— В моём кабинете не бывает благородных, — улыбнулся я. — Тут все простолюдины.
Окана нахмурилась. Я вовсе не имел в виду, что когда-то сделал её благородной, но она поняла иначе. Моя маленькая, умненькая Окана. Её глаза и волосы почти одного цвета — цвета рыже‑бурой осенней листвы. Взгляд всегда немножко насмешливый и наглый, губы тонкие — а мне никогда не нравились женщины с большими, ярко накрашенными ртами. А тело… Эх, был бы я на двадцать лет моложе. Впрочем, мой уд ещё крепок, а старый Пэх даже монашку соблазнить может.
— Всегда хотела спросить: а почему дон Рэба изволит кушать хлеб простолюдинов и крестьян? Не белый, который подают благородным, не серый, под цвет твоих цепных псов, а чёрный?
— Споры… что? Усладите слух наивной дурочки ещё одной интересной историей?
— Спорынья, — повторил я. — У нас её зовут пэховыми удами. Но то лекари. Сначала болеет рожь, а потом человек. Крестьяне часто принимают больных за бесноватых. Знаешь, почему наш лес зовётся Икающим?
Окана приподнялась на локте. Простыня поехала вниз, и она не стала её удерживать.
— Дон Рэба изволит пугать юную дурочку? — Она передёрнула плечами, будто замёрзла.
— Тебе нечего меня бояться. Пугаю я только шпионов и предателей, — я подвинул к краю стола блюдо с олениной. — Иди сюда. Оленина удалась на диво.
Она вылезла из‑под одеяла, намотала простыню на плечи, как плащ, и прошла босиком по половицам, ступая осторожно, будто по тонкому льду. Взяла с блюда белый ломоть, подержала в руке, при этом смотрела на ржаной хлеб с брезгливостью.
— Не понимаю… — начала она и одёрнула себя. — Наш лес икает в ночи, а ещё там водится голый вепрь Ы.
— Хочешь, расскажу, когда лес начал икать? И как в нём завёлся этот вепрь?
Окана медленно опустила ломоть белого хлеба обратно на стол. Насмешливость исчезла из её глаз, сменившись тем жадным, испуганным любопытством, с каким благородные дамы слушают рассказы палачей.
— Расскажи. Я послушаю про твоих чудовищ.
Я откусил ещё кусочек чёрного хлеба. Тяжёлого, плотного, пахнущего закваской и детством. Белый хлеб я не люблю. Благородные доны считают ржаной хлеб едой скотов и смердов, но они сами скоты и дураки. Они не понимают, что рожь — самая капризная и опасная культура Арканара. Именно она первой подхватывает пэховы уды — спорынью, которая превращает целые деревни в бесноватых. Благородные думают, что защищены своей дорогой соанской пшеницей, но в сырости наших широт спорынья сжирает всё.
Я не боялся отравиться. Каждую неделю мои «серые псы» потрошат амбары, проверяют мешки на рынках и жестоко бьют мельников и торговцев за малейший намёк на чёрные рожки в муке. Мой хлеб чист. Весь ржаной хлеб в Арканаре чист. Потому что, когда болеет благородный, болеет один благородный. А если болеет простолюдин — вымирают деревни.
Но я ем чёрный хлеб каждый день по другой причине. Чтобы помнить. Помнить вкус сухой корки, которую мать делила на четверых в голодный год. Помнить, что я родился в навозной жиже простолюдином, и, если я хоть на секунду задеру нос, как эти напыщенные скоты из королевского Совета, Арканар сожрёт меня так же, как сожрал многих других.
— Сорок лет назад, Окана, когда мне было девять, а твои родители ещё не знали, как делать детей, — тихо начал я, глядя на тёмный мякиш в своих пальцах, — на Нижней Супрони три месяца лили дожди. Урожай сгнил на корню. Люди жрали хлеб со спорыньей, а через неделю начали лаять, биться в судорогах и выгибаться мостом. Спазм диафрагмы, маленькая моя. Человек не может дышать, изо рта идёт пена, и он издаёт страшный, отрывистый, лающий звук. Икает навзрыд, пока не лопнут жилы.
— Священники объявили это бесовством, — продолжал я. — Лечить их никто не собирался — лекарей у нас в провинциях сроду не было. И тогдашний министр охраны, граф Камал — редкий был мерзавец и чистоплюй, — приказал очистить супронские деревни. Живых, бьющихся в корчах людей серые штурмовики сотнями свозили в Сайву. В самую глушь леса, который потом назовут Икающим. Их привязывали цепями и верёвками к белым стволам деревьев и оставляли подыхать, чтобы «бесы не вернулись в деревни». Неделями над болотами стоял этот жуткий, судорожный, предсмертный икающий лай. Люди гибли от голода и спазмов. Суеверный народ до сих пор верит, будто это сам лес стонет и икает под проклятием святого Мики.
— А вепрь? — едва слышно спросила Окана.
— А вепрь — это продолжение страшной сказки, — жёстко усмехнулся я. — Что будет, если оставить в чаще сотни привязанных, беззащитных тел? Лесные кабаны — твари умные и прожорливые. Они быстро поняли, что в Сайве их ждёт лёгкая добыча. За годы они откормились на человечине, изменились от яда спорыньи, который был в телах несчастных, облысели, выросли с доброго быка и совершенно потеряли страх перед людьми. Голый вепрь Ы — это не мифический демон. Это кабан‑людоед, Окана. И он там не один. Там целые стаи свирепых, голодных тварей, которые привыкли, что человек — это еда.
— Выходит, лес икает, потому что помнит крики умирающих. А лысый вепрь — наказание, посланное святым Микой за жестокость… — Окана чуть склонила голову, будто примеряла эту мысль, как новое платье: и нравится, и колется.
Я хмыкнул, отломил ещё кусок чёрного хлеба, но не стал есть — просто покрутил в пальцах, глядя на тёмную корку.
— Милая моя, искать логику — правильно. Но не стоит хвататься за самое простое объяснение. Этому научил меня человек, который и рассказал про спорынью.
- Когда-то я считал его святым. Теперь я знаю, то был служитель Пэха.
Окана нахмурилась, будто пыталась вспомнить, о ком я говорю. Я взял её за руку.
— Служитель Пэха... — повторил я, и пальцы мои сжались на запястье Оканы чуть крепче. — Он представился доктором Локом. Он пришел к нам весной, когда зимние припасы подошли к концу, и у крестьян не осталось ничего, кроме прошлогодней, почерневшей от сырости ржи. Тогда и начались эти «нищенские корчи»…
Я отпустил ее руку и горько усмехнулся, глядя в окно, туда, где за черепичными крышами Арканара угадывались контуры далеких лесов.
— Мне было девять. Мать умерла за два года до этого — просто сгорела от горячки, потому что в нашей глуши не было ни единого знахаря. Отец с утра до ночи пропадал на баронской лесопилке, зарабатывая на пригорсть муки. Я был предоставлен сам себе и всюду таскался за этим странным доктором. Я считал его святым. Он был добр, он кормил меня какими-то сладкими плитками из серебряной обертки, учил читать по странным, невероятно чистым книгам, а потом даже подарил мне парочку... Только повзрослев, я понял, насколько дорогим был этот подарок. Лок считал меня умным мальчиком. Он часами объяснял мне, что хлеб отравлен, показывал эти черные рожки, просил собирать крестьян на деревенских площадях… умолял людей остановиться. И что в итоге?
Окана сидела неподвижно, боясь спугнуть мою редкую откровенность.
— А в итоге — ничего, — мой голос упал до шепота. — Как может голодный крестьянин не есть хлеб, Окана? Когда у него за спиной семеро пухнущих от голода детей, а в чугунке пусто? Они слушали его лекции, кивали своими немытыми головами, а потом шли домой и пекли лепешки из той же самой ядовитой муки. И умирали. Корчились, лаяли и умирали десятками. Этот наш доктор Лок... он был дураком, Окана. Великим, ученым дураком. Он пытался вразумить раба, вместо того чтобы приказать ему.
Я резко повернулся к ней, опершись ладонями о край стола.
— Если бы этот странник не тратил время на площади, а пробился на прием к королю или графу Камалу... Если бы он рассказал правителю то, что смог понять девятилетний мальчишка... Королевский указ, сотня стражников и оцепленные амбары спасли бы Супронь! Да, люди бы голодали. Возможно, многие умерли бы от недоедания. Но от спорыньи умерло втрое больше, и умирали они чудовищно! Вот тогда, глядя на корчащихся соседей, я понял главное: с простолюдинами глупо говорить. Если хочешь спасти стадо — нужно говорить с пастухом. А отравленную пищу у них надо отнимать силой. Жестко. Выбивая зубы, если потребуется. Но отнимать!
Окана вскочила со стула, и обняла меня, баюкая мою лысину на своей упругой груди.
- Ах, мой милый Рэба! Я вспомнила! Тогда ты выкупил на рабском рынке и привёз к обедневшим донам Истам. Ты вручил им мешок серебра и сказал, что я внебрачная дочка их сына, который недавно погиб на дуэли. Я рыжая, а они чернявые. Они знали, что я чужая, но старикам была нужна внучка и серебро… О! Тогда у тебя были волосы, ты казался мне таким большим и сильным. И сейчас я вспомнила. Старый Дарнок называл тебя спасителем Арканара. Он всё время говорил про отравленное ируканское зерно. То тоже была спорынья?
Окана смотрела на меня восторженно, как не смотрела с детства.
— Да, — я хмыкнул. — Спорынья забрала многих моих близких, но благодаря ей я стал тем, кем стал. Я был писарем при дворе. Если умеешь читать и писать, то голодать не будешь. Переписывая купчие и накладные, я заметил, что двор закупил зерно за треть от цены… В Ирукане тогда стояло засушливое лето, а к осени зарядили такие ливни, что колосья почернели прямо на корню. Тамошние герцоги поспешили сбыть отравленный урожай соседям, пока слухи о «нищенских корчах» не перешагнули границы. Наш двор радовался дешевизне, как стая голодных чаек. Никто не смотрел на мешки, никто не вникал в накладные. Только я, нищий писарь, сидел при свече и понимал, что к портам Арканара плывет сама смерть. Я не стал юродствовать на площадях, как доктор Лок. Я пошел к королю.
Я задумался… и решил быть честным.
- Ах, знала бы ты, моя милая Окана, как тряслись мои поджилки. Аудиенции надо было ждать несколько дней, но у меня их не было. Поэтому я ворвался без спроса, оттолкнув от дверей отца дона Пампы. «Измена!» кричал я. «Хлеб отравлен!». Клянусь, если бы не эти крики, мне бы срубили голову прямо перед троном. Благородные доны смотрели на меня с ненавистью, а король, Пиц Пятый, дед нынешнего, решил выслушать. Доны смеялись, говоря что простолюдины и так мрут как мухи, а отравленный хлеб не страшен ни им, ни королю. Но король был умнее. За моими словами он увидел возможный бунт. И назначил меня инспектором порта, приказав набирать людей по своему усмотрению. Я отвечал ему, что если мы очистим портовые склады от заразы, это не очистит корабли контрабандистов и надо проверять рынки и ярмарки. «Действуй» сказал мне король. И стал тем, кто отбирает у людей дешевый отравленный хлеб. А потом, через год, на рынке я купил тебя отвел к твоим приемным дедушке и бабушке.
- Ты стал спасителем Арканара. Так говорил дедушка Данрок, чью фамилию носит твоя верная глупая Окана. Которая видит, что сейчас тебя что-то гложет, и очень-очень хочет тебе помочь. Скажи, есть ли имя у твоей проблемы?
Окана отстранилась. Её тёплые ладони соскользнули с моих плеч, а в глазах, только что блестевших от детского восторга, промелькнуло замешательство. Она сделала шаг назад, поправляя сползающую простыню, и на мгновение уставилась на пальцы своих босых ног.
Я не спускал с неё глаз. Я видел, как она поджала губы. Едва заметное движение, которое выдавало её, когда она пыталась лихорадочно сообразить, какая из её маленьких тайн сейчас находится под угрозой.
— Дон Румата? — переспросила она, и в её голосе слишком явно прозвучала напускная лёгкость. — Этот столичный забияка? Глупый фат, который только и умеет, что махать мечом на дуэлях, скупать у старьёвщиков гнилые свитки да бренчать на своей гитаре? Чем он мог досадить тебе, Рэба? Он ведь... он просто безобидный дурак, сорящий отцовским наследством.
Я молча взял со стола ломоть чёрного хлеба, который отложил минуту назад, и с силой сжал его в кулаке. Сухая ржаная корка с хрустом поддалась, крошки посыпались на лакированное дерево стола, прямо на рапорт Будаха.
— Наследством, говоришь? — тихо, почти ласкающе произнес я. — За шесть лет в Арканаре этот «фат» потратил столько золота, сколько не снилось всей нашей казне. Но Гаук переплавил его монету. Золото такой чистоты не чеканят ни в Соане, ни в Ирукане, ни в Метрополии, Окана. А Будах проверил приходские книги. Настоящий Румата Эсторский умер от лихорадки одиннадцать лет назад и гниет в фамильном склепе.
Окана замерла. Она даже забыла придержать простыню, и та снова скользнула по её гладкому плечу, но она этого не заметила.
— Этот человек — не Эсторский, — продолжал я, чеканя каждое слово. — Он пришел из ниоткуда. С фальшивым именем и бездонным мешком монет. И знаешь, что он делает прямо сейчас, пока ты пьешь заморские вина? Он вычерпывает из моего города лекарей. Девятнадцать человек за полгода, Окана. А сегодня ночью пропала Лика. Та самая травница, что лечила Нижний город…
Я шагнул к ней, сокращая расстояние. Окана не попятилась, но я видел, как бешено забилась жилка на её шее.
— Сорок лет назад один такой «святой странник» Лок читал лекции на площадях, оставляя тысячи умирать в муках. Этот новый служитель Пэха действует тоньше. Он забирает тех, кто умеет думать, лечить и писать, бросая Арканар на произвол судьбы перед грядущим мором. А мор приходит тогда, когда некому о нём рассказать. Он связывается в порту с Аратой Горбатым и платит ему тем же чистым золотом. Зачем шпиону лекари и профессиональный мятежник, Окана? Зачем он каждую неделю носит мешки в Икающий лес, который сорок лет назад Камал завалил трупами бесноватых, и где теперь плодятся кабаны-людоеды?
Я протянул руку, поймал её за подбородок и слегка приподнял её лицо, заставляя смотреть мне в глаза. Пальцы мои были испачканы в черных ржаных крошках.
— Ты ведь любишь его слушать, правда? Ты сидишь у его ног, когда он поет свои столичные баллады. Скажи мне, моя маленькая, умная Окана... О чем на самом деле говорит этот покойник, когда вино бьет ему в голову? Кого он прячет в Икающем лесу? И почему ты так побледнела, едва я произнес его имя?
Окана не отшатнулась. Напротив, её пальцы крепко сжались на моих запястьях, а испуг в глазах сменился той самой острой, хищной сосредоточенностью, за которую я когда-то и разглядел в уличной девчонке родную душу. Она знала, что на этой шахматной доске мы играем на одной стороне. И если я защищал Арканар силой, то она была моим самым тонким и преданным клинком.
— Рэба, послушай меня, — быстро, почти бездыханно зашептала она, прижимаясь ближе. — Я побледнела не от страха перед твоим Руматой. Я поняла, почему Цупик сегодня утром так нагло улыбался в приёмной! Пазл сходится, милый. Они зашли с тыла. Румата действует не один, у него высокопоставленный сообщник прямо в твоем ведомстве.
Я разжал кулак. Крошки чёрного хлеба посыпались на рапорт, но мне уже было не до них. Я замер, превратившись в слух.
— Двое суток назад Румата дрался на дуэли за трактиром «Серый Бык», — Окана заглянула мне прямо в глаза, и её голос звенел от возбуждения. — Дрался с полковником Тарном. Тем самым, что предан тебе как пёс и возглавляет охрану короля. Румата не убил его, ты же знаешь его дурацкие привычки. Но он чисто, до самого локтя, отрубил Тарну правую руку. Полковник истекает кровью в госпитале, он больше не боец. А на его место метят человека, которого Румата купил сегодня.
Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная злость.
— Да! То есть не он. — Окана согласно кивнула, её рыжие волосы взметнулись. — Рипат был первым, кого Румата взял на содержание. И этот мелкий лавочник в офицерском плаще отработал свое золото до последнего гроша. Через него лже-Эсторский вышел на самого крупного зверя. На Цупика! Капитан дворцовой охраны слишком хитёр и умён, чтобы самому светиться в обществе Руматы. Но Рипат носил от имперца мешки с чистым соанским золотом прямо к нему. Цупик куплен с потрохами, Рэба! Румата расчистил для него место своими руками, убрав Тарна. Если Цупик станет полковником и возьмёт под контроль штурмовиков, твои «серые псы» в один день повернутся против тебя. Они готовят переворот в столице, пока ты ждёшь их в Икающем лесу на королевской охоте!
Холодная, расчётливая ярость затопила грудь. Вот, значит, как. Пока я спасаю грамотеев от похищений и выстраиваю карантинные кордоны у амбаров, мой собственный лейтенант Рипат водит дружбу с лже-дворянином, а Цупик продаёт Арканар за иноземное золото, умудряясь оставаться в тени.
Логика Руматы наконец-то стала ясна. Он подбирается к королю.
Я медленно повернулся к столу, взял перо и придвинул к себе чистый пергамент. Страх исчез. Когда заговор обретает плоть, имена и мотивы, с ним можно бороться.
— Умница моя, — тихо сказал я Окане, даже не пытаясь скрыть гордость в голосе. — Ты только что спасла мне жизнь.
