сталинке. Квартира, где живут баька Срака, дед Пердед, тётка Подосрака и семья нашего героя. После смерти дедов, родители устроят срач с теткой за квадраты. А почему тетка или дядька обязательно есть? Потому что жилье в соцнайм выдавали по принципу больше пиздюков - больше метров. У семьи нет своего семейного дела. У семьи нет нормального жилья, потому что нельзя его было купить до позднего СССР, а в позднем СССР на легальные трудовые доходы кооперативное жилье могли себе позволить единицы.

А ещё родители героев рожденных в перестройку и после неё не имеют никакого понимания как жить в естественной экономической среде и не заложили этих знаний в своих пиздюшат.

Я считаю, что мир сам по себе достаточно справдлив. Много и хорошо работал, владеешь редкими навыками - живешь хорошо. Ну или твои дети будут жить хорошо. А дети - это нихуевый такой стимул учиться, копить богатства и оставить их после себе своим кровиночкам. И когда Ленин и другие коммунистические мудрецы отменили право наследования, отменили право на частную собственность и превратили страну в трудовой лагерь, где деньги - это фиктивные бумажки, чтобы сам народ не охуел, то они просто растоптали менталитет многих народов и превратили людей в рабов.

Кто такой раб? Раб - это собственность, которая не имеет права на частную собственность. И как бы раб не жил, его дети будут такими же рабами. Даже крепостной мог выкупиться, накопить капитал и сделать жизнь своих потомков лучше.

Давайте признаем тот факт, что человечество живет и совершает подвиги исключительно ради потомства. Отними этот стимул у человека, и он будет спиваться, рефлексировать, творить дичь. Что мы и увидели в 90ых. Какая-никакая а система экономическая у СССР была, когда она рухнула - у людей просто сломались жизни, они поняли что жили в неественной искусственной среде, а как жить по-людски не поняли. И великое советское образование с воспитанием породили бандитов 90ых.

Мы еле-еле из этого говна выбрались к второй половине нулевых. Сейчас общество набирает жирок, потому что появляются новые поколения, которым родители успели что-то передать.

Но если бы не было советской уравниловки, общество было бы куда более сытым. Запад в 90ых казался нам богатым, не потому что там люди лучше, а потому что там были права на наследство и частную собственность. А сейчас запад беднеет. Потому что до власти дорвались сиживишные социалисты - все эти феминистки, нигеры, мигранты, инцелы, прочие люди, которые орут, что общество и государство им дохуя должно, а сами трудиться не хотят.

Такая вот хуйня.

В хронологии СССР я считаю самым позитивным и продуктивным Сталинский период. Потому что Сталин положил жирный болт на социалистические лозунги и начал делать адекватную экономику с поправкой на социализм. Люди получали больше денег, если делали работу лучше или больше. Разрешены были кооперативы. Некоторые дельцы на свои деньги покупали самолеты и танки для фронта. После Сталина экономику начали медленно разрушать. Мерилом работы стала усталость, а зарплаты человекочасы. И СССР медленно стагнировал и разваливался. Всем было похуй.

И это мы ещё не коснулись моральных качеств советских граждан.

Расскажу вкратце. Человек - это такое животное, которое всегда хочет жить лучше. Или сделать хорошо своей семье. И если трудовыми и легальными способами он этого добиться не может, то он уходит или в серую полулегальную зону или в откровенный криминал. Вот и вышло в СССР так, что самые умные, мотивированные и волевые люди уходили в серую зону. А как иначе, если проститутка, таксист, сторож на складе и дворник могут жить богаче и лучше инженера, который пол жизни учился? СССР выпестовывал в своих гражданах ушлость, подлсть, приспособленчество, потому что без этого - живи на то, что тебе дает государство. А если знаешь, как наебать систему - то можешь жить хорошо. Но это не трудовые и не честные доходы. Именно поэтому в 90ые на вершину выбрались бандиты, схематозники и мошенники.

В общем-то это мои главные претензии к СССР.

Но есть и целый список других претензий.

Кинематограф должен быть коммерческим. Зритель голосует денюжкой за то, что ему нравится. И тогда кино становится лучше. Это видно сейчас. Фильмы от фонда кино и снятые на государственные деньги - проваливаются. Сериалы от наших стримингов без всякой господдержки взлетают и выходят даже на зарубежные рынки.

Образование должно быть целевым. Страна должна учить столько инженеров, врачей и учителей, сколько ей надо. Остальные - платно. Если образование не гарантирует сытой жизни, то его качество стремительно падает.

Медицина - это сервис. Больной человек испытывает стресс, и если с порога поликлиники он встречается с хамством, грубостью и похуизмом, то он чисто психологичсески воспринимает поход к врачу, как стресс. А стресса он избегает. 90% болезней выявленных на ранних стадиях могут быть без проблем вылечены. Но когда человек сам не хочет идти к врачу, он запускает себя и умирает. И это пиздец для экономики. А "советский сервис" - это прямо ругательство.

Литература - как и кино - это комммерческая тема. Когда книги издавались по разнарядке от партии, чтобы представить опусы малых народностей, а нормальным писателям не печатали книги, случился пиздец. Я находил у родителей сборники стихов уровня "говно, жопа, обосрусь, но за Ленина виебу лохматый гусь!"

«Трактор в поле дыр-дыр-дыр,
Мы за мир, за дружбу, за зефир!
Пашет трактор глубоко,
Будет государству молоко!»

А в детстве я как-то остался в деревне, было очень дождливое лето и я мог только читать. Я осилил пару томиков собраний сочинений Ильича и несколько опусов из провинциальной и региональной литературы. Хуже книг я не читал. По сравнению с ними даже Донцова - верх изящного слога.

То есть партийная система уничтожила и культуру и искусство. Ну или не уничтожила, но придушила конкретно.

У меня не всё, но закругляюсь. Панамку для хуев приготовил.