Серия «Рассказы и малая проза»

Рассказ из серии малой прозы: "Товарищ Полянский"

Если когда-нибудь захотите создать шедевр, то не поступайте так, как ранее поступил товарищ Полянский.

Полянский создал порядка девяносто девяти работ за время своей тихой и лишенной признания карьеры художника, однако, в широких кругах ценителей настоящего хардкорного авангарда всем было известно, что он был серьезно настроен оставить в конце своей жизни сто одну работу. Сотая работа была найдена в одном из захолустных кафе, расположенных на западном побережье. Вся она была покрыта толстым слоем смеси масла и пыли, в которых насчитали застрявшими и встретившими смерть порядка двадцати мух. Точнее никто не стал считать, одна эта довольно точная цифра заставляет задуматься о том, какие цели преследовались людьми, их считавшими. Настоящий ли это Полянский? О да, настоящий. Сколько вы за него хотите? Две сотни. Две сотни?! Да разве это годится? Не больше ста восьмидесяти – за каждую муху, похороненную в нечистотах, смешавшихся с масляными красками. Что-то вроде того. Сотая работа проверялась долго. Очень долго. Мне это удалось узнать благодаря владельцу ломбарда рядом с часовой площадью, в который она попадала несколько раз за год и всякий раз по разной стоимости, варьировавшейся в широком диапазоне числовых значений в зависимости от избранного эксперта-оценщика. Когда ее наконец почти испортили и уничтожили, сотую работу Полянского под названием «Синие матрасы под белой крышей» окончательно признали работой Полянского. А что же насчет сто первой работы?

Если существование сотой работы ставилось под сомнение, то в возможность физического воплощения сто первой работы уже не верил никто. Может быть, десяток эскизов или набросков и имели место быть, но ни один из них не имел права претендовать на ярлык «завершено», категорию «работа» или совокупность понятий «завершенная работа». Товарищ Полянский, впрочем, оставил множество лазеек усложнить жизнь ценителям искусства, изложив серьезные, нелогичные, но методически верные принципы создания своих картин в трехсот сорока трех страничной монографии «Точка делимая *или статическое выражение динамических законов в палитре двухсот пятидесяти шести цветов*».

Именно эта буквальная инструкция и была источником проблем, ведь сам товарищ Полянский то и дело нарушал свои правила построения композиции, выбора цвета, определения *вкуса* и *фактуры*. Впрочем, лучше один раз прочитать, чем сто раз услышать мнение критика о прочитанном, потому…

«Картины состоят из формы, полотна, цвета, твердости или мягкости, геометрических форм и запаха. Они вызывают эмоцию тем, что зритель хочет ее завершить… Состоит из всего прочего и названия. Дать картине название – такая же большая работа, как и написать ее».

«Отклик рождается как реакция на обнаруженные несовершенства, и именно это является истинной целью любого творца. Не само произведение, а *пост-вкус* самого наблюдателя после вкушения произведения».

«Обыкновенно, развитая синестезия приводит к тому, что от картины лошадью пахнет».

«Вся она создана не ради целой себя, а как бы ради части, как если бы вся книга была написана ради одной-единственной реплики. И реплика эта – воспаленный глаз и призрачный каменный с лазуритом остров в самом низу (полотна), отгороженный, фактурный, отличный от всего (прочего).»

И, наконец:

«Мы считываем символы, понимая их или нет».

Автор именно этих слов, лишенных ясности, но предельно четких и ограненных, утверждал, что станет автором ста и одной работы. Сценариев было меньше, многим меньше сотни, а именно:

1. Товарищ Полянский не успел создать сто первую работу и умер, не выполнив обещание, данное себе ли, миру ли по причине уплаты общечеловеческого долга;

2. Товарищ Полянский действительно сотворил сто и одну картину и сейчас она, так же, как и сотая, где-то пылится, покрывается жиром, лежит забытая;

3. Ее нужно искать

4. Ее можно найти

5. Спустя время t=x она появится перед нами или одним из следующих поколений... Очень оптимистично!

6. Товарищ Полянский сделал работ значительно больше, но в настоящий момент, учитывая труд тысячи подражателей, готовых обвалить рынок подделками, сто первая картина, сто вторая или сто сотая уже не стоит ничего и найдена она не сможет быть никогда…

Продолжить список?

Что я всем этим хотел сказать… Мне позвонил незнакомый человек и предложил некоторое время погостить у него. Мысли о данном предложении, как о предложении сомнительном, практически сразу отпали, ведь ни один преступник, маньяк или психопат не сможет быть столь обворожительно наглым. Он дал адрес и указал время и дату, в которые я должен был прибыть по указанному адресу вместе с определенным списком вещей, надиктованным таким строгим голосом, точно я собирался стажироваться на место экономки. Вот он:

1. Свитер безразмерный

2. Дубовые ветки

3. Пятнадцать стеклянных бутылок живого пива, годных к употреблению не более 8 дней после даты производства

4. Каре ягненка

5. Офицерская куртка зимняя

6. Книга, которую порекомендовала бы женщина в енотовой шубе

7. Три стандартные упаковки свекольного сахара

   и

8. Блин для штанги весом один целый и еще четверть килограмма

Само собой, я поинтересовался, с чего бы мне тащить все это на другой край побережья совершенно незнакомому человеку, на что получил вполне понятный и чудовищно короткий ответ, порождающий ровно столько вопросов, сколько человек пожелает задать. Ответ звучал так:

– Полянский. – И трубка оказалась брошена. На повторные звонки никто не отвечал. Я был волен сколько угодно раз поступить глупо, но я никак не мог определиться с градацией этих возможностей по бинарным границам «глупо» и «совсем не глупо». К моему собственному удивлению, исполнить просьбу незнакомца оказалось очень близко к центру обозначенных понятий, потому, обнаружив предельно неглупый среди глупых и предельно глупый среди неглупых вариант действий, я ринулся пополнять саквояж четко по списку, оставленному мне.

На пристани было полным-полно рыбаков. В сетях у рыбаков было пустым-пусто. Среди них всех я обнаружил того, что с самым несчастным лицом сохранял вид скромный, молчаливый и все же стоический. Именно с ним мы и договорились о переправе. Пока я сидел на влажных подгнивших досках, под которыми притаились просроченные аварийные пакеты и дырявые спасательные жилеты, я не испытывал ровным счетом ничего, весь я превратился в дорогу, перемещение и действие. Ни о чем не думалось, ничего не хотелось, даже прежде буйный аппетит не беспокоил меня упоминаниями о себе каким-либо знаком, на который способно человеческое тело, несмотря на душистый запах дуба и жирную свежесть бараньих ребер. Я не думал о том, к кому, куда и зачем я направлялся. Все долгие часы я лишь боролся со скукой и холодом, не было никакого развлечения даже в том, чтобы придумать себе способ согреться. Вместе с тем я чувствовал себя так, словно меня обманул ребенок, словно мне решил довериться, открыться Бог – одновременно. Ничего еще не решилось, я еще сам для себя не решил, что для меня будет неожиданным, а что – ожидаемым. В тот самый момент времени, когда тело свыклось с холодом, затекшие конечности приняли неизбежность той реальности, в которой я находился, а мозг наконец-то отключился, погрузившись в черные черноты, рыбак, чье лицо было укрыто большим вязанным шарфом, пробубнил сквозь маленькие узелки:

– Прибыли. – Но я не удостоил его ответом, скрючившись как запятая, дыша в собственные локти и колени так, что лицо околело, а одежда пропиталась заспанной влагой. Тогда рыбак повторил громче. – Прибыли. – И толкнул меня в плечо. Кошмарного сна, где я с ритуальной атрибутикой через плечо, плыл сквозь самое холодное море, которое я когда-либо посещал, больше не было где-то. Этот кошмар был прямо передо мной. Если бы я знал, какая награда меня ждет, стал бы ли я жаловаться на те легкие неудобства, которые был вынужден перенести?

Я расплатился с рыбаком. Морская традиция, прослеживаемая повсюду. Оплата в конце. Так я себе и представлял этот край. До *столицы* еще три сотни километров, а здесь – лишь улица, одна-единственная улица, по которой в поселок въезжают, входят и по ней же покидают его; отстранена где на пять, а где на десять метров от прибрежной полосы; в штормовую погоду все местные вываливают мешки с песком и камнями перед домами, чтобы не черпать тазиками кубометры морской воды из собственных прихожих. В какое бы время вы здесь не оказались, будьте уверены, что ответ на вопрос: «Чем сейчас занимаются жители?» неизменен. Они *пьют*. Любой бедолага готов будет признать, что, само собой, были бы условия, инфраструктура, развитие, иное налогообложение, отличный миропорядок, то *никто* и *ни при каких условиях* не стал бы тратить жизнь за *бутылкой*. Это, безусловно, ложь. Сколько им не дай, чего им не предложи, все останется ровно так, как оно есть, ибо самый важный ресурс обыкновенно нельзя передать через благотворительный фонд или украсть. Этот ресурс – *желание*. Они его лишены. Потому я и метался, потому и был так глубоко заинтригован, что кто-то неизвестный, обладающий моими контактами, просвещенный в вопросах раннего авангарда и желающий *что-то* кроме выпивки, все же ждал меня там, где даты и анекдоты на календарных листах трудно поддаются прочтению сквозь слегка влажное бордово-коричневое стекло бутылки, объемом двадцать восемь унций.

Я прибыл в установленное место в установленную дату с опозданием на пятнадцать минут, сложившихся из совокупности множества волновых эффектов, оказывавших сопротивление движению гнилого баркаса «Беспечность». Было не пустынно, а реально пусто: нигде и никого, за небольшим исключением: какой-то старик хромал спиной ко мне. У меня появилось устойчивое ощущение, что этот старик – именно тот, кого я ищу, его внешности подходил безалаберный, но выдержанный стилистически тон. Однако, тот никак не представился, и потому я был вынужден окликнуть его единственным доступным мне образом и потому выпалил:

– Полянский!

Любой другой бы обернулся рефлекторно, проявляя признаки неконтролируемого внимания, и лишь человек, готовый услышать это кодовое слово, мог с такой невозмутимой осанкой продолжить шествие по тротуару, не выказав ни намека на заинтересованность. Да, человек, готовый услышать кодовое слово… или… Нет, быть такого не может.

– Полянский?

Пожилой мужчина все еще продолжал уверенно отдаляться от меня, не реагируя уже второй раз на первое и последнее слово, что были произнесены в этом поселке-набережной за весь сегодняшний день, а может и всю неделю. Такое наплевательство могло быть лишь специальным, могло быть вызвано лишь умышленным усилием над собой. *Кто* его совершает? Эта мысль все же проскользнула сквозь холодные и мокрые сгустки мозга. А что, если это сам Полянский? Быть такого не может, конечно. Он же умер. Погиб черт знает когда и где. А что, если нет? Кто сообщил о его смерти? Кто-то вообще присутствовал на похоронах человека, которого и в лицо особо никто не знал? Что, если это было не кодовое слово, на которое я должен был клюнуть, а непосредственно его… имя?

– Полянский?!

Впереди идущий остановился и вздохнул. Тяжело-тяжело так вздохнул, и все же обернулся.

– Я отсюда чувствую, что это каре не ягненка, а уже взрослого половозрелого барана. Зачем вы приехали сюда с этим?

– У меня ведь будет шанс исправиться, не так ли?

– Нет, не так. Проваливайте прочь.

– Как так?

– А вот так. Я решил сделать себе и Вам подарок напоследок, а Вы не смогли даже ягненка найти. Не сомневаюсь, что и енотовую шубу Вы могли перепутать с лисьей.

– Это правда Вы?

– Нет. Но у меня и правда есть подлинный Полянский.

– Кто же Вы?

– Вы прибыли сюда за сто первой работой, не так ли?

– Верно. Я прибыл за ней, но не надеюсь покинуть побережье вместе с ней. Вряд ли она действительно принадлежит кисти товарища Пэ. Если, конечно, товарищ Пэ – не Вы.

– Нет, не я. Но я не вру. В моем доме и правда есть сто первая работа.

– Ладно.

В этом *ладно* было слишком много возможных допущений. Стоило сразу развернуться, догнать рыбака, пока тот не пустился в обратный путь, и снова привыкать к тянущемуся запаху тины, расположившись в насквозь мокрой кабине.

Однако, мы прошли с пару сотен метров, завернули в тупичок протяженностью в два дома и оказались в теплом предбаннике, откуда прошли через занавешенную брезентами мастерскую, поднялись на второй этаж, где все три двери на лестничной площадке были закрыты, откуда протиснулись по тоненькой пыльной лестнице на чердак.

Мигали лампы, щелкали гидравлические приводы, гудел поршневой компрессор. Бронированные провода, патрубки и трубки из цветных металлов соединялись воедино в огромную механическую руку, держащую кисть. Кругом все перепачкано краской и с отдушкой отработанного горячего масла. Рука передвигалась по горизонтально расположенному столу и оставляла жирные мазки масляными красками.

– Это… что?

– Это Полянский.

– Можно я не буду задавать вопросы невпопад и просто выслушаю Ваше объяснение?

Старик, вздохнув, присел рядом с лакированным столом, на котором прямо сейчас *Полянский* создавал свою работу.

– Мне всегда казалось вполне естественным, что человек не может быть развит равносторонне. Это вполне нормально, ведь для развития определенного навыка требуется некоторое время. И, даже если человек всю свою жизнь будет приобретать и приобретать все новые навыки и совершенствовать их, всему ему все равно не научиться. Только, конечно, если он не гений. Впрочем, гении зачастую становятся с каждым днем и с каждым годом обладателями все более широких познаний во все более сужающихся рамках тем. Но… я всегда хотел стать рок-музыкантом.

– Рок-музыкантом?

– Рок-музыкантом. Но моя попытка автоматизировать игру на бас-гитаре оказалась провальной и тогда, будучи молодым и вспыльчивым, забросил эту *машину* на чердак.

– И как же *машина*, плохо играющая на бас-гитаре стала самым известным авангардистом в мире?

– Все началось тогда, когда был сухой закон.

– А это тут причем?

– Во времена сухого закона под видом лодочных станций и рыбных хозяйств на самом деле скрывались в большинстве своем подпольные *алко-станции*. Там практически никогда и ничего не производили, но именно таким образом совершался обмен их *товаров* на денежные средства.

– Не знаю, зачем я это спрашиваю, *но* как именно совершался обмен?

– Рыболовецкое суденышко отбывало от хозяйства, грузило в сети *алко*, а после выбрасывала их в установленной точке. Так и работали контрабандисты. Затем заказчик оплачивал координаты захороненного на морском дне ящика, нанимал других *контрабандо*, чтобы они забрали *алко* и доставили в условную точку. К слову, такие заказы оказывались исполнены не всегда: морские течения, изменения ландшафта подводного дна, конкуренты, всяческие технические неурядицы… – Закончив свое перечисление многозначительной тишиной, старик достал откуда-то из-за спины стеклянную бутылку, вся поверхность которой была покрыта раковинами моллюсков.

– Я все еще не понимаю, почему мы об этом говорим.

– *Контрабандо* вели свои переговоры на очень необычной коротковолновой чистоте. И мой механизм, точнее пьезоэлектрический элемент, отвечающий за калибровку натяжения струны, вдруг стал реагировать на эти переговоры. Что-то вроде эхо-теневого отражения. Само собой, люди они малограмотные, качество связи ужасное, аппаратура – старее брусчатки напротив моего дома. Потому система, определенная система была. Она складывалась из грамматики, пунктуации, морфемных составляющих и морфологии слов. Именно в этой системе *контрабандо* допускали ошибки, переходили на другие языки и диалекты… Что тоже, само собой, отображалось на результате обработки сигнала, поступавшего на ПЭП.

– ПЭП? Это еще что такое? Принцип Эволюции Полянского?

– Пьезоэлектрический преобразователь. ПЭП. Понятно?

– Мне это все равно ни о чем не говорит. Что дальше?

– А дальше все сводилось к решению инженерной задачи. *Контрабандо* рассказывали о том, где и когда сбросили очередной ящик вина или водки. Другие *контрабандо* – говорили, какие из них они забрали. Вот и все. Все картины Полянского – всего лишь…

– Переговоры торгашей? Мысль, выраженная словом, перевыраженная в цифру, отображенная из радиоволнового сигнала в аналоговое передвижение механической руки по холсту?

– Да.

– Стало быть, Вы и есть Полянский?

– То, что от него осталось.

– А кто же написал книгу?

– Книгу написал я сам, анализируя результаты столь примитивного труда.

– Я думаю, что Вы недооцениваете свой вклад. В настоящее время все говорят о новом перераспределении форм искусства на шкале времени. Все, что было создано природой, а также различные аналоговые инструменты, доступные человеку, занимающемуся искусством или, если можно так выразиться, более широко – творчеством, относятся к эпохам модерна. Биомодерн, ретромодерн… Установившаяся эпоха, когда инструменты в руках творцов приобретают не аналоговое содержимое, а цифровое, закодированное, переработанное, когда сигнал передается не напрямую, а использованием некоторого кодирующего и декодирующего устройства, считается постмодерном. Она же включает в себя проявления человеческой деятельности, совмещающей в себе то, что создано природой в совокупности с рукотворными объектами *гуманов*. А то, о чем говорите Вы… Это уже мета… Метамодерн. Объект, созданный не человеком, из того, что создано человеком… Это непросто объяснить, но цепочка с природой разорвана. *Машина* может действовать и без Вашего ведома и может опираться на случайные сигналы, случайные – потому что их источник не знает, что является их источником. Вы вышли за рамки природы и человечности. Вы сделали *что-то* из *ничего*.

– Больше не сделаю.

– Картин ведь должно быть больше, чем сто одна, не так ли?

– Их, наверно, больше тысячи.

– И Вы молчали? Столько лет с момента *смерти* Полянского? Просто молчали?

– Разве Вы сами не приблизились к понимаю трагедии? Мой *рок* больше никому не нужен. Полянский, как и его работы, живут сами и будут и дальше жить. Уже без меня.

– Не нужен?!

– Вы все еще не понимаете. Я не хочу умирать один, а смерть моя уже близка. Старики чувствуют, старики знают это по холоду, который уже нет сил согнать ни с себя, ни из себя.

– Вы угрожаете мне?

– Нет, прошу помощи. Я все подготовил. Здесь есть довольно-таки простой переключатель, который позволит нам сменить частоту, на которую настроен настоящий *Полянский*. С коротких волн *контрабандо*, на которых тишина уже много лет, на частоту, с которой резонирует мое… сердце.

– Вы хотите, чтобы Полянский написал…

– «Смерть Полянского», да. Когда сердце мое перестанет биться, то другой элемент немедленно перестанет получать энергию, вынуждающую его колебаться, отчего сопротивление вырастет и механизм, лишенный блока предохранителей, сгорит. Умрет Полянский. Вместе с ним умрет и *Полянский*.

– Зачем Вам нужен я?

– Как это, зачем? Вызвать медицинскую службу, организовать ритуал погребения или сожжения, мне, собственно говоря, без разницы. Ну и, конечно же, вступить в наследство. В качестве благодарности за то, что угодили старому безумцу.

– Как скоро Вы собираетесь умирать?

– Ну, не хамите! Надеюсь, что не раньше и не позже, чем нужно.

Ночь уже была глубокой. Следующие дни прошли довольно однообразно и скучно, насколько бы сумасшедшей фабулой и увертюрой к последнему творению авангардиста Полянского и рок-музыканта Полянского они не были.

Полянский надел привезенный ему свитер, но смертельный холод в плечах он не смог отогнать. Дубовые ветки оказались замочены в большой медном тазу, откуда благоухали на весь дом, но не могли его наполнить ни покоем, ни уютом. Пиво употреблялось Полянским без проблем – одно за другим, пока не кончался день и не начинался следующий. Само собой до тех пор, пока пятнадцать бутылок не кончились. Из совершенно бескорыстного желания помочь, я откликнулся на просьбу старика и пожарил бараньи ребра на огне. В самом конце трапезы он выплюнул куда-то в сад один из своих зубов. Куртку он так и не надел, лишь смотрел на нее, порой вспоминая что-то очень важное и яркое: то было видно по глазам Полянского. Впрочем, об этом он так и не рассказал мне. Книгу он не читал, но пролистывал дважды в день, цепляясь за случайные строчки, точно пытаясь гадать на ней. Еще Полянский пил много чая с невероятным количеством сахара, сидя за обеденным столом, который он подпер блином для штанги весом один целый и еще четверть килограмма, чтобы тот не шатался. Всюду за ним следовал толстый восьмижильный хвост-провод, подключенный к другому *Полянскому*. Каждый удар сердца оставлял мазок на холсте. Так продолжалось наша совместная жизнь некоторое время, и было ужасно осознать, что нам вдруг стало не о чем разговаривать, когда столь драгоценного времени было столь мало.

Однажды ночью каждый из нас занимался своими делами и был слишком увлечен собой, чтобы пожелать другому доброй ночи. Наутро я ощутил запах оплавленной электроизоляции. Пластик тлел. Я сразу понял: оба Полянских умерли. И тот, который был великим художником, и тот, который всего лишь был его инструментом в написании последнего полотна.

Когда тело оказалось захоронено, я взял рацию и на коротких волнах попросил контрабандистов перевезти все мое новое имущество через море. Все десятки сотен полотен. Все – кроме одного. Его я попросил сбросить, плотно упакованное, на дно и доплатил за то, чтобы согласно с их этическим кодексом, они забыли, где именно это сделали.

Будем считать, что последняя работа товарища Полянского и *Полянского* стала первой работой. Моей первой работой.

Как критик и оценщик, решивший все же стать творцом, могу сказать, что от этой картины, от «Смерти Полянского», пахло морем.

Другие короткие истории доступны в соответствующем разделе на профиле и на профиле автора ЛИТРЕС

"Мы песочек под ногами собственных творений."

– Мне жутко нравится только то, что мне жутко нравится.

Я не знал, кому принадлежит этот голос, да и знать особо не хотел. Мы встретились всего на несколько мгновений в общем холле при выселении. Ночь я провел в крохотном коттеджем поселке, затерявшемся в горах и холмах, покрытых оленьим мхом и низенькой травой, густо усеянной крупными дождевыми каплями. Я плохо понимал, как оказался здесь, и как должен оказаться теперь где-то еще в этой системе сбитой навигации и разбросанных точно взрывом координат. Ночью я спал беспокойно, а, может быть, мне, как обычно, снилось, что я спал беспокойно, или же я об этом грезил. Я теряю, очень безвозвратно теряю грань между фантазиями, отчаянными выдумками, воспоминаниями и реальностью. Порой, когда оказывается, что очередной предмет моих переживаний соткан моими же собственными усилиями, я даже задумываюсь о том, действительно ли он изначально выдуман мной. Я запутался, и чем сильнее шевелюсь в этой паутине, тем скорее точно из нее не выберусь, и нервное напряжение окончательно высосет из меня все соки, смешав с ядом безразличия и апатии. Фикус в холле стоял в пыли. Пыль источалась старым паласом, простирающимся от входа до ресепшена. Ресепшен пустовал. Пустота ожидала всякого из нас в этом тихом и уютном, тревожном и настораживающем местечке.

Дождь не прекращался, лишь временами он переставал быть ливнем и становился легким, накрапывающим дождиком, от которого все равно хотелось съежиться. Я старался не думать ни о чем, и, пока я не ставил себе такой цели, у меня действительно получалось отдохнуть от окружающего пространства, от были и небылей, от самого себя. Дождь мог спокойно размыть холм, на котором стоял мой домик, и снести его прямо вниз по склону – в любой момент дня и ночи. Дождь был больно обильным, более обильным, затем более или менее обильным, после практически прекратился. Домик могло смыть с холма. Но этого не произошло. Зато произошло нечто иное. Что это было? Прямоугольное, под навесом, рядом сено или кошенная трава, красная краска, кровь ли, ржавчина ли, четыре колеса. Автомобиль. А что же… Что же случилось с моим автомобилем? Почему я этого не помню? Должен, должен ведь помнить. Автомобиль? Точнее. Большой. Точнее. Очень большой. Как что? Как три длины растопыренных рук, моих, дрожащих, озябших. Такой длинный? И почти такой же широкий. Автобус? Наверно, автобус. Да! Скорее автобус, чем не автобус. Вышел человек, которого я и знать не хотел, долго его осматривал, а после отсчитал наличными хорошую стопку и отправился на ресепшен. Вернулся без денег, но с ключами на пожирневшем брелоке.

– Могу подбросить до пешеходного моста. Там будет рукой подать, не то, что объезжать это все… Громадина, а? Люблю такое. Грандиозное, трепыхающееся, волнительное, большое. Я испытываю страсть и удовлетворение, когда вижу такие постройки, ведь знаю, что сотканы они из мельчайших частиц, которым именно мы придаем форму. Так целая история, целый мир, целое пространство соткано миллиметровыми движениями каждого из живших и живущих. Мы песочек под ногами собственных творений. Они прекрасно справляются без собственных творцов. А вот мы без них обходимся очень плохо. Это месть вещи. Мы бездушно относимся к тому, что лишено души, и платим за это покоем.

Очень здорово было сказано, но меня начало мутить, и я слова из себя выдавить не смог. Только кивнул, сел в автобус, пропахший теплым войлоком и мокрым пластиком, и мы выдвинулись прочь из коттеджного поселка, окруженного сосновым бором. Высокие стволы, низко лежащие сухие иглы: неверный шаг, и катишься вниз. Внутри меня быстро разморило. Мне казалось, что я спал всю ночь, сплю все еще, но, тем не менее, я снова погрузился в дрему, и очнулся, когда мы уже припарковались у знаменитого пешеходного моста, переброшенного через многочисленные скалы, мутные реки и широкий залив, в который они впадают.

– Ты думаешь, мы приехали? Да, мы приехали. Но мы приехали насовсем. Прокладку ГБЦ пробило. Масло в охлаждающей жидкости и охлаждающая жидкость в масле. Немного не дотянули. Я буду ждать эвакуатора. А ты? Тебе ведь не нужно никого ждать, верно? Можешь идти. Нет, правда можешь. Никаких проблем. Я здесь не заскучаю. Нужно оживить мотор в этом прокаженном бусике, так просто я не сдамся. У меня большие планы на его гниль и его усталость. А у тебя? Много еще планов на себя? Не отвечаешь? Ну, ладно. Бывает. Я тоже иногда не особо люблю говорить. Иногда приятно и помолчать. Когда хочется, например. Вот сидишь – и молчишь. Медитация, называется. Или не называется. Разве может отсутствие слов называться каким-то словом, как ноль обозначать ничего? Даже ты что-то значишь, дружок. Особенно – ты. Увидимся, но не узнаемся. – Я ушел прочь с небольшим рюкзаком, но не запомнил ни его имени, ни его лица. Он был образом, идеей, мыслью, но не был кем-то. Я видел его, как можно видеть героя книги, злодея – в тени от мусорного бака, рокочущее чудовище – в скрипах старой древесины.

Я отправился к мосту. Он действительно впечатлял: широкий и тонкий, как ленточный червь, как сама по себе лента, запаянная сама на себя, как язык, как ожидание. Все, что от меня требовалось – ожидание. Это было несложно, пока время летело стремительно, шаг за шагом. Было нетрудно терять время, пока потребности в нем не было никакой. Я презирал время, забираясь все выше и выше по мосту, ведь мне в нем и от него ничего не было нужно. Время же – презирало меня, ускоряясь и замедляясь в противофазу моих решений и мыслей. Человек рожден человеком бороться против всего, что не есть он сам. Против другого человека, против целого мира, против всех понятий и явлений, которые открыты, и что еще никому неизвестны. Шаг за шагом, угнетение за недоумением – называется прогулка.

В темноте случились грохот и возня. Я перешел целый мост так быстро, что даже не успел насладиться его громадой и величиной. Все кончилось быстро и незначительно, самое величественное архитектурное сооружение последних лет есть всего лишь один абзац моих мыслей о самом себе и собственном несчастье. Не так уж много, не так уж много. В темноте – шорохи и возня. На другом конце моста – мусорные баки. А, может быть, злодеи, что притворяются тенями мусорных баков. А в них – глаза. Не очень большие и не очень много, желтые, злые, парами. Еноты. Я злобно в ответ зыркнул, топнул так, словно проверял землю под ногами на крепость, и ворчливые голодные взгляды разбежались кто куда с кряхтением и царапанием когтями по прибрежным скалам. Я их напугал. Напугал!… И тут же столкнулся с ней. Откуда она здесь? Как тут оказалась? Я ее не слышал, не видел, не ощущал, пока мы чуть ли не стукнулись лбами.

– О. Вот и ты. – Она протягивает руку к моей руке, и наши часы знакомятся, одинаковые, точно братья-близнецы. – Пойдем.

– Куда? – Хватает у меня сил сказать.

– К твоему другу. Он ведь живет здесь. Здесь, не так ли?

Я вспомнил, мне могло причудиться или показаться, что я вспомнил, я мог придумать, что я вспомнил, но уже произошедшее вряд ли определяется прошлым, оно становится настоящим или не становится настоящим, и, если все-таки стало, то уже непоправимо, необоримо, необратимо, без сомнений. Раз и навсегда. Она сказала, что у меня здесь есть друг. И он появился – даже, если до этого у меня никогда не было ни одного. Не было – ни здесь, ни там.

Дорога от тут к здесь заняла недолго. Здесь оказались высокие потолки, здесь оказалось очень просторно. Мой друг был на месте и занимался тем же, чем и обычно, всякий раз, когда я его видел. Он готовил. Он готовил первое, второе, гарниры, закуски, коктейли, десерты, но ничего из приготовленного не ел. На мебельной фабрике директор спит не на каждом из произведенных диванов и не в каждом кресле читает книгу.

– О. Они все еще здесь.

– Кто?

– Билеты.

– Ты опять ездила на поезде без билетов?

– Нет.

– Значит, на автобусе.

– Нет.

– А что это за билеты?

– Лотерейные билеты.

– Ты до сих пор не проверила лотерейные билеты, которые он тебе подарил еще в прошлую встречу?

– Как бы я их проверила? Я здесь не была с его предыдущего…

– Неважно. Лотерейные билеты могут испортиться?

– Что?

– Испортиться. Ну, просрочиться, оказаться просроченными. Вот так, да. Так правильно. Не могут же они сами. Их всегда кто-то.

– О. Интересная мысль. Я их проверю, обязательно проверю.

Мы располагаемся кто где и никого не ждем. Кругом – огромные в высоченный потолок гардеробы и шкафы, завешенные одеждой. Эту одежду, всю ее он пошил сам. Он в этом правда хорош. Правда же еще и в том, что я ничего в этом не понимаю, ведь не могу разобрать взглядом ни стежка, ни строчки. Вся его одежда – честные идеи о грязных мыслях – бархат и джинса. Очень хорошо, очень стильно. Он числится, но не учится. Совсем не учится. И зачем тогда? Он готовит, но не ест сам и другим не дает. Он шьет одежду, но оставляет ее пылиться, не надевает сам и никому не позволяет надеть ее или хотя бы вынести из дома. Стук в дверь. Мой друг тяжело вздыхает, раскачивается в кресле, встает из него и идет к двери по ворсистому ковру босыми ногами. За дверью – знакомый ему преподаватель, модельер.

Он не произносит ни слова, все, что он говорит, выражается его глазами, мимикой, жестами, походкой, одеждой, которую он выбрал для визита, подарками, которые прихватил с собой, чтобы утешить, убедить, уговорить.

Остроносые туфли:

– Так вот, как ты живешь. А я думал, что это будет маленькая коморка прямо под крышей. Тут совсем иначе, совсем не так, как я себе представлял.

Черный лак туфлей, перетекающий в ярко-зеленые носки цвета шпината:

– Извини, не хотел сказать ничего дурного. Мне здесь нравится, правда нравится! Впрочем, пришел я совсем не за этим, и понимаю тот факт, что прибыл на чужую территорию доказывать легитимность своего авторитета, который ты, без сомнения, но вполне заслуженно, отрицаешь все то время, что мы знакомы.

Зауженные к низу штанин брюки с вышитым змеиным принтом, переливающимся как майский жук на майском солнце или как июльский скворец на июльском солнце:

– Я не волен тебе сказать, какие цели преследую на самом деле, но все, ради чего я прибыл, обусловлено самыми благими целями. Да, я заинтересован в твоем успехе и лично, но все же я не смогу простить себе твоего затворничества, твоего не-успеха, твоего на-плевательства на собственный по-тенциал, спо-собности и воз-можности. Впрочем, хватило бы и одного слова. У тебя та-лант. Кому-то нужно много корпеть, много работать, без устали трудиться. Кто-то способен сделать то же самое просто потому, что способен от рождения. Ты способен от рождения, тебе нужно учиться работать не над навыком, а над отношением к нему. Тебе нужно работать над собой. Зачем? Это нужно мне. Зачем? Это нужно тебе.

Приталенная черная рубашка с выточками:

– Мне печально, мне очень печально от того, что я наблюдаю.

Вельветовый пиджак с медным отливом:

– Прошу тебя, прошу тебя лично, придя сюда, смотря на предметы твоего искусства, да, искусства, я не побоюсь использовать этого слова с высоты своего положения, прошу тебя, займись учебой, стань профессионалом, чтобы у тебя было признанное среди людей право диктовать свои правила там, где на это тебе дал право сам Господь Бог, дал, вложил в твои руки, в твои глаза, во всего тебя.

Узкий галстук:

– Я знал, я чувствовал, что… Постой, а где ты?

Модельер встрепыхнулся, его галстук закрутился спиралью. Мой друг встретил своего преподавателя, и, пока тот осматривался и языком материалов и цветов выражал мысли свои и делал необходимые заявления, вышел в открытую им собственноручно дверь. Буквально: он впустил своего преподавателя и вышел сам. Вышел – оставив меня, мою подругу, модельера, оставив нас наедине с центнерами проклятой одежды. Именно поэтому ее никто не носит, именно поэтому его еду никто не ест. Все, что создано им, прекрасно, но обречено. Он рождает смерть, он дает смерти жизнь.

Модельер смотрит на нас, оценивает, но тут же теряет интерес. Весь он выражает хладнокровие, весь он не замечает и игнорирует нас.

Воздух становится тяжелым, а пол – мягким. Свет все с большим трудом доходит до наших глаз в сужающемся пространстве. Приходит Он. До этого момента о Нем никто не помнил, не говорил, не знал. Но теперь, теперь! Сейчас, здесь, все становится на свои места.

Моему другу не нужно учиться, он уже нашел подходящий для него рынок сбыта всех товаров и услуг, которые способен производить. Жареный лук, стручковый лук, бекон, тыквенный суп. К нам пришел Он, Злодей. Все это мой друг приготовил для Него, каждое блюдо и каждый наряд. Сегодня пятница. Даже у таких, как он, случается отдых и выходные, случается пятничный вечер.

– Вы поговорите со своим приятелем? – Впервые модельер сказал что-то вслух.

– Если мне хватит желания.

– А у Вас хватит?

– Не желаю знать.

– Когда именно? Сегодня или в понедельник?

– Сегодня. Или в понедельник. – Ложка заносится выше. – Не хотите присоединиться? – Злодей очень аппетитно уминает тыквенный суп с добавками.

– Очень хочу. Очень.

Другие рассказы:
Литрес Author.TodayLitnetЯ.Дзен
ВК

Что мы знаем об этих краях?
Здесь пьют кофе с каким-то странным сочетанием арабики и робусты. Нет, в самом деле, выходит вкусно, вполне себе сносно, но шибко непривычно. Впрочем, я представляю, как искривилось бы лицо человека, который сделал мой кофе, если бы услышал, что среди всех возможных эпитетов я подобрал именно шибко. Шибко – такое интересное слово. Слово-крайность, для которого нет, на мой взгляд, никакого обратного слова, антонима. Разве бывает не шибко? Конечно, так говорят, такое употребляется в речи… Но задумайтесь! Шибко! Это же все, точка, окончательная и немного горькая! Шибко! В выборе между тем, чтобы сохранить нейтралитет, найти компромисс или даже принять сторону и симпатию, мы выбираем – шибко! Человек, который готовил кофе, помимо кофе, готовил еще и людей к использованию различных плавательных средств. Плавательные средства – тоже готовил он. Длинные прямые русые волосы, очки, за которыми не видна половина лица, пляжный загар в любое время года и чувство юмора, вытянутое из старых комедий… Может показаться, что он мне не понравился, однако, это не так. Может показаться, что он мне понравился, но я не готов того признать, ведь мы точно из разных миров. Одно лишь можно утверждать с уверенностью: плохой ли, хороший, но шибко странный!

Что мы знаем об этих краях?
Например, что здесь можно зайти на вещевой рынок и купить автомобиль. Так и произошло. Первый из встреченных нами автомобилей на вещевом рынке стоял прямо на входе: красный, блестящий хромом, смешной и маленький. После мы прогуливались между кроссовок, туфлей, пиджаков, рубашек, блузок, кожаных юбок, полушубков, солнцезащитных очков, тапочек, бантиков, баночек, скляночек, вилочек, ложечек, когда увидели удивительный ретро-экземпляр, в котором было ужасно все от состояния и внешнего вида до технических и маневренных характеристик. Серый цвет, две двери, четыре кривых колеса, битое заднее стекло. Дабы получить время на размышления и определение внутри себя своих собственных желаний, было решено посетить стоящий напротив книжный магазин. Подле него бушевала барахолка, бунтовали болотные черепашки, дохли в стаканчиках рыбки, жадно облизывались прибрежные птицы. Внутри необыкновенно оживленно для книжного магазина: то ли от высокого уровня культуры, то ли от малого количества развлечений, чем, впрочем, нельзя попрекнуть окрестные земли. Я находился между полок, рядом с полками, обжатый полками, не имеющий сомнений в том, что мне нужно писать книги, а не читать их; что книги нужно читать, а не продолжать покупать; что сейчас у меня достаточно ненаписанных мною, купленных и непрочитанных чужих, чтобы присматриваться к новым; а еще, что однажды я стану настолько хорош, что и вовсе начну писать для себя и буду писать настолько хорошо, что стану читать лишь собственные книги. Однако, наполненный трепетно-радостным и мрачно-вдохновленным настроением после очередного сборника, я обнаружил великую потребность отправиться к одной из самых недооцененных полок, на которых лежали книги местных авторов и издательств, посвященные лишь здесь известным мифам, сказаниям и легендам. Отправился на кассу я груженный стопкой дешевых, мягких, уже любимых книг и двумя открытками. На сдачу с одной бумажной купюры я и приобрел стоящий неподалеку серый автомобиль.

Что мы знаем об этих краях?
Уличных музыкантов, по примерным подсчетам, здесь больше, чем улиц. Старые парки населены жидкими жирными длинными тенями. Целый оркестр здесь может собраться лишь для увеселения и танцев трех-четырех пар бабушек с утомленными взглядами под выглаженными косынками. Под старым замком собираются призраки загубленных студентов, которые каждую полночь выкрикивают «Клуб говна!», и разбегаются шумно по охраняемым и особенно драгоценным самшитам. Собаки в основном делятся на диких и домашних. Домашних собак чаще всего можно встретить не у них дома, если, конечно, Вы не оказались приглашены в гости. Домашние собаки чаще всего одеты лучше, чем дикие. В качестве сувениров отсюда привозят размокшие буклеты, перламутр, выскобленный с устриц, пустые бутылки из-под игристого вина и засвеченные снимки из фотокабинок. От ярких вспышек моргают даже духи, что охраняют эти края от дурного настроения и скверных мыслей. Так вот, теперь стоит задать вопрос.

Что мы знаем об этих краях?…