Есть в истории литературы сюжеты, которые звучат почти как параллельные вселенные и при этом пугающе похожи. Возьмём два имени из разных эпох: Александр Дюма‑отец и Александр Солженицын. Один — мастер авантюрного романа, другой — голос исторической правды. А реакция власти на них — будто по одному сценарию.
Роялисты в XIX веке видели в романах Дюма прямую угрозу монархии. Их возмущало, как он показывал повседневную жизнь августейших особ: интриги, слабости, человеческие страсти. Для них это была не художественная условность, а откровенная дискредитация самого института власти. В глазах публики, мол, короли и герцоги теряли ореол величия и становились просто людьми — а это уже казалось опасным.
Спустя почти полтора века похожая история повторилась с Солженицыным. Коммунисты и сторонники советской власти воспринимали его тексты как удар по авторитету государства. «Архипелаг ГУЛАГ» и другие работы читались не как литература и не как документалистика, а как сознательная атака на строй. Кампания травли была масштабной, системной и, по сути, тоже строилась на страхе: правда, рассказанная убедительно, могла подорвать доверие к системе.
И в случае с Дюма, и в случае с Солженицыным критики сходились в одном: они видели в текстах не просто художественное исследование прошлого, а намеренную работу против авторитета власти — монархической или советской. Причём сами писатели вовсе не ставили себе целью «свергнуть режим». Дюма искал захватывающий сюжет и ярких персонажей, а Солженицын — правду о пережитом и осмысление трагедии. Но именно из‑за силы их таланта и эмоциональной заряженности текстов оппоненты считывали в них именно такой, политически разрушительный подтекст.
По сути, и критика Дюма, и кампания против Солженицына были отчасти защитной реакцией: общество (или его влиятельная часть) стремилось оградить авторитет власти от размывания, которое, как казалось, несли такие тексты.
Интересно, что со временем политический накал спадает, а литература остаётся. Сегодня мы смотрим на нападки роялистов на Дюма почти как на исторический курьёз. И, очевидно, что спустя десятилетия кампания травли Солженицына будет восприниматься так же — как реакция на неудобную правду, сказанную слишком убедительно.

Этажи.

— Поздравляю, у вас мальчик. — Уголки глаз акушера-гинеколога приподнялись. Под плотной маской молодой отец не видел его губ, но знал: врач улыбается.

Акушерка перевернула новорождённого, прочистила нос и рот. Родильная заполнилась криком нового члена общества — так родители поняли, что выполнили половину возложенных на них обязанностей.

— Привет. Тебя ждёт великое будущее, наш первенец. — С теплотой, окутывавшей сердце, отец первый и последний раз взял ребёнка на руки. Крепко и нежно прижал его к себе, отдал врачам и, поцеловав потный лоб супруги, покинул палату.

Как ему ни хотелось, он не мог остаться дольше. Каждому отцу в корпорации «МИР» давалось не больше четырёх часов освобождения от рабочих обязанностей при рождении живого малыша. За задержку после родов или за мертворождённого ребёнка корпорация штрафовала обоих работающих супругов.

На пороге роддома отец обернулся, попытался найти окно палаты, увидеть жену. Не нашёл. Облегчённо выдохнул, посмотрел на часы и поспешил на работу.

Рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался в десять вечера. На обед давалось тридцать минут. Остальное время работник мог провести с пользой для себя.

Отец, взваливший на себя подъём семьи, стал выполнять полуторную норму плана. В его мире образование, а после и успешная работа были единственным путём для сына. Смены растянулись с шести утра до одиннадцати вечера, и всё чаще отец оставался ночевать на рабочем месте. Так продолжалось двадцать пять лет — без выходных, отпусков и больничных. Что бы ни случилось, он каждый день вставал, умывался и приступал к работе. Единственное, что придавало ему силы, — звонки жене в конце каждого месяца, вместе с переводом почти всех заработанных денег.

Сыну исполнилось полгода. Он ещё не представлял тягот взрослой жизни, только вступал на дорогу к будущему и, подражая матери, произнёс первое слово:

— Ма-ма.

Мать, одурманенная радостью, бросилась обзванивать все детские развивающие комплексы, принадлежавшие «МИРу».

Несмотря на скромные доходы, она ужала себя в еде, одежде и жизни — и смогла оплатить первый полугодовой взнос за самое презентабельное, элитное — можно сказать, лучшее — образовательное учреждение для детей.

С тех пор дни ребёнка пошли по монотонно повторяющемуся циклу. Обучение длилось до десяти часов в день. Его заставляли складывать фигурки по цветам и формам, выбирать неподходящие. Воспитатели менялись дважды в день и разговаривали на разных, непонятных языках — не тех, что он слышал дома. Со временем к фигуркам добавились палочки: складывать, вычитать. Постепенно, впитывая информацию, ребёнок начал писать. Первое время пальцы не слушались, но ежедневная практика отточила начальные навыки. На третий год обучения, когда буквы алфавита отскакивали от молочных зубов, началось чтение.

— П-ра-во, — произносил ребёнок по слогам, ведя пальцем по строчке, — ра-бот-ни-ка всег-да при-но-сить полю-зу.

Воздух рассёкся, и розга яростно, с жжением, облизнула кожу спины.

— ПоЛЬзу! — поправила воспитатель.

Не проронив ни слова, с мокрыми глазами ребёнок продолжил читать устав компании «МИР».

К первому классу школы он больше не читал строки устава — каждое слово и запятая отпечатались в памяти и зачитывались наизусть. Он научился говорить на разных языках, много слов ещё не понимал, но уже мог выкрикивать лозунги компании. Руки послушно вырисовывали символы на бумаге, а ум быстро складывал, вычитал и умножал до десяти.

Чего ребёнок не сделал за шесть лет — так это ни разу не вышел на простую прогулку, не имел игрушки, не ел ничего, кроме варёного риса с курицей да горсти овощей. Вся его жизнь крутилась вокруг обучения — его и всех окружающих детей. Никто не видел смысла в бесполезной трате времени. Единственное чувство, поощряемое окружающим миром, — желание быть лучшим. Самым лучшим.

В знаменательный осенний день ребёнок впервые сменил статус, став школьником.

Школа нарастила темпы, заваливая его знаниями и заданиями. Каждый день, возвращаясь домой в шесть вечера, он садился за уроки, повторял изученное, разбирал сложные моменты, перечитывал лекции и ложился спать не раньше первого часа ночи.

Вместе с повышением в рейтинговой таблице учеников его заслуги стали освещать в местной школьной газете. А призы за первые места — дополнительные часы обучения и рост рейтинга во всемирной таблице корпорации «МИР» — подпитывали желание становиться лучше. За первые три класса он успел поучаствовать в трёх олимпиадах по математике, стал представителем района и получил возможность бороться за звание лучшего ума города, а после — и целой корпорации.

За каждый законченный учебный год с наивысшим баллом среди одноклассников «МИР» уменьшал стоимость его обучения и одновременно предлагал за отдельную плату смежные дисциплины. За оставшиеся семь лет он освоил множество предметов: спорт, гуманитарные науки, области высшей математики. К концу обучения у него было три десятка наград и медалей за первенство.

— Мам, — обратился юноша, стоя на пороге университета, — я часто в старых словарях встречал слово «друг». Ты знаешь, что это?

— Конечно. — Женщина повернулась к сыну, поправила причёску, воротник рубашки, плечики пиджака. — Это люди, забирающие у нас самое ценное.

— Время?

— Именно. Воры времени. Не позволяй никому красть твоё сокровище, иначе весь пройденный путь потеряет всякий смысл. Посмотри туда.

Мать указала пальцем на небоскрёб, верхние этажи которого скрывались в облаках.

— Там сейчас твой отец трудится во славу семьи. Он смог добраться только до тридцатого этажа.

— В поздравительном письме «МИР» сообщил, что мои успехи уже расценивают на уровне пятидесятого.

— Закончишь институт — кто знает, что тебе предложат.

— Никому не позволю встать у меня на пути.

Поцеловав сына в щёку, женщина отправила его на учёбу. Отныне она вновь могла посвятить всю себя работе, ибо дальнейшее участие в жизни ребёнка не требовались. Ребёнок стал взрослым, и права на его жизнь перешли «МИРу».

- - -

— Значит так, — мужчина в чёрном костюме и чёрной сорочке раскрыл папку. — Вы закончили школу и институт с максимальным средним баллом — 99,99. Единственная оценка ниже 100 баллов — за тест по основам корпоративной гигиены, с результатом в 95. Вопрос, цитирую: «Вы обнаружили пятно на своём рабочем месте. Ваши действия: А — убрать; Б — сообщить в отдел контроля гигиены; В — самолично вызвать уборщика; Г — продолжить работу». Вы выбрали вариант «А». Верно?

— Да. Всё верно.

— Вы знаете, какой вариант верный?

— Нет. В методических пособиях есть несоответствие. Согласно уставу компании «МИР», работник должен быть максимально продуктивным, не отвлекаться на посторонние объекты и не терять внимания. Это соответствует ответам «А» и «Г». В то же время, если руководствоваться методическим пособием «Вопросы гигиены на рабочем месте», я должен сообщить в отдел санитарного контроля: уборка не входит в мои должностные обязанности и является нецелевым расходом рабочего времени.

— Жаль… — мужчина закрыл папку и протёр лоб пальцами. — Исходя из ваших почти прекрасных данных, мы направим вас на шестидесятый этаж.

— Спасибо. — Пожав руку, студент стал работником на достаточно высоком этаже.

«Что я сделал не так? Какой вариант был верный?»

- - -

— Прошу, господин работник, проходите. — Маленький услужливый мужчина открыл дверь крохотного офиса номер шестьсот три. В четырёх стенах, без окон, под одной лампочкой громоздились стол, принтер и два ящика. — Вас уже ознакомили с предстоящей работой?

— Нет. Согласно инструкции первичный инструктаж проходит после назначения отдельного офиса. — Работник с улыбкой зашёл в свой кабинет. Ниже пятидесятого этажа все работники «МИРа» сидели в открытых офисах, а тут — свой собственный.

— Тогда я начну. Раз в час на печать будет поступать документ. Ваша обязанность — сложить лист, не читая, — мужчина слегка повысил голос, — согласно инструкции. После уложить документ в конверт. Конверты в первом ящике. Заполненный и заклеенный конверт — во второй ящик. В конце рабочего дня придёт сотрудник и заберёт готовую продукцию. Более подробно про складывание и запечатывание указано в инструкции. Все необходимые инструменты — в углу стола.

Мужчина передал работнику тонкую книжицу и покинул кабинет.

Захлопнув дверь, работник расположился у стола и открыл инструкцию. Бегло прочитав пару страниц, он остановился на правилах складывания.

«Первый сгиб должен быть сделан с отступом от верхнего края листа в двенадцать сантиметров. Второй сгиб идёт по диагонали, соединяя углы…»

Он успел прочитать инструкцию два раза, когда принтер издал кряхтящий, гудящий звук и выплюнул первый лист. Работник вооружился линейкой, переложил документ на стол, отмерил нужную длину — и замер. Схватив инструкцию, работник открыл порядок складывания и, сверяя каждый миллиметр, приступил к работе.

- - -

— Поздравляю. За прошедшие десять лет вы высококачественно проявили свои навыки. — Работник вновь внимал словам мужчины в чёрном костюме. — Ни единого выходного, ни единого больничного. Лучший результат среди всего этажа.

Мужчина поднялся и пожал руку работнику.

— А теперь к главному: поступил указ о вашем повышении. Вас переводят на семидесятый этаж.

— Благодарю. Я рад выполнять свою работу и обещаю не подвести «МИР».

- - -

— Прошу, господин работник, проходите. — Всё тот же маленький услужливый мужчина открыл дверь на этот раз более просторного офиса номер семьдесят два. Помимо стола здесь располагался стул, вместо принтера стоял шредер, а вдоль стены — ящики с письмами. — Вас уже ознакомили с предстоящей работой?

— Нет, — только и смог выговорить работник, ошарашенный наличием представленного в распоряжение стула.

— Тогда я начну. В начале рабочего дня вам будут поступать ящики с запечатанными конвертами. Вам необходимо уничтожать документы. Измельчённую бумагу каждый час будет забирать сотрудник. С подробной инструкцией можете ознакомиться.

Мужчина передал ламинированный лист с порядком уничтожения документов и покинул кабинет.

Прочитав правила, работник уселся в кресло, взял запечатанный им вчера конверт и поместил его в шредер. Кабинет заполнился хрустом бумаги.

- - -

— Мы встречаемся с вами уже в третий раз, верно? — Мужчина в чёрном предложил работнику присесть.

— Всё верно. — С улыбкой, в ожидании очередного повышения, работник зашёл в кабинет.

— Сколько лет вы уже посвятили «МИРу»?

— В начале лета наступит четверть века.

— Да. — Мужчина раскрыл папку, пролистнул несколько страниц и отложил её в сторону. — Двадцать пять лет. Большой срок, согласны?

Работник кивнул.

— За этот срок всё может сильно измениться. Вот и у нас наступает новая эра. С завтрашнего дня все этажи с пятидесятого по восьмидесятый автоматизируются. Вы понимаете, что это значит?

— Н-нет. — Ладони работника нервно вспотели. Он ожидал повышения на десять этажей, а теперь получалось — сразу на двадцать.

— Скажу кратко. Вы уволены.

Глава 10. Советское государство и право в период тоталитаризма. Суть модернизации 30-х годов.
О советском тоталитаризме: комментарий из 2001 г.
...Когда утвердился Сталин - оставалось 10 лет до войны, и их Россия прожила, по выражению Д.И.Менделеева, "бытом военного времени". Как странно: в середине 90-х годов прошел ряд российско-германских конференций историков, посвященных предвоенным годам. И Германские историки почти все подчеркивали, что советскую историю 30-х и последующих (!) годов нельзя понять, если не учесть, что война изначально готовилась в Германии как война на уничтожение, на истребление советских славян. Германские историки говорят, а у нас об этом никто - ни слова.

Что такое "быт военного времени"? Это тоталитаризм, самопожертвование (и неизбежно невинные жертвы тоталитарной машины). И дело в том, что эти жертвы принимаются теми, кто воюет за страну, и ненавидятся теми, кто в этой стране есть "пятая колонна". Разве не так стоит вопрос? Так давайте честно определять свою позицию.

Вот, тотальная коллективизация - зачем? Чтобы решить срочную проблему хлеба, т.к. промышленность не поспела кормить город через товарообмен. Чтобы изымать средства из села для индустриализации. Чтобы механизировать поле и обеспечить заводы массой рабочих. Это проблемы, отложить которые было нельзя, не отказавшись от советского проекта в целом. Но ведь уже и отказаться от него было нельзя, даже если бы Сталин захотел - неужели этого кто-то не видит? Вызывать из Америки Керенского, чтобы он "демократически" готовился к войне с Германией? Искать среди сектантов нового Григория Распутина?

Наш тоталитаризм оказался слишком жесток, потому что лишних денег для смягчения шока не было. Коллективизация - самая трагическая глава советской истории. Формула "не все было плохо в СССР", которую одно время употребляли наши левые патриоты, предполагает, что уж это, уж коллективизация-то наверняка было плохо. Так пусть Бабурин скажет, как бы он в тот момент решал эту проблему, окажись он на месте Сталина. И скажет не об эксцессах и дефектах, а о принципиальном выборе.

Я не представляю, как можно, взвешивая историю не на фальшивых весах, не признать, что советский строй проявил небывалую силу и провел страну раненную, но полную жизни, через самые тяжелые периоды. Представьте, что мы входим в войну или послевоенную разруху не с ВКП(б), а с "Выбором России" во главе, не с Жуковым и Молотовым, а с Грачевым и Козыревым, не с солидарными карточками, а с либерализацией цен. Допустим, мы в 1990 г. этого еще не могли себе представить и вдоволь изгалялись над советским тоталитаризмом с его карточками - но сегодня-то мы повидали альтернативу воочию, причем даже без войны с сильным противником. Представьте, что это сегодня, при Немцове и Хакамаде, у нас уничтожили 2/3 жилищ - это ведь не два дома в Москве.

Сравните два сходных явления: эвакуацию миллионов жителей и половины промышленности в 1941 г. на земли "братских", по выражению В.Зорькина, народов - и нынешнее положение русских беженцев в РФ. Тогда я, ребенок, был уверен, что могу пешком пройти до Тихого океана и в каждом доме я буду родным - хоть в избе, хоть в юрте или яранге. Почему же сегодня, без войны, так жалко положение даже наших братьев по племени, русских, при всем гуманизме нового, недогматического и не тоталитарного мышления? Недоработка нового строя? Нет - его суть. Говорят: ах, нет закона о статусе беженца, в этом все дело. Чушь! Никакого закона о статусе "выковырянных" не было в 1941 году, а была советская власть и ее "убогие идеологические догмы".

Так скажите прямо, дорогие наши патриоты, что было бы лучше для России? Какова была реальная альтернатива? Стесняются, молчат. Ибо вот что пришлось бы ответить: лучше было бы отказаться от индустриализации, для которой не было средств. Лучше было бы не механизировать поле, а поддержать кулаков с дешевой батрацкой силой. Лучше было бы вновь начать гражданскую войну, расстреливая этих батраков в селе и безработных в городе. Лучше было бы сдаться Гитлеру и отдать Сибирь Японии. Разница в том, что демократическая антисоветская элита это фактически и заявляет, а патриотическая просто молчит.

Наши демократы и патриоты обходят тот факт, что тоталитаризм был принят, а если строго говорить, то и создан народом - это был общий порыв. По-разному, но к этому должны же с уважением отнестись и демократы, и патриоты. С патриотами того времени ясно - и с М.Шолоховым и с Джамбулом. Ну так послушайте хоть демократов. Б.Пастернак так объясняет тот факт, что он написал целый поэтический цикл во славу Сталина: "Искренняя попытка жить думами времени и ему в тон". А.Сахаров писал в письме в день смерти Сталина: "Я под впечатлением смерти великого человека. Думаю о его человечности". Зачем же замалчивать эти факты? Или Пастернак и Сахаров глупее нынешних демократов?Ссылка

Глава 8. Новая власть. Тоталитаризм — русская программа для западной доктрины
...В конце 1930-х годов в социалистической среде вновь оживилась дискуссия о характере политического и экономического режима в СССР, особенно простимулированная подписанием в августе 1939 года договора о ненападении между нацистской Германией и сталинским СССР. Это явным образом нарушило центральный сценарий западных демократий, Англии и Франции, ценой многолетних уступок и прямого сотрудничества с Гитлером стремившихся направить его экспансию против СССР. Тяжёлое поражение СССР в Гражданской войне в Испании, казалось, увеличивало шансы такого сценария, в котором Германии отводилась роль главного антикоммунистического борца за защиту ценностей несоветской Европы. Очевидно временный, но неожиданный нейтралитет между Германией и СССР, война Германии против Польши, участие СССР в её разделе, ничтожность гарантий безопасности, которые Польше дали Англия и Франция, — всё это, вместе взятое, заставило западную мысль срочно искать теоретических обоснований для единой пропагандистской войны против Гитлера и Сталина, вместе взятых. Надо было, наконец, выработать консенсус о том, как следует называть эти отнюдь не редкие в Европе того времени диктатуры , как обозначать общую природу их режимов (а она должна была быть «более общей», нежели у Германии, Италии, Англии и Франции в сентябре 1938 года на мюнхенских переговорах о разделе Чехословакии!), помня, что СССР уже полностью закончил социализацию своей промышленности и сельского хозяйства.

...ТАСС с высшей оперативностью секретно сообщал из Парижа 21 декабря 1945 года,что журнал «Europe-Amerique» от 20 декабря на основе статей Р. Абрамовича в «Социалистическом Вестнике» пишет о фашистской природе сталинского режима. Корреспондент ТАСС сам проводил аналогию, цитируя журнал «Clartе» и приводя примеры Гитлера и Муссолини, что «фашизм в основном — это господство одного человека, опирающегося на единственную “партию”... Существование единственной партии фактически устраняет всякую оппозицию. Социальные, экономические и политические формы могут разниться по странам. Само существо фашизма в упразднении всяких иных партий, кроме правящей партии, и в назначении на все посты и на все ступени, будь то в правительстве или административных органах, или в армии, или в полиции — членов партии» (Информационные сведения ТАСС, направляемые в ЦК КПСС, Совет Министров СССР, МИД, 10 ноября 1945 — 28 декабря 1945 // ГА РФ. Ф. 4459с. Оп. 38с. Ед. хр. 146. JI. 40-41). См. также совершенно секретное сообщение корреспондента ТАСС из Рима от 8 июля 1945 года о статье «Иосиф Сталин» в газете «Quotidiano»: «Гитлер и Муссолини также создали диктатуру на основе единой партии» (Информационные сведения ТАСС, направляемые в ЦК КПСС, Совет Министров СССР, МИД, 30 июня 1945 — 25 сентября 1945 / / ГА РФ. Ф. 4459с. Оп. 38с. Ед. хр. 144. Л. 8. Адресаты: лично только Сталин и Молотов).Ссылка

Глава 8. Новая власть. Тоталитаризм — русская программа для западной доктрины
...Глубокий исследователь европейской и советской социально-политической истории первой половины XX века в её географическом континууме Андреа Грациози в своей, как представляется, недостаточно оценённой эвристической книге даёт очень внятное описание исторических задач и условий создания доктрины тоталитаризма:
«Сразу после второй мировой войны понятие тоталитаризма фактически служило превосходным орудием, способным направить против бывшего союзника — СССР — всю энергию, мобилизованную для разгрома нацизма. Для этого нужно было только найти понятие, позволяющее поставить на одну доску разбитого врага и бывшего союзника, превращая тем самым борьбу с последним в непосредственное продолжение войны с первым. Именно отсюда — шумный успех термина “тоталитаризм” в 1944-1946 гг., когда он вновь вошёл в употребление. (...) Пожалуй наиболее важная из книг, заново определяющих рамки употребления данного термина, — “Путь к рабству” Ф. А. фон Хайека, вышедшая как раз в 1944 г. и быстро ставшая бестселлером. Через год, когда. Арендт начала, работать над своими “Истоками тоталитаризма”, Карл Фридрих опубликовал статью, вводившую термин “тоталитаризм” в академический дискурс. Затем он организовал важнейшую конференцию, посвящённую понятию тоталитаризма, (см.: Totalitarianism. Cambrige, Mass.: Harvard University Press, 1954) и написал совместно с З. Бжезинским книгу “Тоталитарная диктатура, и автократия” (Totalitarian Dictatorship and Autocracy. New York: Praeger, 1956). В 1946 г. Черчилль в своей знаменитой фултонской речи дважды воспользовался этим термином».

...И именно тогда, когда реальный исторический либерализм давших им убежище Англии и США на деле, после неудачных попыток приручения, вёл тотальную войну против того гитлеризма, который уже начали периодически назы вать тоталитарным. И тогда, когда равным врагом, столь же риторически тоталитарным,уже называли сталинский коммунизм. В этой исторической перспективе становится более ясным, как вождями одновременно антитоталитарной критики и либертарианской философии, лежащих в политической доктрине тоталитаризма, стали уроженцы Австро-Венгрии Ф. А. фон Хайек, К. Поппер, Л. фон Мизес, уроженка России Айн Рэнд, уроженка Германии Ханна Арендт. Они, продолжатели «австрийской школы» в политической экономии, противостоявшей австро-германскому же катедер-марксизму, стали в США основателями неолиберализма, принеся туда отвращение к столетнему немецкому опыту государственного регулирования и социализма, который на их глазах превратился в нацизм и антисемитизм , и поэтому они сочли своей обязанностью резко выступить против «Нового курса» Рузвельта и дирижистских реформ Кейнса как якобы прямого пути к нацизму. Вместе с этим они принесли в гораздо более либеральные США и Великобританию кратно преувеличенный, панический страх перед практическим социализмом, который выглядел в их глазах как начало тоталитаризма. Авторитетный исследователь либерализма приходит к выводу, что Хайек и Мизес «коллективизм... понимали как синоним тоталитаризма», и по их мнению «между историцизмом, сциентизмом, социализмом и тоталитаризмом существовала связь. Тоталитаризм представляет собой соединение всех тех черт современности, против которых борется австрийская школа».