В деревне время никогда не тянется, оно летит кубарем. В конце мая я маленькая, врывалась в эту жизнь с разбегу, будто ныряла в тёплое море. Живности у нянейки водилось немного, но для меня и этой малости хватало, чтобы кружиться волчком с утра до вечера.
Цыплята и гусята к моему приезду уже ждали меня в картонной коробке под печкой. Теплой, уютной, которая обогревала малышей не хуже лампы. В те времена такой роскоши, как специальные лампы, не было. А моя задача - кормить, чистить, разнимать драчунов. Всё ложилось на мои ещё детские, но уже ответственные плечи. Я часами сидела на корточках возле печки, болтала с пушистыми комочками. Гусята и цыплята сами себя не вырастят, это закон.
Но каким же счастьем было смотреть, как они растут! Кормить с ладони кашицей, которую сама замешивала. Я гордилась собой не по-детски: ещё бы, мои питомцы набирали вес не по дням, а по часам.
Как только желтый пушок уступал место первым пёрышкам, мы переезжали на веранду, а в полдень выходили во двор, на траву. И конечно, только под моим чутким, всевидящим оком. Я ведь уже взрослая. У нянейки и без меня забот полон рот. До сих пор удивляюсь, как же у нее хватало доброты и понимания, что и как нужно мелкой девчуле.
И тут в наше спокойствие ворвался страх. Повадился ястреб. Серой тенью резал небо над дворами, уносил мелкую птицу в одно мгновение. Соседки стонали, а я сжала зубы.
«Зоркий глаз», — назвала я себя.
Я высматривала хищника раньше, чем он начинал пикировать. Первой замечала чёрточку в небе. И тогда я становилась большим тёплым насестом: цыплята и гусята - все, как один, бежали ко мне под юбку, под колени, прятали головы в складках платья. Они были ручные до невозможности. По первому моему «цып-цыпа» неслись сломя голову.
Так и вымахали. Став взрослыми, они всё равно припускались ко мне галопом, стоило мне выйти во двор. Скакали по рукам, плечам, будто и не выросли вовсе.
Посреди этой пушистой ватаги вырос петух. О, это был не петух — это командир. Высокий, статный, с медной грудью и огненными вихрами на голове. И боевой до безумия.
Однажды, когда ястреб снова метнулся к нашим, петух не стал прятаться. Он взлетел навстречу и буквально вцепился в хищника, запрыгнув на него сверху. Я выбежала во двор, застыла с открытым ртом. Оказалось, наш красавец был даже чуть крупнее серого разбойника и куда как смелее.
Ястреб вырвался и ушёл в небо, потеряв перья и достоинство. Наверняка хищники умеют помнить обиды. Но этот запомнил главное: к нам дорога заказана. Больше он не прилетал никогда.
Но самое занятное с этим петухом было другое - и не с ястребом, а с мужиками.
Царствовал у нас во дворе единолично. Видимо, потому и считал себя вправе выбирать, кому ходить, а кому бегать. И вот однажды приехали в гости мама с папой. Городские, степенные. Всё шло чинно-благородно: чай на веранде, разговоры, пироги. Папа вышел во двор покурить, шагает себе, по сторонам не смотрит. И тут наш боевой командир заметил чужака.
Папа еле ноги унёс, влетел обратно на веранду запыхавшись. А петух остался во дворе победителем: надутый, гордый, с распущенным медным хвостом.
Но это было только начало. Дальше - больше.
Для всех бабулек и для детей поход папы через двор превратился в главную развлекаловку дня. Мы заранее собирались у окна, стоило кому-то заметить, что отец засобирался. Знали: сейчас начнётся спектакль.
Тихонько приоткрывается дверь веранды. Из щели высовывается папин глаз - разведчик на задании. Он изучает карту местности: где клюёт зерно, где топчется на месте, где греет бока на солнце. Выжидает.
Как только петух отвлекается на своих клушек: начинает шумно их угощать найденным червяком или отгонять соперника-воробья, папа делает бросок. Солидный мужчина, в хороших брюках, с газетой под мышкой, со всей прытью стометрового бегуна мчится к заветному строению в дальнем углу двора.
Мы у окна давимся от смеха. Тётки заливаются, слёзы по щекам. Моя нянейка вытирает глаза фартуком и говорит: «Ну ладно, сейчас пойду спасать зятя».
Потому что петух, конечно, занимает позицию. Караулит. Тщательно. Не отвлекается.
Бедный папа оказывается в западне. Он не может даже дверь открыть чтобы выйти наружу, где нос к носу столкнется с этим пернатым бандитом. А петух стоит под дверью, наклоняет голову то одним глазом, то другим и явно ухмыляется. Мы это чувствуем за десять метров.
Нянейка выходит во двор, берёт метлу для важности, отгоняет командира в сторону и торжественно сопровождает зятя обратно на веранду. Папа на свободе, улыбается.
А вечерами, когда солнце садилось за огород и на столе появлялся самовар - пузатый, блестящий, с дымком из трубы, мы рассаживались за круглым столом. Колотый сахар звонко щёлкал щипчиками, плюшки таяли во рту, чай лился бесконечной янтарной рекой. И было о чём поговорить. И посмеяться. Особенно над папиными гонками.
Петух оставался моим. Он мог кого угодно гонять по двору, мог царствовать и буянить, но знал одно: рука, которая его кормила с ладони, была неприкосновенна. «Трогать нельзя», - говорила я строго, - и все понимали. Даже папа.
Курочки тем временем подрастали. Каждая со своим именем, характером, привычкой спать на любимой жёрдочке. Я знала, кто утром просыпается первым, кто клюёт боком, кто умеет выпрашивать хлебушек жалобным взглядом.
Мой маленький мир. Пушистый, шумный, смешной и по-настоящему живой.
