Философское наследие П. Д. Юркевича (К сорокалетию со дня смерти). – Шпет Густав Густавович (1879—1937)
3. Принципы.
Как положительные принципы, они имеют свою опору в исторических традициях философии, и в высшей степени важно для характеристики философа, от кого он ведет свою философскую традицию. Трудно найти поэтому тему более благоприятную для выяснения собственных принципов, чем философия Платона, но трудно найти и более благородную традицию для всей положительной философии. Разумеется, мы не можем входить здесь в детали исключительно блестящей интерпретации, которую дает Юркевич Платону, равно как и в детали его глубоко продуманного сравнения Канта С Платоном, а согласно нашему плану изложения должны остановиться только на его общих мыслях, с помощью которых мы получим возможность уяснить принципы его философского мировоззрения.

«Два и только два основных убеждения возможны для духа, насколько он открывает свою деятельность в познании и изучении явлений». По одному из них духу доступно познание самой истины, по другому, ему, как человеческому духу, доступно только приобретение общегодных сведений. Понятие явления оставляет еще неопределенным, есть ли это подобия и образы истинного бытия, феномены сущности, или они обусловлены формами чувственного созерцания, феномены нашего сознания. Первый взгляд развит в образцовом для всех времен совершенстве Платоном в его учении о разуме и идеях; второй — Кантом в его учении об опыте. «Первый находит возможным знание истины, второй — только знание общегодное».
Ссылка

Педагогические идеи Платона. – Рубинштейн Моисей Матвеевич (1878—1953)
...Что касается физического труда, считающегося с нашей современной точки зрения здоровым фактором телесного развития, то Платон остался на почве традиционного греческого взгляда этой эпохи: он проявляет к черному физическому труду определенное резко отрицательное отношение. В своем «Государстве» и «Законах» он устраняет рабочее население от управления и защиты государства, считая, что неизменным спутником такой работы является дурной характер.

...Как бы там ни было, Платон считался с существованием разнообразия характеров и сделал очень поучительную попытку установить крупные типы душевного уклада. У людей соответственно трем различным частям души преобладают по нему и три различных рода стремлений к удовольствием: одни как животные уставили свои взоры в землю, другие стремятся в высь, третьи занимают срединное положение, готовые смотря по условиям пойти в ту или другую сторону; руководясь этой мыслью, он устанавливает три типа людей: φιλόσοφοι [философой], φιλότιμοι [филотимой] и φιλοχρήματοι [филохрематой], т.-е. тип людей: 1. любящих мудрость, философов, 2. стремящихся к почестям, честолюбивых, „спорчивых“, и 3. любящих материальные средства, „корыстолюбивых“. В той же последовательности он располагает их и по их ценности. Чтобы показать, как глубоко идет Платон в этой своей классификации, мы напомним, что это деление можно с легкой натяжкой сопоставить с теми типами, которые устанавливает А. Бинэ в своем труде „Современные идеи о детях“: черта философа указывает на тип рассудочно-объективный, второй, честолюбивый и «спорчивый», близок к эмоционально-волевому, субъективному типу, а третий, склонный к материальным благам, можно сблизить с практическим типом Бинэ. Этим мы хотим только подчеркнуть глубину Платона как психолого-педагогического мыслителя.

Таким образом Платон не только не отрицает существования индивидуальности, как ни трудно отвести ей определенное место в его теории, но делает попытку дать известную классификацию их. Но остается еще открытым важный и для политика, и для педагога вопрос о том, признавал ли Платон известные права за индивидуальностью и ее интересами и не поглощалась ли она всецело интересами и жизнью общества, как это обычно подчеркивается в общих изложениях миросозерцания Платона. В его духовно-аристократическом государстве уже давно отмечали бросающийся в глаза безличный характер, – полную поглощенность индивида службой обществу и отрицание каких бы то ни было личных интересов. Так Виндельбанд в своей монографии о Платоне говорит: «Эта аристократия знания носит в себе что-то определенно безличное: правители это носители возвышенного учения, но вся индивидуальность, какою они обладали, вытравлена всем уравнивающим ходом воспитания, изучением учения об идеях, религиозным созерцанием. Они образуют... более высокий, целесообразно взращенный род людей, но в этом народе сверхчеловеков свободная индивидуальность, самостоятельная личность утратила всякое право гражданства». В том же духе высказывается русский исследователь «Социальной утопии Платона», кн. Е. Н. Трубецкой: «все воспитательные учреждения», говорит он, «идеального государства как бы созданы для того, чтобы вытравить из человека все индивидуальное, личное, искоренить из него всякие признаки собственной воли».

...Общество только для того и существует, чтобы помочь человеку постичь мир идей; оно служит в этом отношении ему же, потому что кто хочет найти истинный путь в жизни индивидуальной и общей, – а не хотеть этого немыслимо, – тот должен все стремления направить на познание идей. Как для общество, так и для индивида светит одно солнце, оба они дышат одной правдой и потому пути их не могут не совпасть. Идеальное государство должно открыть возможность массе более слабых людей, бессильных оторваться от земли и подняться в царство идей, приобщиться через избранных, через правителей – философов к метафизическим целям и обрести таким путем истинное, неподдельное блаженство.

...Развивая свое учение о переселении душ, Платон утверждает в «Тимее», что согласно Божественному закону и установленному им порядку души при их первом рождении все мужского рода, а затем уже, смотря по их нравственной и интеллектуальной ценности, они или остаются мужчинами или же, постепенно опускаясь, становятся женщинами, далее птицами, животными и т. д.

Ссылка

— Платон, у тебя последний шанс оставить след в истории.

— Флейтистка, выдох... у тебя... выдох... нет чувства... последний выдох... ритма!

Мудрость или разум? (1917)
...Речь идет вот о чем: в понятии, как внутренно оформленном слове, мы видим не только «концепт», но также, — и это существенно, — эйдетическое содержание, носящее в себе смысл или значение понятия, к которым мы проникаем не путем простого «конципировании», а через акт «установления», включающий в себя, — поскольку он сам по себе является лишь оформливающим актом, — sui generis акт «интеллигибельной интуиции», дающий нам «понимание» соответствующего смысла. Таким образом, слово-понятие для нас не только «объем» и «класс», но также знак, который требует понимания, т. е. проникновения в некоторое значение, как бы в «интимное», в «живую душу», слова-понятия. Говоря еще иначе, слово-понятие, терминированное слово, требует интерпретации. Отсюда логика носит для нас существенно герменевтический характер и накладывает эту свою печать на всю философию как чистое знание. Философия становится от этого исторической, и мы по-новому применяем однажды высказанный принцип: nihil est in intellectu, quod non fuerit in historia, et omne, quod fuit in historia, deberet esse in intellectu. [Нет ничего в разуме [интеллекте], чего прежде не было бы в истории, и всё, что было в истории, должно быть [осмыслено] в разуме.]

Теперь мы хотим пойти еще дальше, сохраняя в виду этот существенно «исторический» характер философского познания. В сфере чистого сознания, где нам открывается эйдетическое «содержание» всякой предметности, сделаем еще шаг глубже: попробуем и здесь проникнуть в consensus in varietate, ища уразумения самого эйдетического содержания как нового «знака». Как завершающее устремление философских исканий, эта идея — не нова, у некоторых мыслителей это устремление достигало ошеломляющего, поистине «сумасшедшего» напряжения, — так у самого Платона, у Плотина, у Спинозы, у Гегеля. Тут — философские высоты, на которых редкая голова не закружится, и не раз человеческое познание срывалось с них. Более философски поступает тот, кто, испытав свои силы, останавливается на доступной ему высоте, чем тот, кто достигнутое им считает «последним» и всем запрещает идти дальше, выдавая свои «мнения» за «знание» конечных вершин. Эти «мнения» — источник самых непристойных псевдофилософских домыслов: нас пугают сперва «неведомым Богом», а потом рассказывают в подробностях его биографию, либо нас просто засыпают словами с прописной буквы: Истина, Разум, Воля, Я, Благо, а однажды нас попытались утешить: «там» — то же, что — «здесь», — псевдофилософия гипостазировала самое мораль, — там, оказывается, «моральный миропорядок»...

...В «Федре» Платон, отделив «манию», которая ничего путного дать не может, от той, которая может доставить «величайшие блага», в этой последней различает: наитие, исходящее «от бога» и проявляющееся в религиозных прорицаниях; наитие нравственного характера, также связанное с прорицаниями в области исцеления и очищения; поэтическое наитие и вдохновение; наконец, философский восторг или энтузиазм. Объятый философским восторгом характеризуется у Платона как «влюбленный», разумеется, так же философской «умной любовью», — amor intellectualis, — направленной на само высшее «разумение» и «умение» («софiа»). Поэтому-то «философ» и есть философ, что он стремится разумению истины, хотя еще не может быть назван разумеющим («софос») ее. Философ, как раскрывается эта мысль в «Пире», занимает место между разумеющим и несмыслящим.

Однако было бы неправильным толкованием Платона и неправильным пониманием философского пути, если бы в изображенном «укладе» сознания увидели и самый источник философского познания. Это есть изображение «типа» переживаний в их конкретной полноте, с указанием «признаков», сопровождающих особый «способ познания», но не самый «акт» познания. Последний как таковой всегда один — разум , но в разных «установках» сознания он открывает или видит разное, проникая в разную глубину «данного». Уклад сознания, который мы называем философским энтузиазмом, или amor intellectualis, есть совокупность переживаний, фондированных на разумном познавательном акте.

Мудрость или разум? (1917)
...Здесь, в этом пункте освобождения себя от всякого рода догматов научного и здравого смысла, современная философия предъявляет к себе требования такой строгости, о которой она не ведала во всем своем прошлом. Только теперь она до конца проникается величием двух заповедей философской строгости,— исходящих опять-таки от Платона,— которым всякий философ должен следовать, приняв их с клятвенной торжественностью и искренностью.

I. Для философии как чистого знания нет истин важных или неважных.
II. Для философии как чистого знания нет ничего само собою разумеющегося.

Сам Платон всей своей деятельностью осуществлял эти заповеди, хотя как будто специальной задачей поставил себе раскрыть их значение: первой — в «Софисте», и второй — в «Теэтете». Но, кажется, только теперь мы постигаем их сокровенный смысл во всей его полноте, когда мы требуем, чтобы в философии как чистом знании не было ничего, что не дается нашей интуиции в своей первичной и непосредственной данности; когда мы требуем, что бы из философии, как чистого знания, была изгнана не та или иная теория, а всякая теория и всякая гипотеза; когда мы требуем, наконец, чтобы во всяком повороте нашего интуитивного взора, во всяком движении нашей рефлексии, направленной на самую «незначительную» мысль, был отдан самый тщательный и точный отчет.

Ссылка