«Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи! До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация, если она даже не смогла предотвратить эти потоки крови.» — Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен» (1929)

«Как же прекрасна эта страна, она достойна, чтобы за нее проливали кровь и умирали. Этого колдовского чувства я прежде в жизни не испытывал. В голове рождались добрые и серьезные мысли, и впервые у меня забрезжила догадка, что эта война не просто великое приключение.» — Эрнст Юнгер, «В стальных грозах» (1920)

Читать Ремарка и Юнгера одного за другим — занятие очень интересное. Два немецких писателя, почти ровесники, оба прошли через мясорубку Первой мировой, но вынесли из нее настолько разный, даже полярный опыт, что начинаешь сомневаться: точно ли они описывают одну войну? Один стал голосом «потерянного поколения», а другой — певцом «стальных гроз». Их антагонизм перерос в личную неприязнь: Ремарк презирал Юнгера за «сухой солдафонский стиль», а тот в ответ называл его «пустым и бесталанным». Ремарк, призванный в ноябре 1916-го, попал на Западный фронт лишь в июне 1917-го и уже через полтора месяца, 31 июля, был тяжело ранен осколками в ногу, руку и шею. Всего шесть недель на передовой — и остаток войны в госпиталях. Он увидел ровно столько, чтобы навсегда возненавидеть войну, но не успел стать ее частью. Юнгер, напротив, ушел добровольцем в декабре 1914-го и провел в окопах все четыре года, поднимаясь от рядового до лейтенанта, командуя взводом и ротой. Он был ранен 14 раз, включая тяжелые ранения в грудь и голову, и получил высшую награду Пруссии — орден «Pour le Mérite». Для него война стала не эпизодом, а судьбой.

Прочтите самое начало «На Западном фронте без перемен». Герои Ремарка, вчерашние школьники, с самого начала обречены. Война для них не подвиг, а бесконечная грязь, боль и бессмыслица. Он обнажает суть: «Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его». Его кульминация — не атака, а госпиталь. Глядя на изувеченные тела, герой приходит к выводу: «Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи! До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация...». Даже если он выживет, он уже мертв духовно: «Мы беспомощны, как покинутые дети и многоопытны, как старики; мы стали черствыми, жалкими и поверхностными, — мне кажется, что нам уже не возродиться». Ремарк показывает войну как ужасную случайность, где враг — лишь такой же несчастный мальчишка, которого можно было бы обнять, если бы не «чей-то приказ превратил эти безмолвные фигуры в наших врагов; другой приказ мог бы превратить их в наших друзей».

Теперь откройте «В стальных грозах» Юнгера. Вы не узнаете эту войну. Да, автор тоже видит смерть и хаос, но для него это высшее испытание, алхимическая лаборатория духа. Когда его отряд оказывается почти окруженным, он описывает свое состояние так: «В это ужасное мгновение я ощутил, что жизненная сила снова, как искра, вспыхнула во мне». Война для Юнгера — игра на выживание, где даже лицом к лицу со смертью он испытывает странный восторг: «Тяжело ударившись о дно окопа, я отчетливо осознал, что это действительно конец. Однако странным образом это мгновение относится к немногим, о которых я могу сказать, что оно было истинно счастливым». Здесь нет тоски Ремарка, есть холодная, почти эстетская радость воина, преодолевшего свой страх. Юнгера вдохновляет даже не победа, а сам процесс: «Время от времени при вспышке осветительной ракеты я видел, как сверкал ряд касок и ружей, и меня наполняло чувство гордости, что я командую горсткой людей, которых можно уничтожить, но нельзя победить. В такие мгновения человеческий дух торжествует над властительнейшими проявлениями материального мира, и немощное тело, закаленное волей, готово противоборствовать самым страшным грозам».

В этом и заключается магия чтения этих двух книг. Тот, кто видел войну всего полтора месяца, вынес ей беспощадный приговор. Тот, кто прожил в ней четыре года, назвал ее школой духа. Ремарк видит в войне абсолютное зло и приговор человечеству. Юнгер видит в ней абсолютную правду жизни, где раскрывается подлинная природа человека. Прочитанные вместе, «На Западном фронте без перемен» и «В стальных грозах» перестают быть просто книгами о прошлом. Они начинают спорить друг с другом. А чья точка зрения ближе, решать уже читателю.

Ставя плюс, вы помогаете другим людям увидеть этот пост. А я буду рад видеть вас среди подписчиков моего профиля и сообщества «Взаимосвязи».

Глава VI. Внешняя политика и война
...С личностью начальника австрийского генерального штаба связана на пороге 1914 года идея превентивной войны, т. е. предупредительной войны. Такая война начинается государством, которое не хочет упустить выгод своей боевой готовности против другого государства и, учитывая возможность с ним войны в будущем, искусственно вызывает ее в данный момент. «Превентивная война характеризуется, таким образом, положением политической обороны и стратегического наступления»,—говорит в своей «Стратегии» А. Свечин.

...Что с точки зрения военной превентивная война имеет безусловные выгоды внезапности и расчета сил, это не подлежит сомнению, и такая война может быть признана желательной.
Если же превентивную войну рассматривать с точки зрения «справедливости» войны, то все буржуазные политики считали, да и ныне полагают такую войну нападательной, т. е. войной, направленной против человечества, а потому безнравственной, достойной всякого осуждения.
Конрада, конечно, такими сказками запугать было нельзя, и он, исходя из целесообразности войны и опираясь на авторитет Фридриха Великого, доказывал не только необходимость, но и пользу такой войны. Его отнюдь не страшила ответственность за превентивную войну. Однако, он не понимал, что двинуть ныне массы па такую войну куда труднее, чем во времена Фридриха Великого, уже по одному тому, что во времена прусского короля вопрос шел о войне армий, а не государств в целом.
Для нас интересен вопрос, может ли быть оправдана, вообще, превентивная война с точки зрения исторического прогресса. Здесь мы должны дать определенный ответ, что если такая война будет прогрессивной, революционной, то она будет и справедливой, «оборонительной», несмотря на то, что зачинщиком ее будет сторона, вызвавшая войну.
Не сомневаемся, что в этом вопросе мы можем встретить возражение в виде указания на наше стремление нести «революцию на штыках». Мы далеки от этого, ибо революцию делают прежде всего сами массы, но она завершается ничем иным как оружием. Поэтому всегда наступит такой момент, когда революционным массам или отсталым и угнетенным государствам придется схватиться за оружие в борьбе с капитализмом. Что в такой борьбе может быть придется вступить и в превентивною войну, — .этого пояснять не приходится. «Оборонительный» характер войны не определяется установлением, кто первый вызвал войну.
...Если же мы обратимся к результатам мировой войны, то ныне известно, чем кончились «оборонительные» войны Франции, Англии, Италии. Меньше всех получила в территориальном отношении Америка, но ведь завоевание, по словам Меринга «не всегда может проявиться в форме присоединения земель».
Всем известны те позиции, кои ныне завоевал в экономике мира капитал Америки. Они подороже территориальных захватов. Если же конкретно учесть империалистический характер нынешней полосы развития, то можно с определенностью сказать, что современная война обязательно будет сопровождаться завоеваниями в области территориальной, или экономической, или же политической, ибо «победившее войско никогда не отказывается от завоеваний». Это лежит в существе войны и исчезнет лишь вместе с ней.

...Как известно, война с ее ужасами была подвергнута особой нормировке в международном масштабе и получила отражение в известных международных правовых нормах.
Не мало «мудрых» голов сидело за составлением этих норм... и именно для того, чтобы с началом мировой войны они оказались недействительны. Правда, негодование, благородное негодование, против нарушителей этих норм было велико, грозили судом... и даже судили второстепенных персонажей. Более же ответственные за ведение войны лица смотрели на это несколько иначе. Мы слышали, как русский министр иностранных дел Сазонов еще до войны говорил, что «всякая правовая норма действительна лишь в мирное время». Бывший же военный министр Германии, а впоследствии начальник штаба верховного главнокомандующего Фалькенгайн в своей книге «Верховное командование», вышедшей после войны, пишет, что «выше всех норм международного права стоит обязанность самосохранения». Людендорф фиксирует, что «новые основы ведения войны создают и новые международные нормы».
Одним словом, международные нормы о войне, пытавшиеся ввести ее в рамки законности, оказались мертвыми, а труды многих юристов — напрасными. Один из таких поборников мира, известный пацифист Нитти, вынужден после мировой войны признать, что «война вообще нарушает все устои традиции и морали». «Самым важным для войны — является победа. Уважение к некоторым традиционным правилам международного поведения является скорее взаимным страхованием враждующих сторон, чем остатком рыцарства... Необходимость в войне принимает вид законности».

...С окончанием мировой войны идея борьбы за мир снова ожила и усиленно культивируется крупными европейскими государствами в виде образования всем известной Лиги наций. Нужно сказать, что Лига Наций сделала несколько шагов вперед против Гааги, являясь фактически представителем диктатуры Англии и Франции на континенте Европы. Мы не будем здесь подробно вдаваться в разбор истинной физиономии этого капиталистического учреждения, над входом которого начертан «мир», а в самом существе лежит залог «войны» и «насилия» капиталистически-сильных государств. Роль Лиги наций в умиротворении Европы и попытках ее разоружения отлично всем известна. Можно с уверенностью сказать, что в целесообразность ее существования не верят прежде всего сами созидатели, продолжая настаивать не на добровольном, а на принудительном разоружении побежденных стран.