Стрела Вивекананды заканчивает свой путь. Она перелетает океан 20 июля 1900 года. Он отправляется в Париж, куда его пригласили на конгресс истории религии, собравшийся по случаю Всемирной выставки. Здесь уже дело идет не о Парламенте религий, как в Чикаго. Католическая церковь наложила на него свой запрет. Это - конгресс чисто исторический и научный. На той стадии освобождения, к которой пришла жизнь Вивекананды, его интеллектуальный интерес может найти себе здесь пищу, - но не его истинная страсть, не его существо в его целом. Комитет Конгресса поручает ему осветить вопрос, исходит ли ведическая религия из культа Природы. Он спорит с Оппертом. Он говорит о "Ведах, общей основе индуизма и буддизма". Он поддерживает приоритет Кришны и Гиты над буддизмом и отвергает положение об эллинистическом влиянии на драму, литературу и науки Индии.

Но бóльшая часть его времени отдана французской культуре. Он поражен социальным и интеллектуальным значением Парижа. В статье, предназначенной для Индии, он говорит, что "Париж - центр и исток европейской культуры", что здесь сложились этика и общественность Запада, что его университет - образец всех других университетов, что "Париж - очаг свободы, и он влил новую жизнь в Европу".

Он проводит некоторое время в Ланнионе, у своего друга, г-жи Оле Булль, встречается там вновь с Sister Nivedita. В день св. Михаила он поднимается на Гору св. Михаила. Его все время поражают черты сходства между индуизмом и римско-католической религией.

Он и вообще находит в расах Европы в различной степени примесь азиатской крови. Не находя коренной разницы между Европой и Азией, он убежден, что всякий более глубокий контакт Европы с Азией должен роковым образом привести к возрождению Европы, которая возобновляет свои жизненные запасы, черпая в духовных источниках Востока.

Можно пожалеть, что такому проницательному наблюдателю моральной жизни Запада достались в Париже, в качестве спутников и ежедневных истолкователей французского духа, по-видимому, только отец Гиацинт и Жюль Буа.

24 октября он возвращается на Восток через Вену и Константинополь. Но после Парижа ни один город не интересует его более. Относительно Австрии он мимоходом обронил следующие замечательные слова: он сказал, что "если Турция - больной человек, то она - больная женщина Европы". Европа его отталкивает и утомляет. Он чутьем предвидит войну. Слышен особый запах: "Европа, - говорит он, - обширный военный лагерь".

Хотя он несколько задержался на берегах Босфора, в беседах с монахами суфиями, затем в Греции среди воспоминаний Афин и Элевзина, наконец, в каирском музее, - он все более и более отрывается от внешних вещей. Он уходит в размышление. Ниведита говорит, что последние месяцы на Западе он подчас производил впечатление человека равнодушного ко всему окружающему. В Египте он говорит, "что ему кажется, будто он переворачивает последнюю страницу опыта...".

Внезапно он слышит повелительный призыв вернуться. Не медля более ни одного дня, он садится на первый пароход и один возвращается в Индию. Он несет свое тело на костер.

Ромен Роллан

Жизнь Вивекананды

IX. Второе путешествие на Запад

Она кивнула. Отвернулась. Пара коротких прядок завитками спадали из пучка на её тонкую шею.

«Заглядение». — я вздохнул тихонько, задержался взглядом, с болью заставил отвернуться. «Хороша, да не моя»...

...Поджаристые ломтики нанизались на зубья. Ароматный пар поднимался вверх. Желудок требовал своё, перебивал всё остальное. Не дожидаясь, пока остынет, я бросил:

— Приятного аппетита! — сунул вилку в рот.

— Обожжёшься, торопыжка! — Лиза качала головой, остужая свою порцию. Её брови приподнялись у переносицы. — Губа уже зажила что ли?

Но я уже жевал, обжигаясь и прихватывая ртом воздух.

— М, фо фиву! Я фрововодался! — быстро прожевывал и глотал.

— Ой, — вздохнула Лиза и осторожно надкусила с вилки ломтик. — Ф-ф, горячий.

Желудок довольно урчал, я ощутил некоторое облегчение. Попробовал салат, сбил им обжигающую картошку.

— Лиза, попробуй, — подвинул ей салатник. — Очень вкусный и прохладный.

Лиза кивнула, положила себе немного.

Наступила тишина. Каждый ушёл в свои мысли.

Мне не давала покоя смс-ка Игната. Да, он отчасти прав: Лиза сильнее, чем кажется. Живучее.

Но что, если она замкнётся? Что, если не справится?

С другой стороны, она имеет право узнать. Он был ей близким человеком.

«Может быть, она сможет отпустить... Может...» — я уставился в никуда, дёрнул вилкой, наколол несколько кусочков, сжевал. — «Да хотя не факт. Ладно, попробую.»

Проглотил, поднял на неё взгляд:

— Лиза? — обратился.

— М? — она жевала, неторопливо нанизывая ломтики друг на друга.

— Я тут кое-что узнал по поводу Дениса.

Вилка дрогнула в руке, она нервно сглотнула:

— Что? Он нашёлся? С ним всё в порядке? — её дыхание резко участилось. Глаза в упор на меня.

«Ясно». — прикусил больную губу.

— Прости, это я насчёт флешки, — видя её волнение, я резко перевёл тему. «Нет, не стоит».

— Игнат мне давал дело изучить, помнишь? Я не задумывался раньше. Может, тебе интересно узнать, чем занимался Денис?

— А? — Лиза обомлела. В её глазах я прочёл огорчение, потерянную надежду.

«Боже, на что я надеялся?» — я пригладил волосы до затылка.

— Денис был одним из курирующих систему программ госправительства. — я обрисовал в общих чертах, - Занимался разработкой, привлечением инвесторов, заинтересованных массовых пользователей и сотрудников. За пару-тройку лет неминуемо собралась хорошая такая база личных данных, кодов доступа и так далее. И всё было вроде защищено, но только время от времени информация стала попадать в левые руки. Денис сам лично проверял защиту кодов, но раз за разом терял след. Тогда он начал подозревать, что где-то засел так называемый «крот» и сливает доступ. Тогда он начал искать. И когда нашёл кое-какие данные, понял, что сам не вывезет уровень. Тогда он и обратился в СК. Флешка, скорее всего, содержит не только ключи и коды, но и компромат для дела Шестакова.

Лиза молча слушала. Её глаза стекленели, она даже не замечала, как сидит и механически кивает, как фигурка песика с переборки моего Паджа. Я опустил глаза.

Картошка остывала, а она так и сидела.

— Лиза? — негромко позвал её. Загрёб на вилку остатки салата. — Ты в порядке?

Её ресницы дрогнули, и Лиза отвела тусклый взгляд.

— Скажи, столько времени прошло, а от него ни слуху ни духу... — её губы слегка скривились. — И Игнат молчит. Значит ли это?..

Она подняла на меня повлажневшие глаза.

Я поджал челюсть. Потёр кулаком подбородок.

— Пока нет информации, Лиза, я не хочу торопить события, но тут я согласен с тобой. С каждым днём надежды меньше. И это факт. Прости.

Лиза поковырялась в тарелке. Отложила вилку.

— Что-то мне дурно, Лёш. — она отвела глаза в сторону, ссутулилась, затем посмотрела на меня.

Лучше бы она не поднимала глаза.

— Может на воздух? — спросил, поджал губы. Отчаяние и подступающая точащая догадка читались в них.

— Да, конечно... — кивнула девушка.

— Ты доедать будешь? — уточнил.

— Немного, пожалуй. Что-то не могу больше. — Лиза поддела вилкой горсточку. Еле прожевала и без желания проглотила.

У меня внутри всё сжалось.

Я собрал посуду, лишнюю картошку отправил в холодильник. Быстро помыл тарелки. Лиза сидела сама не своя.

— Ты готова? Пойдём? — я повернулся, вытирая руки полотенцем.

— Да, я, пожалуй, так и пойду. — она поникшая, поднялась из-за стола.

— Хм, возьмём спрей — на случай нападения комаров. — я пытался оживить её. — К вечеру налетают.

— Хорошо. Пошли. — рассеянно кивнула Лиза, сполоснула лицо и руки и последовала за мной вниз.