Когда небо над Северным полюсом раскололось и в рваной ране атмосферы проступили контуры чужих, пугающе близких океанов, я понял: Рой был прав. Моя слепая вера в безупречность предыдущих тестов стоила жизни целой планете. Теперь, когда гравитация сходила с ума, а земля уходила из-под ног, у меня оставались считанные секунды, чтобы осознать, в какой именно момент мы свернули в ад.
Мы с братом с детства были одержимы тайнами мироздания. Наша вселенная устроена не так, как учат в школах. Нет бесконечного космоса с галактиками. Есть только Земля — центр всего — и хрустальные сферы с приклеенными звёздами, которые вращаются вокруг нас. Это знали древние, забыли мы, а потом заново открыли, когда пробили первый портал.
Но самое страшное открытие ждало в архивах: таких вселенных — сто двадцать восемь. Каждая — пузырь в бескрайнем море «пустоты». И у каждого пузыря есть Хозяин. Нашего зовут Вульф. О нём слагали гимны тысячу лет назад, а теперь его имя знают только школьники на уроках истории религий, и то — в шутку. «Миф для наивных», — говорят учёные. Я тоже так думал.
Настоящий прорыв случился, когда наша лаборатория получила грант на изучение «пустоты» — загадочной черной субстанции, которая спонтанно возникала в пространстве, порождала гравитационные аномалии и бесследно исчезала. Мы назвали её «пустота», но это море. Море, в котором плавают наши миры-пузыри. А вещество, которое мы научились искривлять, — лишь вода, забрызгавшая стенки пузыря изнутри. В старых книгах писали: «Вульф дышит пустотой, и его выдох — гравитация». Мы смеялись над поэзией предков. Как глупо.
Рой, обладавший феноменальным даром убеждения, взял на себя команду, финансирование и безопасность. Я бесконечно уважал его за то, как ловко он ограждал меня от бумажной рутины, позволив превратить кучку ученых в сплоченную семью, где даже Рождество праздновали у терминалов. Я же координировал исследования, отвечая за стабилизацию субстанции. Мы идеально дополняли друг друга.
Успех пришел слишком быстро. Мы научились искривлять пространство направленным потоком частиц. Запах колоссальных перспектив привлек военных: проект мгновенно засекретили, выделили миллиардный бюджет и перенесли комплекс на полярный полигон. Когда я впервые открыл крошечный портал размером с яблоко, и всё прошло идеально, меня охватила опасная эйфория. Генералы требовали масштаба, а мне безумно хотелось большего — вписать наши с братом имена в историю, построив первые стабильные пространственные ворота.
— Оливер, остановись, — Рой влетел в лабораторию за день до пуска и швырнул на мой стол папку. — Мы не знаем истинной природы этой ткани! Посмотри на расчёты аномальных колебаний. Это не случайные всплески. Это ритм. Кто-то внутри пустоты отвечает нам на каждом тесте.
— Ты про Вульфа? — усмехнулся я, не поднимая глаз. — Брось, брат. Легенды для крестьян.
— А если нет? — Рой вдруг сел напротив, усталый, с красными глазами. — Я читал древние тексты. Вульф — не добрый пастырь. Он — страж границы. Мы стучимся в забор, а он… он может впустить нас. Но ценой.
— Ценой чего? — я наконец взглянул на него.
— Не знаю. Поэтому я не откалибровал растворитель пустоты до конца. Нам нужно ещё десять мелких тестов.
— У нас нет десяти дней. Кураторы сворачивают проект завтра. Если мы не покажем масштабный прорыв — всё. Ты хочешь, чтобы наши имена забыли?
Рой молчал. А я думал о своём: о гранитных плитах с именами учёных, о строках в учебниках. Рой всегда был тенью. Может, его это устраивало. Меня — нет.
— Оливер, прошу. Растворитель, который я собираю для аварийного сброса, ещё не откалиброван. Риск цепной реакции слишком велик.
— Мы на пороге величайшего открытия в истории, Рой, — мягко, но упрямо ответил я, даже не взглянув на графики. Гордость за прошлые успехи затмила мой разум. — Пятиметровая рама готова, топливо залито. Кураторы из министерства не дадут нам ещё месяц на калибровку. Твой растворитель — прекрасная подстраховка, но завтра всё пройдёт так же гладко, как и с первыми тестами. Доверься мне.
Настал день пуска. Генераторы взвыли, заполняя огромный зал оглушительным гулом, воздух наэлектризовался так, что волоски на руках встали дыбом. По стальной раме побежали сухие трески мощных разрядов. А затем вспыхнул свет. Белый, невыносимо яркий.
Когда зрение вернулось ко мне, я оцепенел. Сквозь пятиметровое титановое кольцо я увидел… нашу Землю. Но не ту, что под ногами. Другую. Точно такую же, но сдвинутую, искажённую, как отражение в кривом зеркале. Мы пробили брешь не в космос — мы проломили стену между двумя пузырями вселенной. И теперь два центра мироздания, две Земли, начали притягиваться, чтобы слиться в одну.
Раздался скрежет, которого не может издать ни один металл. Рама портала треснула, но разлом не закрылся. Он рос, пожирая стены лаборатории, и сквозь него хлынула не наша атмосфера — с чужим запахом, с другими облаками. Я увидел, как на том берегу рушатся здания, похожие на наши, но пустые. А затем небо над головой раскололось, и в трещине показался тот самый двойник Земли — не падающий, а вдавливающийся в нашу реальность, как два мыльных пузыря, слипающихся в один.
Физика этого мира сломалась окончательно. Защитный купол лопнул, и гравитация перестала быть предсказуемой. Мы не тонули в океане — океан сам перетекал из одного мира в другой, смешивая воды, создавая невозможные торнадо из двух атмосфер.
Сквозь грохот разрываемой ткани мироздания я услышал, как кричит и плачет хрупкий лаборант у стены — тот самый парень, Марк, который ещё утром угощал всех домашним печеньем. Сейчас он сидел на корточках, намертво вцепившись в вырванный с корнем монитор, словно этот кусок пластика мог спасти его от падающего неба.
Рой бросился к аварийному пульту. Его пальцы скользили по расплавленному железу, а губы шевелились в молитве — древней, забытой, обращённой к Вульфу. «Растворитель… если успею… стабилизирует разлом…» — долетели обрывки. Он нажал последнюю кнопку за секунду до того, как тьма поглотила нас.
Гравитация отключилась. Нас оторвало от пола, затягивая в колоссальный водоворот между сталкивающимися мирами. Бежать было некуда. Свет окончательно погас, и я провалился в оглушительную, абсолютную тишину.
Теперь я здесь. Время потеряло всякий смысл — прошли дни, недели или столетия? Сначала я сходил с ума от ужаса и вины перед братом и всем человечеством: кричал, плакал, пытался плыть в этой вязкой темноте. Ничего. Только полное, удушающее бессилие.
Здесь нет времени, но я существую. Моё тело — теперь просто чёрный силуэт, без глаз, без рта, без кожи. Только очертания человека, вырезанные из той самой пустоты, которую мы пытались покорить.
Но я вижу. Вижу этот межмировой океан — пустоту, которая тянется бесконечно, а где-то далеко, как другие пузыри, мерцают оставшиеся 127 миров. Наш схлопнулся. Или нет? Я не знаю. Рой успел запустить растворитель — быть может, он стабилизировал разлом. Но тогда я должен был остаться в своём мире, а не здесь…
Значит, не успел. Значит, все мертвы. И это моя вина.
Я думал, что наша вселенная — единственная, но мы столкнули лбами две реальности. Сколько их ещё там, за пределами этой ледяной тьмы? Всей правды мне, бесплотному духу, уже никогда не узнать.
И вдруг — спустя целую вечность абсолютного одиночества — глубоко в пустоте появляется слабый, едва различимый огонёк.
Он не похож на остаточное свечение наших приборов или искру аннигиляции. Этот свет дышит. Пульсирует мягко, уверенно и… осмысленно. Я всматриваюсь и понимаю: он не случайность. Он приближается. Нет, не ко мне — он тянет меня к себе, как рыбку на леске. Пустота вокруг сжимается, подталкивая в спину, мягко, но настойчиво.
— Вульф? — шепчу я, хотя губ больше нет. — Или кто-то из других 128?
Тишина. Но я чувствую ответ: «Ты забыл моё имя. Ты назвал пустоту веществом. Я пришёл напомнить. И сделать предложение».
Это не галлюцинация умирающего разума. Это происходит наяву.
Я делаю шаг вперёд. У меня нет выбора. Но, может быть, это и есть мой последний шанс — не на спасение, а на искупление.