Серия «Рассказы про рассказы»

Аудиоверсия для ленивых и немного предыстории…

Предыдущий рассказ из условной «серии про писателя» оказался слишком реалистическим. Та самая двойственность трактовок, которую мы уже обсудили в комментах, не обошла стороной и редакторов журналов. Несмотря на все нейросети, недалёкое будущее и намёки на виртуальную реальность историю в общем-то вообще не восприняли, как фантастику. Зато её с удовольствием приняли во многие журналы, традиционно избегающие этого жанра. Сейчас «Осень» даже хранится в Библиотеке Конгресса США (это я вроде как похвастался, да).

В общем я был доволен результатом, но не хотел бросать героев, и к тому же решил усилить «крен» в фантастику (пускай и в гуманитарную), поэтому и засел за «продолжение».

На самом деле «Эффект Тангейзера» читается совершенно независимо. Фантастические обстоятельство явлены в сюжете намного сильнее, хотя кто-то вполне может отнести рассказ к «городскому фэнтези» или «магреализму», но я всё же настаиваю на «мягкой НФ». К тому же, помимо автобиографических деталей, в нём (тихонько и почти незаметно) встречаются герои предыдущих рассказов, что работает, как элемент моего «романа в рассказах».

В итоге, весь этот «микс» вновь обеспечил истории благоприятную журнальную судьбу. Сначала рассказ взяли в «Неву», потом в целый ряд других изданий.  Фантастика вновь просочилась туда, где её вроде бы и не ждали. Возможно. в этом и есть та самая «мягкая сила» слова?

Скачать рассказ в PDF на память можно у меня на сайте.
И приятного чтения!

ЭФФЕКТ ТАНГЕЙЗЕРА

Виктор закрыл дверь за последним грузчиком и с довольным видом огляделся по сторонам. Квартира была хаотично заставлена мебелью, обмотанной упаковочной бумагой, скотчем и пупырчатой плёнкой. Пространство небольшой квадратной прихожей оказалось буквально забаррикадировано картонными коробками, а угол у двери заняли три вертикально поставленные свёрнутые в рулоны ковра.

Парень ещё раз оценил масштаб предстоящей деятельности, чуть поерошил длинными тонкими пальцами свои волосы, по-детски улыбнувшись, посмотрел на Наталью и взялся распаковывать тёмно-коричневый шкаф на круглых чёрных ножках.

Девушка, заложив руки в карманы своей олимпийки, медленно прошлась по узким проходам, напоминающим лабиринт, посреди всего этого мебельного нагромождения, прикидывая, с чего бы начать. Потом сняла с запястья цветную фенечку, оказавшуюся одновременно резинкой для волос, собрала рыжие суховатые пряди в хвостик и принялась стягивать плёнку с небольшого дивана с деревянными подлокотниками.

— Осторожно, там зеркала и стёкла от серванта,— предупредил её Виктор.

— Хорошо,— кивнула Наталья, снимая хрупкий груз с сиденья и отставляя для безопасности подальше.

Тем временем Виктор уже разобрался со шкафом и примерялся, как лучше придвинуть его к стене.

— Поможешь мне? Надо его чуть приподнять, с обеих сторон, чтобы не обломать ножки.

— По полной решил меня припахать, эксплуататор? — улыбнулась девушка и взялась руками за нижний край шкафа, который, впрочем, оказался удивительно лёгким и быстро занял своё место.

Довольная собой Наталья посмотрелась в тёмную полированную поверхность, как в зеркало. Виктор тем временем уже задвинул в нишу небольшую кровать-полуторку, с грохотом обрушил на неё тяжёлый пружинный матрас и занялся разворачиванием ковра.

— Когда расставим всю мебель, станет намного проще,— проговорил парень, наконец, справившись со скотчем, которым был многократно обвит шерстяной рулон и, заметив грустное выражение на лице девушки,— Всё в порядке?

— Да. Просто...— проговорила Наталья, не в силах оторваться от своего отражения в тёмной полировке, словно её саму начинало засасывать в какую-то чёрную дыру,— когда ты говорил, что хочешь обставить квартиру памятными вещами, я не предполагала...

— Что?

— Что их будет так много. Ну, знаешь, памятные вещи это обычно какие-то милые винтажные вещицы. Статуэтки... Настольная лампа...

— Для меня все эти вещи памятные.

— А ты уверен, что всё влезет?

— Ну, конечно. Раньше же влезало. Смотри-ка... Все дырочки на месте,— Виктор улыбнулся и как-то ласково провёл рукой по ряду дюбелей, небольшими бугорками выпирающими из-под обоев,— дай мне отвёртку и шурупы из сумки. Повесим ковёр и сразу станет уютно...

— Погоди... — путаясь в вещах и мыслях и всё ещё не до конца понимая, Наталья протянула парню отвёртку и полиэтиленовый кулёк с шурупами,— так ты не случайно настаивал, чтобы мы купили именно эту квартиру? Она похожа на ту, где ты жил в детстве?

— Нет... Крестовую отвёртку. Спасибо,—  дождавшись нужного инструмента, парень принялся вкручивать шурупы в стену,— нет, это та самая квартира, в которой я жил до пяти лет. Номер 9, третий этаж, слева от лестницы.

Закончив с крепежом и развернув на стене ворсистый цветной ковёр с замысловатым геометрическим узором, Виктор распластался на кровати в задумчивости, заложив обе руки за голову.

— Здесь ещё должен висеть ночник в виде такого прямоугольного уличного фонарика и круглая чеканка с профилем Тутанхамона. Вот и место под шуруп...

— Я видела их, кажется, в той коробке.

— Погоди. Давай сначала закончим с мебелью. Предлагаю сервант, чтобы задвинуть его в угол, поставить стёкла и уже не трястись из-за них.

Наталья согласно кивнула и начала, надрезая скотч, освобождать от упаковочной бумаги блестящий оранжеватый сервант под малазийское дерево.

— Значит, это твоя квартира и все твои старые вещи?

— Да,— кивнул Виктор,— разворачивая светло-бежевую прямоугольную двустворчатую тумбочку хрущёвской поры и с трудом водружая на неё чёрно-белый телевизор «Горизонт»  с зеленоватым выпуклым экраном и внушительной круглой ручкой переключения каналов,— это была моя старая мечта. Восстановить обстановку моего детства. Воссоздать свои воспоминания.

— Работает?— поинтересовалась Наталья, скептически глядя на громоздкий аппарат.

— Нет,— тяжело выдохнул парень,— там вакуумная лампа сгорела. Я заказал копию на китайском сайте. Должны прислать через пару недель. Представляешь! С тех пор как были популярны такие телеки, прошло почти 50 лет, а китайцы до сих пор запчасти делают.

Вместе с Натальей, задвинув сервант на единственно верное положенное место и закрепив внутри зеркала и стёкла, Виктор довольно осмотрел вырисовывающуюся в комнате картину и, наконец, предложил:

— Может, перекурим и выпьем чайку?

* * *

Маленькая кухня, не больше 8 квадратных метров из-за обилия не распакованных коробок казалась ещё меньше, но всё-таки на ней умещались старая эмалированная мойка, холодильник, небольшая двухкамфорочная газовая плита и квадратный белый стол из покрытой пластиком деревоплиты.

— У тебя и правда очень много интересных вещиц,— заметила Наталья, профессиональным взглядом фотографа рассматривая чашки с золотистым орнаментом из цветов и листиков, пока на столе шумел электрический самовар,— непременно все их перефоткаю. Будет клёвый рарный сет. Как тебе удалось всё это сохранить?

— Не знаю,— пожал плечами Виктор,— что-то было свалено в гараже, что-то было на даче, а какие-то вещи, если подумать, всегда были рядом со мной. Может, это просто психологическое свойство старьёвщика, а может я подсознательно держался за все эти предметы. Вещи переживают своих владельцев... Не зря же считается, что они хранят память о них.

— Не рано ли ты решил создавать музей имени себя?— ехидно улыбнулась девушка, заметив, что парень как-то погрустнел.

— Пока есть время... Пока я ещё не всё забыл,— серьёзно ответил он и задумчиво посмотрел в окно, откуда на маленькую кухню светило мягкое августовское солнце.

— А я вот не держусь за старые вещи. И за воспоминания тоже,— Наталья налила из самовара две кружки кипятка и поболтала в обеих одним пакетиком чая,— может потому что они в основном хреновые... Помню, что в школе ко мне относились отвратительно. Да и в универе было не сильно лучше. А раньше... Не помню, чего-то особенного из детства. Помню, что играла в куклы. Любила смотреть мультики... А ты?

Виктор всё ещё смотрел в освещённое солнцем окно, на зелёную листву, которая шелестела за небольшими деревянными рамами, покрытыми белой потрескавшейся краской и, казалось, совершенно не слушал девушку, но сразу ответил:

— А я помню почти всё. Помню этот стол на этой кухне и как я завтракал за ним. И что у меня была детская вилочка с тремя тонкими длинными зубчиками. Не такая, как делают сейчас для детей с нелепыми цветными ручками из пластика, а как взрослая, из настоящего набора столовых приборов, только маленькая. Помню, что такой летний солнечный день у меня почему-то ассоциируется с запахом жареной картошки с жареным луком, которую готовила бабушка. Только... Я почему-то не могу вспомнить, какие шторы были на окне. Конечно, они не сохранились... Но я даже не могу вспомнить, какими они были.

— Разве это важно? Такая мелочь.

— Всё большое состоит из мелочей. Все они цепляются друг за дружку, словно маленькие крючки,— Виктор вдруг поднялся с места и чуть повернул кухонную дверь, в распахнутом положении прикрывающую часть стены с выключателем,— смотри! Видишь эту дырку в стене? Когда-то здесь был серебристый дюралевый крючок, на который за дверь вешали всякие авоськи и пакеты. Однажды, мне тогда было года три, я решил, что уже довольно самостоятельный. Я пошёл зачем-то на кухню, когда было уже темно. Взял эту табуретку, подставил к стенке и полез к выключателю, чтобы включить свет, но пошатнулся, упал и, распоров бок, повис на этом крючке. Никакой серьёзной травмы не было, просто длинная и глубокая царапина, крючок просто зацепился за пижамную рубашку и порвал ткань, но все очень сильно испугались. И я тоже. Плакал больше от испуга, чем от боли. Хотя не сознался в этом. Сказал, что жалко пижаму.

— Ты уже тогда был милым обманщиком и всё придумывал,— улыбнулась Наталья.

Парень молча приподнял футболку, и на его правом боку девушка вдруг увидела еле заметный давно замывшийся шрам.

— Я помню даже рисунок той пижамы: узор из повторяющихся Винни-Пухов и горшочков мёда. Мама и бабушка сказали, чтобы я не плакал, что они её непременно зашьют и постирают. И я сразу упокоился. А ещё была вторая пижама — с пятачком и зелёным шариком.

* * *

За окном начинало темнеть. Тем временем, квартира постепенно снова приобретала вид, знакомый одному лишь её прежнему хозяину. Вдоль стен выстроились старенький диван под вторым узорчатым ковром, полки для книг, чёрное пианино, круглый раздвижной обеденный стол. Под ноги лёг однотонный зелёный палас, а под потолком вместо одинокой стандартной лампочки повисла люстра с шестью заострёнными электрическими «свечками».

—  Знаешь, а ты буржуй...— проговорила Наталья, осторожно вынимая посуду из коробок с надписью «стекло» и расставляя в серванте,— если бы в моём детстве у меня были такие козырные наборы бокалов и тарелок, я бы тоже это запомнила. Я уж не говорю про хрусталь. Предлагаю в Новый Год достать их и устроить ретро-вечеринку.

— Так и сделаем,— кивнул Виктор, соединяя проводами радиолу с проигрывателем грамм-пластинок и парой вытянутых колонок с деревянным корпусом.

— М-м-м,— игриво протянула девушка,— теперь у нас и музыка будет?

— Сейчас проверим,— парень поставил первую попавшуюся пластинку, аккуратно опустил иглу и со звонким металлическим щелчком вдавил кнопку включения. На радиоле загорелась жёлтая шкала с диапазонами радиостанций, пластинка закружилась и из динамиков через тихий мягкий треск полилась музыка.

— Это Вагнер?— догадалась Наталья.

— Да. Опера "Тангейзер". Ты же говорила, что не разбираешься в классике.

— А я и не разбираюсь. Просто, если это что-то такое — тырым-пырым — весёленькое, то это Моцарт. Если более нежное и романтичное, то Вивальди. Если пафосное и величественное, то Бах. А пафосное и занудное, значит, Вагнер.

— И сейчас они все — тырым-пырым — перевернулись в своих гробах,— рассмеялся Виктор,— Это как раз-таки  романтическая история про поэта, который потерялся в горах и долгие годы жил в пещере вместе с богиней Венерой. Вовсе не занудная...

— А это точно была богиня, а не какая-нибудь матерящаяся гномиха из твоего фэнтези?— прищурилась Наталья.

— Это же древне-германское предание...

— Ну, тогда всё ясно. Только занудные немцы смогли бы посадить богиню в пещеру, а занудный Вагнер написать об этом занудную оперу,— звонко рассмеялась девушка,— Уверена, что и сам герой с богиней занимались в пещере чем-то занудным... Играли в лото, например.

— Хорошо, хорошо! Я понял. Давай сменим пластинку?— предложил Виктор, еле сдерживая смех и выключая проигрыватель.

— Ты это мне сейчас сказал?

— Что?

— Ну, ты намекнул.

— Вовсе нет.

— Это было сказано так... Словно вы язвите, Витя.

— Я старался,— расхохотался парень.

— Ах, ты... Ну ладно... Теперь я хотя бы знаю, какие язвы вырастают из зануд, которые в детстве слушают Вагнера.

— На самом деле в детстве я в основном слушал сказки. Такие записанные на пластинки. Тут среди других записей они есть... И примерно тогда же начал сочинять свои. Придумывал всякие продолжения, добавлял новых персонажей... Там всегда были какие-то удивительные приключения и обязательно хороший конец. Помню, что взрослые сожалели, что у нас не было магнитофона, а только этот проигрыватель... — Виктор задумался, уставившись в пустоту.

— А потом?

— Потом магнитофон купили, но я к тому времени уже перестал сочинять сказки.

— Ну, ты чего?— Наталья, снова почувствовав тоску в голосе парня, мягко обняла его сзади своими тонкими руками,— ты же в итоге всё-таки стал писателем. И неплохим писателем...

— Да... Только разучился делать счастливые финалы,— всё так же глядя в никуда, проговорил Виктор,— и записывать меня больше никто не хочет. Приходится самому.

* * *

За окнами совсем стемнело. Желтоватый фонарь красиво подсвечивал в ночи листву старой разросшейся липы. Квартира наконец-то приобрела обжитой вид, стала уютной и теперь вся была залита светом винтажной шестилампочной люстры. Сложенные «на время» коробки заняли своё вечное место за шкафом в прихожей. Обрывки бумаги, скотча и пупырчатой плёнки утрамбовались в раздувшийся пакет у входной двери в ожидании отправки на помойку.

Наталья сидела на полу, по-турецки подогнув под себя ноги, и разбирала книги. В основном это были ровные однообразные томики собраний сочинений, которые она нежно обмахивала чуть влажной тряпочкой и складывала в стопки, которые Виктор расставлял по полкам в одном ему ведомом порядке.

— А это очень интересно...— нарушила тишину девушка,— и это такое личное. Нечто доверительное.

— Что именно?— спросил Виктор, принимая из рук Натальи очередную порцию книг.

— Находиться здесь. Прикасаться ко всем этим вещам. Сидеть на этом ковре, том самом, на котором ты играл в детстве.

— Наверное... Только ковёр не тот самый. Он был натуральный шерстяной с довольно длинным ворсом, а это просто напоминающая его синтетика. К сожалению, всё сохранить невозможно,— писатель поставил ещё одну порцию книг на полку и сел на пол напротив девушки,— а вообще ты права. Я сидел вот здесь, в этой самой комнате. Вон там недалеко от окна стояла моя кроватка, коричневая на маленьких колёсиках. Её давно продали... А играл я на полу, на ковре. Часами выстраивал какие-то города из кубиков, а потом разыгрывал в них приключения разных героев. Игра могла затянуться допоздна и её сюжет не был закончен. И тогда меня укладывали спать, но не убирали кубики и игрушки. Всё оставляли на своих местах, чтобы на следующий день я мог продолжить. Ходили осторожно вокруг, боялись разрушить.

— Тебя очень любили...

— Да. И я был так счастлив. И думал, что так будет каждый день. Но только потом всё равно всё разрушилось,— Виктор замолчал.

— Просто детство прошло. Ты уже не ребёнок. Ты вырос. Так всегда бывает...— ласково проговорила Наталья, но писатель перебил её.

— Детство? Детство создавали мне родные люди. И оно не прошло... Оно ушло. Вместе с ними. Сначала дед. Так и не успел обсудить с ним всего, что хотел. Через полгода бабушка, которая любила меня, как никто больше. Дальше родители... Двоюродная родня... Каждый раз это воспринимаешь всё проще. Но потом понимаешь, что каким бы ты не считал себя молодым, но следующая очередь — твоя. А тот ребёнок,— голос Виктора вдруг задрожал,— он же до сих пор там, внутри меня. А весь этот «Я», который снаружи, со всеми своими делами, устремлениями, достижениями. Он только оболочка. Защищает маленького мальчика, у которого больше никого не осталось...

Наталья вдруг увидела, что на глазах писателя заблестели слёзы и, подсев ближе, снова молча обняла его, но, кажется от этого Виктору стало только хуже, потому что он почти расплакался.

— Я понимаю, тяжело терять близких...

— Вовсе нет... Я давно смирился с этим. Теперь я понимаю, что жалко мне вовсе не умерших. Страдают не те, кто умирают, а те, кто остаются. Мне жалко... Себя. Того маленького мальчика, который сидит в этой залитой солнцем комнате и с интересом играет в игрушки на зелёном ковре. Он так увлечён. И он счастлив. Но когда игра закончилась, он вдруг оглянулся и понял, что остался совершенно один...

— Я с тобой. С тобой,— пробормотала Наталья, неловко прижимая к себе и поглаживая голову Виктора, уже не зная, как успокоить писателя, который окончательно разрыдался.

— Я ведь был там счастлив. По-настоящему счастлив. В том солнечном дне. Когда всё было просто хорошо. Когда все были живы. Когда казалось, что завтра всё повторится и ничего не закончится. Если бы только был шанс... Один шанс... Наверное, я бы отдал всё. Всю свою оставшуюся жизнь. Только за то, чтобы снова оказаться там.

* * *

В тёплой тишине, которая была наполнена запахом мебели протёртой полиролью, свежепостиранного постельного белья и старых книг, Наталье почему-то чудилось что-то знакомое. Откуда-то с кухни раздавалось тикание маленького кварцевого будильника. А вот обычного посвистывающего храпа писателя совершенно не было слышно.

— Вить, ты не спишь?— наконец тихонько спросила девушка, боясь, что Виктор всё-таки спит.

— Нет,— ответил он, всё так же неподвижно глядя в стену с узорчатым ковром.

— А что?

— Думаю.

— О прошлом?

— В каком-то роде... Смотрю на ковёр и сочиняю. Раньше я делал так, придумывая, что могут значить все эти рисунки,— писатель повернулся на спину и уставился в потолок,— Я вдруг понял, если смотреть на время, как на четвёртое измерение, где прошлое, настоящее и будущее существуют параллельно... То ничего не прошло. И никто не умер. И ничего никуда не девалось. Все остались где-то там, на оси времени, в  пространственно-временном континууме. Просто я уже убежал чуть дальше.

— Тебя это успокаивает?

— Отчасти,— Виктор вздохнул,— может, поэтому я и люблю писать фантастику? Заново придумываю, как мог бы быть устроен наш мир. Фантазирую о возможностях...

— Да, это определённо твоё,— незаметно улыбнувшись, заметила Наталья,— вроде покупки этого бракованного китайского будильника, который идёт в неправильную сторону.

— Он просто идёт назад. И он не бракованный. Я сам его переделал,— ответил писатель,— там внутри есть маленькая прямоугольная магнитная пластинка. Если перевернуть её, то механизм начинает двигаться в противоположную сторону.

— Но зачем? Какой смысл в таких часах?

— Ну, во-первых, два раза в сутки они всё-таки показывают правильное время. А во-вторых,— голос Виктора снова еле заметно дрогнул,— они напоминают мне о том, что возможно всё.

Наталья чуть приподнялась на подушке и посмотрела на писателя, чуть погладив его рукой поверх одеяла.

— Мне кажется, зря ты затеял всё это со своими воспоминаниями. Делаешь себе больнее. Нельзя же всё время жить прошлым...

— А как надо жить?

— Одним днём.

— Хм... А что же делать, если этот один день прошёл? Уже очень давно...

— Забыть о нём. И смотреть только вперёд. В новый день. В который не всякий может взглянуть...

— Нет. Это моё. Только моё. Часть меня,— твёрдо ответил парень, не заметив шутки,— это делает меня тем, кто я есть.

— Да, конечно... Просто...

— Тебе не нравится всё это? Всё, что я тут устроил,— Виктор пристально посмотрел из полумрака в глаза девушки,— думаешь, это глупость? Надо жить настоящим?

— Какая уже разница, что думаю я? — мягко ответила девушка вопросом на вопрос и, тихонько вздохнув, прижалась к плечу писателя.

— И всё же?

— Ты же знаешь, я очень нетребовательна к обстановке. Мне нужен-то только матрас, чтобы спать, и угол, куда кинуть фотоаппарат и сумку с вещами. И если тебе для своего писательского творчества важно создать музей своих воспоминаний, я готова жить среди твоих воспоминаний. Главное, чтобы для меня там нашлось место.

— Ну, ты же здесь...

— Да.

* * *

Утро принесло с собой какую-то необычную яркость и свежесть. Виктор проснулся от звуков, словно врывающихся в квартиру со всех сторон. Он приоткрыл глаза и увидел, что оба окна в комнате были распахнуты настежь. С кухни доносился шум закипающего чайника и шлепки босых ног по линолеуму. Писатель сладко зевнул, потянулся и прошёл на кухню.

— Проснулся, наконец, соня! — весело прощебетала Наталья, чмокнув Виктора в щёку,— прости, что не сильно разготавливалась. Вот. Чай, бутеры. Садись. И скоро пойдём.

— Куда?— поинтересовался писатель, медленно усаживаясь за стол и откусывая бутерброд.

— Меня вызывают в редакцию. Им срочно понадобились мои снимки. А отправить их по мылу я не могу, потому что в твоём музее пропало электричество и интернет,— затараторила девушка, мелкими глотками отпивая свой чай,— я и самовар-то этот не смогла включить. Хорошо, что есть газ и спички.

— Ну... Я-то никуда не тороплюсь,— довольно улыбаясь, ответил писатель, специально растягивая каждое слово и продолжая со смаком поглощать бутерброд.

— Ошибаешься,— ухмыльнулась Наталья,— твоя задача разобраться, что не так с электричеством и, вероятно, сходить в хозяйственный за какими-нибудь запчастями и инструментами. Говорят, некоторые писатели разбираются в этом немного...

— Некоторые даже достаточно разбираются...

— Чтобы запустить время вспять? Так и знала, что ты у меня мастер на все руки.

Пока Наталья надевала свои кроссовки, Виктор пощёлкал предохранителем-автоматом в электрощитке и, сообразив, что дело не в нём, вышел из квартиры вместе с девушкой. Молодые люди спустились вниз по узкой лестнице и, ещё раз поцеловавшись у подъезда, разошлись в разные стороны заросшего зеленью старого двора.

* * *

Писатель вернулся через полтора часа или чуть больше. Он подошёл к двери квартиры с цифрой 9 на прикрученном парой шурупов металлическом ромбике, вставил ключ в замочную скважину, но успел повернуть его только на один оборот. Кто-то повернул замок ещё раз с внутренней стороны. Дверь открыла старая седовласая женщина в домашнем платье и наброшенной на плечи кружевной шали.

— А вот и вы! Признаться, я представляла вас иначе,— сказала она так непринуждённо, словно это Виктор пришёл к ней в гости, а не она неизвестно откуда появилась в его квартире,— в любом случае вы пришли вовремя. Проходите.

Не понимая, что происходит, Виктор зашёл домой и небрежно бросил пакет со своими электротехническими покупками в угол, где до этого были засунуты за шкаф картонные коробки. Странно, но теперь он их там не увидел. В квартире было тихо и пахло жареным луком.

— Удивительное дело. Я совершенно точно знала, что вы должны прийти в это время, но всё равно не успела закончить со своей стряпнёй,— продолжала, как ни в чём не бывало незнакомка,— проходите на кухню... А то у меня сейчас всё подгорит.

— Простите, но вы кто?— спросил Виктор, следуя за ней.

— О, это совершенно не важно,— ответила женщина, торопливо размешивая в сковородке жареную картошку с луком,— намного важнее, что мы, наконец, встретились.

— Не могу сказать, что я рад встрече. Что вы делаете в моей квартире?

— В вашей квартире?— незнакомка улыбнулась,— ничего. Ведь это моя квартира.

— Ясно,— не рассчитывая уже добиться каких-то вразумительных объяснений, сказал писатель, и полез в карман за мобильным телефоном,— я вызываю полицию.

— Не торопитесь, молодой человек,— сказала женщина, наблюдая за тщетными попытками Виктора набрать номер,— ваша радиосвязь тут не работает. Вы напоминаете мне моего покойного мужа. Он вечно торопился... Как вы. Лишь бы сделать поспешные выводы и нажать кнопку... Вместо того, чтобы просто подождать. В большинстве случаев достаточно просто подождать... Когда всё станет ясно... Само собой.

— Хорошо, я подожду,— согласился писатель, садясь за стол,— скоро сюда вернётся моя невеста и мы вместе разберёмся, кто вы: мошенница или сумасшедшая.

— Скорее сюда придёт мой муж,— рассмеялась незнакомка, накладывая картошку в тарелку,— будете?

— Нет,— твёрдо отрезал Виктор, зло сверкнув на женщину глазами.

— Будете,— мягко повторила она и поставила тарелку перед писателем.

— Буду,— неожиданно для себя всё с той же недовольной интонацией повторил он.

— Ну, вот и хорошо. Держите вашу вилочку.

Виктор покрутил в руках небольшой столовый прибор, который положила на стол женщина. Чуть тяжёлая и холодная на ощупь, изготовленная целиком из нержавеющей стали с тремя тонкими зубчиками и массивной ручкой.

— Откуда она у вас? Она ведь...

— Потерялась при переезде?

— Да.

— Нет. Ничего не теряется,— женщина чуть улыбнулась и покачала головой, а потом, словно спохватившись, посмотрела на часы,— вы меня простите, молодой человек, но пока я тут с вами болтаю, у меня уже 19 минут как идёт фильм.

Незнакомка поправила свою шаль и гордо прошла в комнату, откуда через минуту послышался щелчок телевизионный кнопки и молодой Боярский запел о том, что «всё пройдёт». Какое-то время, вслушиваясь в музыку, писатель задумчиво повертел на вилке румяный зажаристый картофельный кубик, но, так и не решившись его попробовать, отложил назад и прошёл следом за незнакомкой. Она сидела на диване перед телевизором и с выражением полнейшей безмятежности наблюдала за происходящим на выпуклом экране.

— Он что же? Всё-таки работает?— задал Виктор вопрос и сразу же получил очевидный ответ.

— Как видите. Вообще я считаю, что техника должна работать. Иначе её существование становится бессмысленным. В отличие от людей.

Не сильно вникая в пространные размышления старой женщины, писатель оглядел комнату, мысленно прикидывая, не пропало ли что-то из квартиры. Его взгляд остановился на стоящем на фортепиано фото в рамке, с которого улыбалась молодая симпатичная блондинка. Его определённо принесла с собой незваная визитёрша, очевидно решив так обозначить свою территорию.

— А это вы в молодости?— поборов возмущение спросил парень.

— Нет. Это моя дочь,— мельком взглянув на портрет, ответила женщина, и сразу же добавила,— она давно умерла.

— Простите,— смутился писатель, понимая, что женщина, вероятно, просто не в себе после смерти своего ребёнка, и постарался сразу перевести тему,— а что за фильм вы смотрите? Я знаю только песню...

— «Куда он денется!»— неожиданно раздался за спиной писателя звонкий молодой голос.

Виктор обернулся и вдруг увидел симпатичную блондинку с фотографии. Высокая и стройная с длинными волосами, завязанными в конский хвост, она стояла в дверном проёме между комнатой и  прихожей, опершись спиной о косяк, и улыбалась.

— Музыкальная комедия. Такая себе... Проходная. Но маман любит всякое ретро,— девушка оценивающе прошлась глазами по писателю и, выдержав паузу, продолжила, с лёгкой иронией в голосе,— так-так. Стоит мне задержаться в универе, как маман уже навела себе мужиков. Молодых и симпатичных. Вечером всё отцу расскажу. Спорим, его будет бомбить?

— Ну, оставь ты свои шуточки, Катерина,— строго отозвалась седовласая женщина,— молодой человек — писатель. Зашёл поболтать о литературе и философии, а ты его смущаешь.

— У-у-у, гуманитарий... Ну, не буду нарушать ваш интим,— чуть расстроено отозвалась девушка и скрылась на кухне,— м-м-м, оставили мне картошечку! Спасибо, мам! Я быстро перекушу и сваливаю.

— Поешь нормально! Не глотай кусками,— громко сказала седовласая незнакомка.

— Ну ма-а-ам!— чуть капризно протянула с кухни Катерина.

Писатель снова взглянул на фортепиано, где только что стояла фотография в рамке, но она пропала. Делая последнюю попытку выяснить, что же происходит, он почти вбежал на кухню, откуда пару минут назад слышался звон вилки о тарелку. Однако ни бойкой девушки, ни тарелки с картошкой, ни даже его детской вилочки, там тоже уже не было. Только белый пустой квадрат покрытого пластиком стола, освещённый желтоватым уличным фонарём через окно, за которым резко стемнело.

— Золотисто-бежевые,— пробормотал писатель, глядя на полузадёрнутые кухонные шторы,— они были золотисто-бежевыми.

Виктор вернулся в комнату, где горел тёплый свет от люстры с шестью лампочками в виде заострённых свечек. По телевизору шла заставка передачи «Спокойной ночи, малыши!», а на зелёном ковре рядом с детской кроваткой играла в куклы маленькая девочка лет трёх. Парень перевёл взгляд на диван, где сидела пожилая женщина, но увидел там эффектную блондинку средних лет, неторопливо листающую томик Толстого.

— Что, чёрт возьми, происходит?!— не выдержал писатель.

— Вы всё ещё не поняли?— блондинка отложила книгу и пристально посмотрела на Виктора,— ну, хорошо... Давайте только я сначала уложу ребёнка, а вы пока поставьте нам чайку,— женщина встала и подошла к девочке,— Катенька, пора спать. Давай переодеваться, хорошая моя...

Писатель, пошатываясь, прошёл по знакомой прихожей на знакомую кухню, включил свет и зажёг газ под знакомым пузатым чайником. А потом сел за стол и уставился на его холодную белую поверхность в надежде, что вот-вот проснётся.

* * *

— Вы задумывались когда-нибудь, что такое утрата близких? — послышался из темноты тихий голос незнакомки.

Виктор поднял на неё глаза и увидел перед собой молодую женщину в домашнем халате в синий цветочек с заметно округлившимся животом. Она открыла белый кухонный шкаф, образующий вместе со столом своеобразный гарнитур в минималистическом советском стиле, достала пару чашек с золотистыми цветочками и налила чай.

— Как вы думаете? Почему именно смерть вызывает в нас столько сильных переживаний?— спросила женщина, усаживаясь напротив писателя, и, не дожидаясь ответа, продолжила свою мысль,— ведь в конечном итоге умирают все. В этом нет ничего особенного или уникального. За многие десятки тысяч лет люди должны были к этому привыкнуть. Обычное явление.

— Из-за расставания,— предположил писатель.

— Нет,— чуть подумав, возразила блондинка,— дело и не в расставании. Не в том, что родного человека нет рядом. Все расстаются. Уходят на работу, оставляя своих детей. Отправляют стариков в больницы и дома престарелых. Разъезжаются по разным квартирам. По разным городам. Дело не в расставании. А в осознании того факта, что это насовсем. В понимании принципиальной невозможности возвращения. Это главная трагедия человека. Невозможность вернуться.

— Вы правы,— с бессильной тоской в голосе согласился парень.

— Конечно, права,— довольно улыбнулась женщина, умиротворённо погладив себя по животу, — иначе бы я не посвятила остаток своей жизни решению этой проблемы. Вы ведь помните, что тут рядом идёт трамвайная ветка?

— Предлагаете мне броситься под трамвай?

— Упаси, боже... За кого вы меня принимаете? Я же не какой-нибудь Воланд. И даже не Маргарита,— рассмеялась блондинка,— просто небольшая иллюстрация. Мысленный эксперимент. Представьте себе старый трамвай, который едет по рельсам. Сначала в одну сторону, а потом в другую. Очевидно, он меняет направление своего движения. Но вот пассажиры каждый раз представляют, что трамвай едет только вперёд. Туда, куда и нужно. Лишь потому, что им просто по пути.

Незнакомка замолчала, полезла в карман халата и протянула Виктору карамельку. Он покрутил в руках промокший в потёкшем сахарном сиропе фантик и на этот раз без опаски положил конфету в рот.

— Барбариски...

— Ваши любимые.

— Да. Помню бабушка часто приберегала их для меня в кармане халата, чтобы при случае угостить... Чёрт! Как это возможно?!

— Возможно всё,— женщина снова залезла в карман и вдруг поставила перед парнем небольшой китайский будильник, стрелки которого, чуть подергиваясь, как и положено шли вперёд,— да вы и сами прекрасно знаете, что все направления условны. И направления во времени — тоже. И то, что многие по привычке живут, двигаясь из прошлого в будущее, вовсе не означает, что это подходит абсолютно всем. Кому-то нужно двигаться назад. Кому-то перпендикулярно. А кому-то, как вам, просто хочется остановиться. И я помогу вам в этом.

— Но почему сейчас? И почему всё вокруг так... совпадает?

— Это интересный вопрос,— блондинка встала и подошла к окну,— почему вы живёте на 3-м этаже в 9-ой квартире дома номер 81? Почему это последовательность квадратов чисел? Почему сумма цифр номера дома равна номеру квартиры? Почему восьмёрка похожа на повёрнутый символ бесконечности? Почему у вас куплена именно такая мебель и почему она может быть расставлена в этой квартире единственным оптимальным способом? Почему мы встретились именно здесь и сегодня? Может, потому что вам это было необходимо? А, может, просто потому, что трамвай всегда едет по рельсам?

— Возможно...

— Подойдите-ка сюда... Взгляните.

Виктор подошёл к блондинке и посмотрел в окно. Там уже начался новый день. Солнце играло своими золотыми зайчиками в свежей зелёной листве, чуть шелестящей от дуновений лёгкого летнего ветерка. Во двор вышел уже полностью седой, но бодрый, дедушка с внуком. Маленький мальчик весело подбежал к песочнице и начал увлечённо катать в ней игрушечную машинку.

— Это же... Я,— прошептал писатель.

— Знаете, что это означает?

— Да,— парень на минуту обнял блондинку, крепко прижав к себе, и прошептал,— это моя остановка.

— Тогда идите. В лучший день своей жизни. Идите! Трамвай не будет ждать вас слишком долго.

Витя вошёл в залитую солнцем комнату, где перед детской кроваткой на зелёном ковре со вчерашнего дня его ждали машинки, человечки  и построенный из кубиков город. Мальчик поудобней устроился на мягком ворсе и продолжил играть в свою игру. Его ждало ещё множество выдуманных историй, полных загадок и приключений, но обязательно со счастливым концом.

* * *

Наталья с фото-сумкой через плечо вошла в подъезд, поднялась на этаж и внезапно столкнулась с эффектной блондинкой, выходящей из дверей её с Виктором квартиры. Незнакомка собиралась было запереть дверь снаружи, но чуть замешкалась, а Наталья уже крепко схватила её за локоть.

— Ты что тут делаешь? Ты кто такая вообще?

— Это не важно,— торопливым полушёпотом проговорила блондинка, всё ещё стараясь повернуть и вытащить ключ,— хоть Венера... богиня любви.... безрукая.

— Чего?! Я спрашиваю, что ты делала у меня в квартире?!

— Вам лучше просто уйти и забыть об этом месте,— незнакомка неожиданно пристально и серьёзно посмотрела на девушку,— забыть всё. Вы всё равно забудете...

— Что ты говоришь? Это моя квартира! Там мои вещи!

— Это не ваша квартира... И там нет ваших вещей,— невозмутимо ответила блондинка, всё-таки пропуская напористую соперницу внутрь.

Наталья вбежала в небольшую однокомнатную хрущёвку и замерла посреди голых белых стен. Помещение было совершенно пустым: ни старомодной мебели, ни ковров, ни забавных вещей и практически антикварной посуды. Казалось, они с Виктором вовсе не заезжали сюда вчера и не восстанавливали целый день старую обстановку.

Первая мысль о том, что их, возможно, обокрали, вдруг наткнула на удивительный факт, которому Наталья сразу не поверила. Она даже специально поближе подошла к стене и несколько раз провела рукой по ней в том месте, где должны были находиться дырочки от старого ковра.

— Убедились?— нетерпеливо и даже раздражённо спросила незнакомка растерянную Наталью, и буквально выволокла её за руку из квартиры.

— Но... Как же? А где Витя?

— Его здесь нет.

— Но он ведь жил здесь...— неуверенно проговорила девушка.

— Он и живёт... Там, где и жил раньше,— сухо ответила блондинка, но, видя недоумевающий взгляд Наталья, чуть смягчилась,— не волнуйтесь вы, девушка. С ним всё хорошо. Он там, где хотел быть. И он счастлив.

— Он что уехал? Не предупредив?

— Да. На ночном трамвае,— буркнула блондинка и, наконец, справилась с замком, приперев дверь коленом.

— Но мы же... Виделись утром...

Полностью обескураженная и подавленная, Наталья опустилась на подгибающихся ногах и села на ступеньки. Блондинка торопливо взглянула на часы и, обойдя девушку, быстро сбежала по лестнице. Спустившись на полпролёта вниз, она всё-таки оглянулась.

— Он не мог вас предупредить. Ведь его здесь не было. И всего этого места тоже. Вы, не понимаете... Но, главное, не волнуйтесь. Не зацикливайтесь на прошлом. Скоро всё изменится. Всё вокруг. И вы забудете. Просто настанет новый день.

Для атмосферы креплю трек к рассказу от SAGIROVICH Music Project, и немножко истории…

Противоречие, в том числе и мой внутренний авторский конфликт, заключался в том, что писать о людях в буквальном смысле не хотелось совершенно. Я устал от первооткрывателей, учёных, роботов и гуманоидных пришельцев, поэтому намеренно задумал рассказ о неантропоморфных персонажах, предельно иных, буквально хтонических… Правда говоря, по едкой иронии у меня снова получились первооткрыватели и учёные.

С другой стороны люди, как ни крути, в повествование вписались, но уже не как действующие лица, а скорее, как объект чужого наблюдения. И такой «взгляд со стороны» оказался как раз в тему научно-исследовательского сюжета. Наверное поэтому рассказ сначала опубликовали в «Знание - сила», а через какое-то время в «Искателе».

Обложку и иллюстрацию оттуда я, кстати,уже показывал вот в этом посте. Пишу НФ. Публикуюсь. «Искатель» и иллюстрации Загляните и покрутите «карусельку», если интересно.

Скачать PDF-версию можно у меня на сайте.
И нечеловечески приятного чтения!

ПОСЛЕ НИХ БЫЛ ПОТОП

Марк медленно двигался между заковыристых, но совершенно бесполезных на вид предметов мебели. Его мощное тело, плавно покачиваясь, с лёгкостью преодолевало эти баррикады, а конечности ощупывали каждый встречавшийся на пути предмет с такой нежностью и трепетом, на какие способен только прирождённый историк, археолог и архивист. Да, безусловно, было очевидно, почему он всегда нравился слабому полу. Образцовый самец. Впрочем, злые языки поговаривают, что он намазывал свои присоски чем-то раздражающим, отчего те становились более красными и припухлыми. Поведение, не очень-то достойное. Но разве самочки будут разбираться? Чувствуя, что уже чернеет от зависти, Лука отогнал от себя эти мысли и только повыше поднял фонарь, чтобы помочь своему другу, а заодно и самому получше осмотреться.

Пространство вокруг явно не возникло естественным путём, как какая-нибудь пещера или скальный разлом. Не было тут и следов привычной деятельности строительных моллюсков, широко использовавшихся для создания всевозможных стен и укрытий. Ни плавных изгибов, ни округлых форм — лишь прямые поверхности, напоминавшие камень, резко сомкнутые друг с другом по прямым линиям.

Прежде  такие места считались запретными, даже гибельными. Что, в общем-то, было объяснимо. Фитопланктон и водоросли не могут обитать в отсутствии солнечного света. Столетиями концентрация углекислого газа здесь только росла, сделав всё внутри безжизненным. Лишь дыхательные губки, закреплённые на лицах Марка и Луки позволяли им некоторое время работать в таких условиях. Возможные риски не останавливали их, ведь, как хорошо известно, все ноглавы от природы обладают сильнейшим любопытством.

Тем временем, углубляясь всё дальше внутрь прямоугольного помещения, Марк осторожными движениями смахивал слой осевшего ила и мусора с каждой встречавшейся ему горизонтальной поверхности, и пристально осматривал её своим левым глазом. Вдруг он замер, мгновенно выказав волнение, приобретя на секунду иссиня фиолетовый окрас. Так, что Лука сразу же поспешил приблизиться. В тусклом свете банки с люминесцентным крилем на желтоватой плите с разводами поблёскивала стопка тонких пластин с рисунками и надписями. Марк любовно провёл по ним своими щупальцами и аккуратно перевернул несколько.

Раньше уже обнаруживались подобные изображения в разной степени сохранности. И это было огромным везением, ведь они оказались ключом к массе других загадочных находок, упавших сверху, а потому считавшимися подарками богов. Теперь же такие суеверные заблуждения необразованных предков вызывали у Марка и Луки лишь иронический смех, от которого их серо-коричневые тела покрывались зелёными пятнами.

Существа, жившие сверху, разумеется, не были никакими богами, хотя и выглядели очень странно. Современная наука уже смогла дать объяснения некоторым из этих странностей. Например, по понятным причинам, лишённые поддержки плотной окружающей среды, эти существа сформировали внутри себя прочные кальциевые каркасы, сродни тому, как моллюски окружают себя раковиной снаружи. Это точно. Такие каркасы в более или менее полном виде ещё можно найти кое-где. Глядя них становится очевидно, что эти существа не были приспособлены для жизни в воде. Их тяжелая жизнь проходила где-то высоко — на обезвоженных возвышенностях. Естественно, что иметь даже шесть, восемь, а тем более десять ног, было для них непозволительной роскошью. Попробуйте-ка нарастить кальциевый каркас на каждую из них! На такое способны относительно небольшие крабы, но никак не массивные наземные существа. Кроме того, на суше невозможно находиться в подвешенном состоянии, ведь приходится опираться минимум на одну ногу. Наземным существам пришлось дифференцировать свои и без того немногочисленные конечности на те, что используются исключительно для перемещения и те, что предназначены для более сложных действий. Так им удалось оснастить каждую десятком сочленённых отростков, при помощи которых явно получалось не только передвигаться, но и манипулировать объектами, обрабатывая и комбинируя их для разных целей.

И судя по всему, получалось это довольно ловко, потому что, помимо всех прочих технологических достижений, надводные существа сумели развить разнообразную письменность. Даже по тем сохранившимся текстам, которые попали в щупальца учёных, можно было сделать вывод, что письменность изобреталась несколько десятков раз.

Исходя из текстов, которые смог расшифровать Марк, письменности эти были настолько обособленными, что даже слово, обозначавшее самих надводных существ, записывалось по-разному да ещё и различными наборами символов. Из этого смелый на гипотезы друг Луки сделал вывод, что обезвоженные высокогорные районы населялись сразу несколькими видами двуногих существ. На основании лексикологического анализа он выделил две основные группы – «маны» и «человеки» с рядом нескольких промежуточных смешанных категорий. Если первые были весьма преуспевающими в промышленном производстве — надписи на языке манов в изобилии были представлены на предметах различного вида и  назначения. То вторые, по всей видимости, делали акцент на нематериальном производстве — большая часть объёмных и развёрнутых текстов художественного содержания оказалась записана языком человеков.

Сам же Лука, как специалист по материальной культуре, придерживался куда более радикальной точки зрения. И в своих извечных спорах с самодовольным Марком отстаивал её до тех пор, пока оба не покрывались красными пятнами. Лично перелопатив тонны ила и изучив сотни находок, Лука пришёл к твёрдому убеждению, что различия между человеками носили исключительно вневидовую природу. Существование в скудных условиях обезвоженного мира, вынудило их постоянно расселяться в поисках пропитания. Отдельные популяции не просто теряли взаимосвязи и развивались изолированно, но впоследствии и конкурировали друг с другом за ресурсы и территорию. Такая практика неизбежно закреплялась в культуре. И в итоге привела к нерационально сложной общественной организации, когда вид уже не воспринимал себя, как единое целое при сохранении способности скрещиваться.

К своему удивлению, по такой позиции Лука получил неожиданную поддержку от Хавы. Эта экстравагантная самка, нелюдимая даже по меркам ноглавов, большую часть времени проводила в ярко освещённых районах возвышенностей. Отказавшись от собственной репродукции, она занималась там генетическими изысканиями. Не будучи обременёнными вечной борьбой с силой тяжести и поисками пропитания, предки Луки и Марка освоили секвенирование ДНК и горизонтальный перенос генов раньше, чем изобрели колесо. Хава достигла в этом особого мастерства. И строительные кораллы, и яркий люминесцентный криль, и длинные высокопрочные водоросли — вот, кто были её настоящими детьми.

Натолкнувшись однажды на странные вытянутые скелеты с двумя парами неодинаковых конечностей, Хава, естественно, не могла остановиться, пока не докопалась до истины. При большом внешнем разнообразии размеров и пропорций генетически все они почти не отличались и бесспорно принадлежали к одному виду.

Теперь, когда Лука вдруг выбирался к ней на мелководье, Хава подолгу держала его за щупальце и увлечённо рассказывала о своих открытиях и умозаключениях. Глядя на проблему исчезнувших манов-человеков со своих точек, оба, тем не менее, приходили к выводу, что основной проблемой этих загадочных существ была недостаточная сенсорная чувствительность.

— Всё у них ограничивалось довольно развитым зрением и, вероятно, слухом. Совсем другое дело наша способность передавать сотни символов в минуту через простое прикосновение, через многочисленные тактильные бугорки и рецепторы на щупальцах. Конечно, никакие жесты костистых конечностей не могли сравниться с этим. А уж невозможность выразить простейшие эмоции изменением цвета кожи и вовсе выглядит ущербной. Страшно представить, к каким конфликтам может привести банальное незнание эмоций твоего визави. Дикость! Посредственная дикость! — так рассуждала Хава, видя, как Лука медленно синеет, выражая своё полнейшее согласие, но постепенно теряя интерес.

Да, очевидно, визуальная составляющая была основой человеческой культуры, практически не использовавшей тактильного письма. Большая часть найденных текстов и изображений, совершенно плоские и не дают возможности получить информацию без использования глаз. Словно в очередной раз мысленно соглашаясь с Хавой, Лука покачал большой округлой головой.

Впрочем  маны-человеки постепенно расширяли границы своей убогой анатомии посредством различных технических решений и приспособлений. Например, они научились сохранять то, что видят, чтобы потом показывать это своим соплеменникам. Такой способ передачи информации, разумеется, превосходил многие из доступных в живой природе. Секреты этой технологии ещё придётся разгадывать. Но именно с её помощью появились все эти картинки, которые сейчас в квадратной тёмной пещере рассматривали Марк и Лука. И именно из человеческой банки с закручивающейся крышкой, куда Хава спрятала своих рачков-светлячков, был сделан фонарь в щупальце Луки. Кто знает, какие ещё изобретения ноглавы смогут поставить на службу своему обществу? Не исключено, что они снова свалятся буквально сверху.

— Просто поставь сюда,— коротко велел Марк, чуть пихнув Луку, и тот молча поставил банку рядом с приятелем.

И пока Марк продолжал изучать свои цветные таблички, рассеянный взгляд Луки блуждал по помещению. Вскоре его внимание привлекла конструкция, закреплённая на потолке. Четыре плоские и длинные пластины, лучами, словно щупальца актинии, расходившиеся в разные стороны от центра. Лука задумался, протянул щупалец к одной из пластин и, толкнув её, сразу же проверил свою гипотезу. Да, конструкция вращалась. Слетевший ил, мелкими хлопьями стал падать вниз. На секунду оторвавшись от картинок, Марк недовольно посмотрел на своего напарника, который по его мнению снова занимался какой-то ерундой.

Однажды открыв вращение, маны-человеки регулярно использовали этот принцип в своих механизмах, где одни части крутились вокруг других. И это было явным признаком их технической культуры. Ведь по понятным причинам создать свободно вращающийся сустав на биологической основе довольно затруднительно. На такое способны лишь примитивные жгутиковые, крутящие своими маленькими хвостиками, как заведённые. Более же крупным существам всегда нужно соединять свои члены связками, сосудами и нервами.

Для чего использовалась эта искусственная крутилка под потолком, Луке оставалось только гадать. Возможно, для перемешивания окружающей среды или чего-то подобного. Но однажды он уже видел такую штуку, хотя тогда и не сразу поверил, что имеет дело с созданием человеческих рук. Сооружение это было поистине огромным. Может поэтому, а может, потому, что со всех сторон покрывалось коричневатыми нитками глубоководных водорослей и раковинами моллюсков, оно уже не выглядело, как сконструированный кем-то механизм. Только на расстоянии удавалось распознать большой, как гора, и вытянутый, как туловище гигантского кита, продолговатый силуэт. Сверху он ощетинивался широкой башней, напоминавшей акулий плавник. А сзади красовалась пара массивных лучистых крутилок, наподобие той, что Лука неосмотрительно тронул своим щупальцем. Впечатляющее зрелище. Впрочем, внутри этого левиафана обитало чудище, возможно, более страшное.

Каждое утро на башне-плавнике поворачивалась круглая ручка, открывалась плотная крышка и наружу из тёмных внутренностей вылезал семиногий Максимилиан. Это был очень старый и очень крупный ноглав, хорошо известный своим плохим характером. Послужил этому то ли его почтенный возраст, то ли трагическая потеря щупальца, но соплеменники избегали общения с Максимилианом. А в случае, если таковое и случалось, старались называть его просто Мак, дабы избежать опасного созвучия.

Лука был одним из немногих, кто наведывался к семиногому Маку. Сначала наблюдал, как тот обходил свою крепость, бережно очищая стены и отколупывая надоедливые раковины. А уж потом осмеливался подойти, хотя и не говорил ничего, а только смотрел за действиями старшего сородича. Мак явно замечал присутствие Луки, но не подавал вида, продолжая заниматься своим странным утренним моционом, а после так же безмолвно удалялся внутрь.

Вскоре методичность действий старого ноглава всё-таки дала о себе знать. Большая часть вытянутой громадины оказалась освобождена от мусора и отложений и показала свой тёмный с небольшими коричневыми пятнами бок. В очередной раз наведавшись к Маку, Лука обнаружил того, зачарованно смотрящим на символы, проступившие на стене его убежища. Луке они были хорошо известны, поэтому поборов страх, он подполз к старику и, схватив его за щупальце, прочитал вслух:

— Язь Арский.

Мак нисколько не вздрогнул. Казалось, что он и сам ожидал от Луки этого не очень-то тактичного жеста. Он даже не изменил своей окраски, а только отчётливо спросил:

— Ты умеешь читать?

— Да!— воодушевлённо подтвердил Лука.— Тут надпись на языке человеков. Я изучаю их культуру.

— И что же она значит?— в вопросе семиногого Мака слышалась издёвка.

— Не знаю,— сразу поник юный собеседник.

— Это имя,— многозначительно произнёс Мак, выдержав паузу, как делают все старики, желая продемонстрировать свою мудрость и важность.

— Какое имя?

— Имя этого корабля.

— Корабля?— удивился Лука.

— Какой ты глупый,— без лишних сантиментов заключил Мак.— Ты изучаешь человеков, но даже не знаешь, что у них были корабли. Да будет тебе известно, что человеки строили разные машины.

— Это мне известно,— перебил старика Лука, но сразу же замолчал.

— Они двигались под водой, по воде и даже выше — над водой. Крутились внутри и снаружи, отталкиваясь от окружающей среды за счёт...— Мак задумался, подбирая слово, чтобы выразить свою мысль,— внутреннего тепла. И если бы вы, исследователи, были чуточку посмелее и спускались в холодные низины, то тогда увидели... Там лежит очень много человеческих машин. Настоящие кладбища.

Слово «исследователи» старик произнёс с особым пренебрежением, поэтому Лука снова решился возразить.

— Мы не такие большие как ты, Мак... Среда в низинах может раздавить.

— Это верно,— он самодовольно усмехнулся.— Моя мамаша отметала меня и братьев прямо внутри этой штуки. Тогда ей казалось, что это хорошее место. Внутри было так тихо, безопасно и в воду словно сочилось какое-то уютное тепло. Думаю, дело в нём. В этом внутреннем тепле.

— А другие твои братья? Они такие же большие?— поинтересовался Лука.

— В живых остался только я.

Лука предполагал, что после его неловкого вопроса разговор уже не продолжится, но Мак вдруг сам предложил то, о чём его юный собеседник не осмелился бы попросить.

— Хочешь посмотреть, как эта машина выглядит изнутри? Там тоже есть слова из букв.

Безусловно Лука сразу же согласился. В тот день он узнал очень много. Конечно, никакого загадочного внутреннего тепла в корабле не обнаружилось. По словам Мака оно иссякло уже очень давно. Растворилось в пространстве. Но зато всё внутри было набито различными предметами, картинками и надписями. Новые сведения лавиной обрушились на круглую голову Луки. Маны-человеки, оказывается, не просто строили машины, наполняли их обезвоженными пузырями и могли перемещаться в водной стихии. Они ещё и изучили весь окружающий мир, сделав его подробные изображения. И хотя часто случалось так, что машины падали вниз, их вид долгое время безраздельно господствовал, подчиняя себе все виды сред.

Широко раскрыв глаза и рот, Лука с восторгом смотрел всё, что сохранилось внутри удивительного корабля, слушал увлекательные объяснения Мака. Но сам старик не разделял этих восторгов. Похоже, он был уже слишком уставшим и злым, чтобы по достоинству оценить те богатства, которыми обладал. По мере разговора он всё больше ворчал, а в его словах всё отчётливее звучала язвительная желчность и горькая никому невысказанная обида. Мак, по его же словам, давно избавился от восхищения перед человеками. В его глазах из благодетелей они превратились в расточительных и недальновидных существ, развивших фантастические возможности, но не способных оценить последствия своих действий. Лука не был согласен, но не спорил со стариком, только заворожено слушал его истории, боясь лишь того, что тот замолчит. Под конец Мак и сам раскрыл тайну своего недовольства. В очередной раз немного помолчав, он вдруг спросил:

— А знаешь, как я стал семиногим?

— Нет,— ответил Лука, хотя имел на этот счёт несколько слухов и собственных версий: от нападения дикого хищника до неожиданного обрушения скалы.

— Я таким родился,— ответил Мак и, не прощаясь, бесцеремонно выпихнул маленького исследователя из своего убежища.

Лука не сразу понял смысл этой последней фразы. Уже значительно позже, обсудив всё с Хавой, он пришёл к выводу, что, возможно, семиногость семиногого Максимилиана, как и его большой размер, была вызвана тем внутренним теплом, когда-то разлитым внутри подводного человеческого корабля. Похоже, эта особенность сделала старика изгоем. Или он сам так думал. Но даже потеря щупальца не казалась Луке слишком уж высокой ценой за возможность спускаться в тёмные глубины, черпая оттуда тайны и знания. Ещё несколько ночей после разговора с Маком ему снились величественные кладбища машин, колоссальные механизмы, бороздящие просторы и сидящие внутри них маны-человеки, которых он никогда не видел.

Однажды, пробудившись от одного из таких ярких снов, Лука вдруг осознал идею, которой непременно должен был с кем-нибудь поделиться. Рассказав всё Марку и не получив в ответ ничего, кроме раздражённого фиолетового скепсиса, он вынужден был вновь поползти к отшельничающей Хаве. Впрочем, идея по своей дерзости и правда граничила с безумием. Пока Лука поднимался по залитому солнцем склону, он и сам почти что отказался от своей задумки. Поэтому, когда дело дошло до разговора, решил начать с вопроса:

— А что если они ещё живы? Там наверху?

— Почти исключено,— после недолгих раздумий ответила Хава.— Все кости, с которыми мне доводилось работать, были такими древними. Да и этих ваших плавающих машин никто не видел. Думаю, все маны-человеки вымерли много веков назад, когда пришла большая вода.
— Но я смотрел карты... Изображения безводного мира. Очертания отличаются, но не похоже, чтобы средой было поглощено всё. Там, за границами мелководья должно что-то находиться. Какие-то следы. Предметы...— увлечённо возразил Лука.

— Должно,— согласилась Хава.— Но как туда попасть? Безводная среда мгновенно убьёт тебя.

— А если взять с собой дыхательный аппарат вроде кислородных губок? Крабы выползают на сушу, им там вечно что-то нужно.

— Для этого у них есть дыхательные мешки,— Хава стала говорить медленнее, явно задумавшись.— Допустим... Можно попробовать вырастить для тебя из них нечто... Анти-лёгкое, заполненное водой... Нет. Всё равно это сущая ерунда. Твоё тело поддерживает водная среда. Обычно мы по привычке не учитываем её плотность, но, как ты знаешь, в низинах она может тебя раздавить. А там, в обезвоженном мире, ты останешься без поддержки и сможешь только валяться под весом собственного тела, как бестолковая морская звезда.

Неожиданно Лука так крепко сжал щупальце своей подруги, что та даже на мгновение пожелтела от боли.

— Слушай!— затараторил он.— На корабле человеков семиногий Мак показывал мне одну штуку, а рядом небольшую книжку с картинками и текстом. Почти истлевшую, но я понял суть... Это что-то вроде герметичной гибкой раковины. Человеки надевали её, чтобы свободно ходить в нашей среде. Что если бы я залез в такую?

— Ты сохранишь воду, но у тебя всё равно нет костей, чтобы противостоять тяготению. Тебе понадобится экзоскелет, как у членистоногих. С мышцами и оголёнными нервами, чтобы управлять им...- Хава внимательно взглянула на своего собеседника, пытаясь угадать его идею,- Хочешь, чтобы я вырастила для тебя гигантского четырёхногого краба без внутренностей? На это уйдёт целый год...

Несмотря на то, что этот разговор случился почти год назад, Лука помнил его почти дословно. И теперь, когда весь план уже близился к завершению, как же хотелось ему всё рассказать своему другу. Пока тот копается в своих архивах, рядом готовится настоящая высадка в чужой неизведанный мир! Интересно, куда денется весь этот его скепсис? Какой цвет примет его постная физиономия? А что скажет старый зануда Максимилиан, когда узнает, зачем на самом деле Луке понадобился водолазный костюм? Выход на сушу. Новые находки. Технологии. А может даже... Контакт! С ума сойти! Это вам не ползать в глубине среди гор металлолома!

Лука взял Марка за щупальце, чтобы наконец поделиться своими грандиозными замыслами, но вдруг ощутил передающийся по коже страх. На его друге и правда не было лица, а сам он стал весь каким-то светло-серым. Марк всё так же стоял в сгорбленной позе над цветными пластинками и пристально смотрел на изображение. В ярких цветных квадратиках, перемежавшихся фрагментами текста, были запечатлены различные сосуды — широкие, высокие и плоские — наполненные всяческим содержимым. Разноцветные жидкости и кусочки. Зелёные, явно растительные фрагменты, целые листья и небольшие стебли. Коричневые, красные, розовые и белые ломтики чьей-то плоти. По всей видимости, набор диковинных кулинарных блюд. Подобное Марк и Лука уже находили и знали о взыскательности человеков, постоянно придумывающих новые гастрономические сочетания. Но то, что Лука увидел рядом, заставило его содрогнуться. В широкой миске среди листьев салата, политые соусом, торчали щупальца. Такие же, как и у него самого.

— Ты вроде говорил, что мечтал бы с ними встретиться?— преодолев свою дрожь, прошептал Марк.

Лука молчал. Все его возвышенные романтические фантазии о загадочном человеческом мире, приносящем невиданные достижения, сейчас рушились одна за другой перед бездной незнания. Как же в действительности мало ему было известно об этих существах. Они населяли весь мир. Они меняли его. После них был потоп. И ещё один единственный жестокий и неумолимый факт. Для своих прежних богов ноглавы были всего лишь едой.

— Запомни всё,— так же шёпотом ответил Лука.— А лучше запиши. Но никому не говори! И я запишу. И не скажу. Никому не скажу! Пусть это прочитают... Но потом! Слышишь? Ещё слишком рано.

По традиции креплю аудиоверсию. Не судите строго. А случилось так просто потому, что «авторское прочтение» потребовалось записать для разбора на литературном курсе студентов Пятигорского Государственного Университета. Ну, не пропадать же записи…

И немного о самом рассказе. Он входит в сборник «Истории мёртвой зимы» и хронологически продолжает хоррор-повесть «Первыми сдохнут хипстеры». И если в ней мир только погружался в условия необычного зомби-апокалипсиса, то здесь некро-бытие сделалось для всех почти обыденным.

Внимательный читатель обнаружит и небольшую отсылку на рассказ «Деперсонализация», который я тут уже выкладывал. Впрочем, как и всегда, читать можно в любом прядке. В моём жанре «роман в рассказах» порядок выбирает сам читатель.

Этот и другие рассказы всегда можно найти у меня на сайте.

Приятного прочтения!

СМЕНА ХАРОНА, ИЛИ ЗАПИСКИ ДОКТОРА МЕРТВЯГО

Мерзопакостная погода стоит. Слякотная. Грязная снежная каша под ногами уже неделю как. Словно тот, кто где-то наверху погодой заведует, устал и подремать лёг. И туман этот противный. Бледно жёлтый, будто застарелое пятно на белом халате. Спускается, наползает отовсюду, из каждой подворотни.

Старенький УАЗик, пробуксовав колёсами, свернул во дворы. Врач «скорой» Харитонов поплотнее завернулся в куртку с поломанной молнией и отвернулся от окна. Его уставший взгляд скользил по привычным внутренностям микроавтобуса, стараясь нащупать хоть что-то не окончательно безрадостное. Напротив, уткнувшись в телефон, сидел стажёр Ведунов — залипал в какой-то игрушке. За рулём — водитель Коля Рыжкин — мужик лет сорока с забинтованной головой. Прошуршав бортом «буханки» по сухим веткам каких-то неопрятных кустов, он с тоской вздохнул «Э-ге-ге», остановил машину у подъезда и повернулся в салон — «Ага. Да?». Мол, привёз, куда надо.

«Приехали, Коль. Да. Жди нас»,— кивнул Харитонов, взял сумку, поторопил стажёра — «Шустрее давай». Тот выскочил, сразу утонув кроссовками в снегу. Доктор вышел следом, хлопнув дверью буханки, через грязное стекло ещё раз взглянул на водителя.

Если бы не знатный отпечаток советского образования на физиономии, то в таком виде и с этими междометиями, Рыжкин точно сошёл бы за Шарикова. Подстать тачке. Из какого могильника они её только вытащили. Но, какие уж есть... Грех жаловаться. В кои-то веки бригада ездит полным составом.

Стараясь отогнать гнетущие мысли и не замечать окружающей неустроенности, медики быстрым шагом зашли в парадную.

Дверь на втором этаже была уже открыта. Их ждали.

— Быстрее. Там. В дальней комнате. Маме плохо,— молодая женщина, смущаясь, плотнее запахнула домашний халатик. Оба медика, не разуваясь, прошли, куда было указано.

— Да, нет…— задумчиво протянул доктор, склонившись над стареньким диванчиком и ещё более старой пенсионеркой,— ей уже хорошо.

Исполнительный Ведунов проверил пульс, дыхание, начал было, как учили, делать реанимационные действия, но Харитонов давно всё увидел. Бледное лицо, испещрённое глубокими морщинами, обрамлённое сухими прядями седых волос. Что-то в нём было. Нечто расслабленное, спокойное, почти блаженное. Врач тронул ассистента за плечо.

— Хватит. Всё уже.

— Она?...— молодая женщина осеклась, готовая заплакать.

— Да. Умерла,— обернулся Харитонов.— Ну, что вы в самом деле? Ну, умерла… Что же…

— Действуем по дзета-протоколу?— уточнил стажёр и, получив одобрительный кивок доктора, принялся за дело. Хозяйка квартиры, ещё не успевшая как следует расплакаться, с удивлением наблюдала, как парень достал из спортивного рюкзака моток широкого скотча и принялся быстрыми отработанными движениями связывать мёртвое тело.

— Вы ведь… Её заберёте?

— Зачем?— не понял врач и экзаменаторски обратился к помощнику.— Ведунов. Поясни порядок.

— В отсутствии черепно-мозговых травм и прочих тяжких телесных повреждений исполнение дзета-протокола не требует госпитализации и может осуществляться на дому,— он закончил связывать покойницу и посмотрел на её дочь.— Мама у вас была при памяти?

Женщина утвердительно кивнула.

— Не буйная? Боли не мучили? Кричать не будет?

— Нет…

— Ну и хорошо, значит, рот заклеивать не надо. Скоро пообщаетесь.

— Пообщаемся?...

— Да. Поговорите. Это им полезно. Быстрее в себя приходят. Но раньше третьего дня разматывать не советую. Вдруг что… Непроизвольное.

Ведунов подошёл к окну и по-хозяйски распахнул его.

— Держите маму в прохладе. Быстрее остынет и запаха меньше…— стажёр достал мобильный, сверился со временем.— Сегодня всплесков уже не будет, а к послезавтра должна намагнититься.

— Это как?

— Да это мы говорим так просто,— улыбнулся Ведунов.— Безо всякой термодинамики там, суперпозиций… Придёт в кондицию, в общем. Увидите. При первых признаках шевеления меняйте температурный режим. Окно закрываем. Перекладываем поближе к отопительным приборам. Можно обогреватель поставить.

— Укутать?— уточнила молодая женщина, окончательно успокоившись.

— Это не надо. Только мешает подводу тепла. Изнутри они не греются. Попросит чаю, или кипяточку — давайте в любых количествах,— парень сделал паузу, выдохнул, посмотрел на Харитонова.— Вроде всё сказал?

— Как по учебнику. Молодец, Ведунов. В машину!— одобрил доктор.— А вы…— он оценивающе посмотрел на хозяйку,— вслед за мамой не собираетесь?

— Я? Нет. Я пока что… Так,— смутилась она.

— Ну-ну… Звоните, если что. Вы знаете — «03» или через единый номер.

Попрощавшись, Харитонов вышел из квартиры. Делать ему тут было совершенно нечего.

* * *

Оперуполномоченный Лаврухин грустно смотрел на два трупа. На обагрённом снегу, ничком уткнувшись в чью-то заметённую снегом могилу, лежало мешковатое тело сторожа. Порванная в нескольких местах фуфайка вся в крови, ушанка съехала набок, на бородатой роже застыла страдальческая гримаса. Впрочем, с некоторого ракурса казалось, что он даже усмехался беспощадной иронии судьбы, заставившей принять смерть прямо на кладбище. Напротив нелепо распластался худощавый мужичок в не по размеру коротком чёрном костюме. Весь мокрый и грязный. Голова его была полностью раскроена ружейным выстрелом. Мозги наружу. Само оружие — охотничья двустволка — валялась тут же рядом.

Лаврухин поморщился и, сняв шапку с головы сторожа, прикрыл ею кровавое месиво, а потом обернулся к медицинскому УАЗику, припаркованному бок о бок со своим ментовским полугрузовым собратом. Экипаж «неотложки» терпеливо выстроился в снегу, ожидая, распоряжений сотрудника полиции.

— Э-ге-ге,— тоскливо выдохнул Коля Рыжкин вместе с клубами едкого сигаретного дыма.

— Ну, я не знаю…— развёл руками оперуполномоченный.— Что там у вас? Эта-бета…

— Дзета,— поправил стажёр Ведунов.

— Да неважно! Грузите их что ли…

— Ага. Да?— водитель вопросительно взглянул на медиков.

— Нет,— покачал головой Харитонов.— Будем разбираться.

— А чего разбираться-то? В покойниках? Господь  разберёт своих…

— Вот именно. Тут я есть Альфа и Омега,— отрезал доктор и чуть подтолкнул вперёд Ведунова.— Действуй, юное дарование!

Стажёр в пару прыжков преодолел сугробы, очутился рядом с Лаврухиным, взглянул на убитых, огляделся по сторонам, потом снова на трупы.

— Ну, картина ясная. Гражданин Глушковский напал на сторожа, воспользовался замешательством, прокусил сонную артерию… И, судя по всему, ярёмную вену. Тот, защищаясь, произвёл выстрел прямо в лицевую часть черепа, обезвредив нападающего. После чего умер сам от потери крови.

— А откуда ты знаешь, что это Глушковский?— удивился Лаврухин.— Рожа-то в кашу.

— Следы же… Вон, если присмотреться, за кустами… Могилка разрытая,— парень прищурился.— Глуш-ков-ский. Да. Точно так на надгробии и написано.

— Глазастый! И сообразительный!— похвалил оперуполномоченный и весело посмотрел на Харитонова.— Уступишь стажёра? Нам такие в органы нужны.

— В органы… На органы… Самим нужны,— мрачно проговорил доктор, а потом громко пристрожил ассистента.— Ведунов, ты завязывай в детектива играть! Заключение давай.

— Эй!— возмутился Лаврухин.— Погодите! Раз всё так официально, то говорите, что мне-то в отчёт писать?! Непредумышленное убийство? Превышение допустимой самообороны? Неосторожное обращение с оружием?

— На лицо нарушение дзета-протокола,— со знанием дела заметил стажёр.

— Отлично! И кому за это обвинение предъявлять?

— А вот, кто этого гаврика не выкопал, тому и предъявляй. Что он вообще там делал? Тогда как ещё с 31-го ноль первого вышло указание эксгумировать всех покойников не ранее 1980-го года погребения!— возмутился Харитонов и аж плюнул в снег.— Всё! Заматывай их, Ведунов! И поехали уже! Я тут сейчас сам околею.

Ассистент кивнул, скинул с плеча рюкзак, достал скотч, принялся пеленать им пациентов.

— А что там ваш протокол про убитых говорит?— вполголоса поинтересовался Лаврухин у молодого человека, видя, что тот, как говорится, прошаренный.

— Так это не наш, а ваш,— неловко возразил Ведунов.— Приложение №2. «Для органов МВД». Параграф 4, пункт «б»: «О формальном нарушении свободы воли». Не читали?

— Да не успел я, ну… Чего там?

— Права гражданина считаются нарушенными… Или типа того. Дословно не помню. В общем… В случае насильственной, принудительной и… Внезапной смерти не по естественным причинам. Ага. Так.

— Так может он это… Добровольно. Сам попросил себя укусить,— предположил оперуполномоченный.

— Сам-то в это веришь?— съязвил Харитонов.

— Да нет же… Ясное дело,— расстроено отмахнулся Лаврухин, продолжая рассуждать.— Не выкопали покойничка вовремя, тот в гробу зашевелился, сам вылез, ну и, видать, осерчал. Тогда… Кто у нас ответственный за своевременную эксгумацию? Директор кладбища. Найти бы его ещё… Может, он уже и сам. Того… Архивы поднимать придётся.

— Э-ге-ге…— снова вздохнул Коля Рыжкин, пустым взглядом наблюдая, как стажёр аккуратно собирает со снега в пакет кусочки развалившейся черепушки, напяливает на окровавленную голову пострадавшего Глушковского и приматывает всё тем же скотчем.

— Да зачем тебе архивы поднимать? Этот бородатый поднимется, ты у него и спросишь: и про добровольность, и про директора.

— И то правда!— просветлел полицейский.— Отзвонитесь мне, когда подъехать можно будет?

— Ха-а!— злобно прыснул доктор.— Ты думаешь, я его заберу? Возьмём только раскуроченного. А деда сейчас домотаем и тебе сдадим.

— Да куда мне-то?!

— А мне куда? У меня весь приёмный покой забит. Я мёртвых уже рядом с живыми кладу! Там такие кадры. Кто без башки. Кто без всей нижней части. А этот ворошиловский стрелок целенький! Найди родственников, спихни им. Или отвези в отделение, привали к батарее, подожди, пока регенерирует. Сразу и допросишь. Делов-то!

— Ладно…— нехотя согласился Лаврухин.— Давайте грузить тогда.

Сообразив, что уже пора, Коля с громким лязганием достал из машины носилки. При содействии оперуполномоченного на них взвалили пакетированного Глушковского. Засунули назад. Затем вернули шапку на голову укушенного сторожа. И уже без носилок, взявшись за него втроём, как за бревно, погрузили в короб полицейского «козла».

— Для надёжности,— пояснил Лаврухин, закрывая зарешёченную дверь.— Как отморозится, думаю, всё мне расскажет. Прижмём его начальничка со всей строгостью революционной законности. Как минимум административку за халатность влеплю по полной программе. Живому или мёртвому.

— Это уж точно,— поддел доктор.— У тебя и пистолетик есть…

Но полицейский не заметил издёвки, или просто решил прикинуться.

— Вы куда теперь? На вызова ещё?

— Да. Отвезём болезного и ещё в пару точек. Только Коленьку кофейком заправим, а то он что-то совсем уж побелел. Боюсь застудить,— ответил Харитонов, поглядывая на докуривающего у «буханки» Рыжкина.

— Ну, давайте!— оперуполномоченный протянул руку на прощание, а потом вдруг добавил.— Кстати, может, после смены в столовку нашу заедете? Отремонтировали недавно. Душевно там. Сегодня котлетки с пюрешкой дают. Заодно и погреетесь.

Доктор хотел было проигнорировать и рукопожатие, и приглашение. Оперуполномоченный явно старался наладить отношения, а Харитонову это не нравилось. Но тут вмешался оживившийся практикант.

— И мне можно?

— Конечно,— улыбнулся Лаврухин.— Все приходите.

Ведунов крепко пожал ему руку. Харитонов презрительно хмыкнул, опять посмотрел в сторону водителя.

— Николай, завязывай ты с куревом! Вредно же! Заводи мотор!

— А какая разница?— спросил Лаврухин.— Он же у вас уже мёртвый.

— Всё равно…— доктор задумался, а после решительно повторил.— Всё равно! Вредно,— засунул озябшие руки в карманы и молча пошёл к машине. За ним, добродушно кивнув на прощание, последовал Ведунов. Рыжкин поглядел на окурок, прищурился, словно решив что-то для себя, бросил его в снег и сел за руль.

* * *

Великая Ноябрьская Термодинамическая Революция свершилась. Снежным квантовым комом прокатилась по городам и весям. Электромагнитной вьюгой всё перепорошила. Перепутала всё. Повернула стрелы времени. Энтропийные процессы поломала. Поменяла местами всех. А может, наоборот? По местам поставила. Учёные до сих пор спорят.

Харитонов неторопливо поболтал ложкой сахар в чае. К вечеру погода за окном наладилась. Потянуло на мороз. Поганый туман рассеялся. Из-за облаков выглянуло тёплое заходящее солнце. В его лучах столовский чай в докторском стакане казался янтарно-красным. Кто-то наверху, видать, проснулся в хорошем настроении и решил заняться делами. Человек в железной башне. Есть ли ему дело до кого? Уж конечно. Без большого чувства такими делами не занимаются. Или большого бесчувствия.

Харитонов посмотрел в пустующее помещение столовой. Из всех столиков занят был только их да ещё парочка. В основном сотрудниками: в форме, но больше в штатском. Опера. И, возможно, эксперты. Так что компания «скоряка» практически не выделялась. Коля Рыжкин сидел с неестественно прямой спиной, отрешённо смотрел на закат и город за широкими квадратными окнами. Методично залив в себя шесть стаканов горячего чая, сейчас он, кажется, был совершенно счастлив. Ведунов склонился над своей тарелкой и с аппетитом уплетал котлету. В общем обстановка, как и рекламировал Лаврухин, и правда была приятной. Практически кафе. Даже девушка с выдачи ходила по залу, как официантка — собирала посуду со столов на поднос. Когда она решила заняться пустыми рыжкинскими стаканами, Ведунов отвлёкся от поедания котлет и без задней мысли притормозил за руку.

— Простите, а пирожки с капустой у вас есть? Можете принести?

— Сходи к витрине и посмотри. Оплатишь и возьмёшь. Тут тебе не ресторан!— вспылила девушка и резко выдернула руку.

— Холодная какая…— удивлённо пробормотал стажёр.

Но Харитонов успел что-то заметить и вдруг обернулся.

— Здравствуйте, Сашенька. Что же вы такая сердитая? Как ваше самочувствие?

Глаза работницы общественного питания округлились. Она с грохотом выронила поднос со стаканами из рук. Те мелодично зазвенели по полу, но странным образом не разбились.

— Харон… А ты что тут делаешь?

— Мы по приглашению,— доктор довольно кивнул на немного озадаченного Лаврухина.

— Нечего тебе тут делать и самочувствием моим интересоваться. Ясно? Хочешь знать, как оно? Вот, посмотри! Ещё вот! Видел?!

Девушка один за другим резко закатала рукава на своей водолазке, и все увидели, что по обеим её рукам от самого запястья до локтевого сгиба тянутся залепленные скотчем длинные разрезы.

— Э-ге-ге…— отреагировал Рыжкин.

— Снова не получилось?— пренебрежительно усмехнулся Харитонов.

— Пошёл ты!— шипнула девушка, быстро собрала стаканы с пола и скрылась от недоумевающих взглядов немногочисленных посетителей где-то на кухне.

— Любовь у неё… Несчастная была,— словно извиняясь, пояснил Лаврухин доктору.— Не думал только, что это ты её откачивал.

— Да, было дело… Но нас личные обстоятельства не особо интересуют.

— Ага. Дзета-протокол должен быть соблюдён, а остальное — личное дело пациента,— подтвердил Ведунов, но поймав недовольный взгляд начальника, сразу замолчал, вернувшись к своим котлетам.

— Как там она меня назвала?— переспросил Харитонов у оперуполномоченного.

— Харон. Да это наше… Внутреннее,— смутился полицейский.— Ты же у нас перевозчик в царство мёртвых. Как в мифах Древней Греции. Ну и фамилия созвучная…

— Понятно.

— Это ещё ничего!— смеясь продолжил Лаврухин.— Вот, когда наш полковник читал Пастернака, то он обзывал тебя «доктором Мертвяго».

— Ну хорошо хоть кто-то Пастернака читал…— буркнул Харитонов.— Книжками тут увлекаетесь, значит?

— А чего плохого?— растерялся оперуполномоченный.— Что ещё делать-то? Ну, в карты иногда играем, в шахматы, в домино…

— Да чего уж плохого: вино, кино и домино. И любовь, значит… Да уж…— тихо проговорил доктор под нос, погружаясь уже в какие-то собственные раздумья, а потом колко взглянул на собеседника.— Были мы сегодня после кладбища ещё на одном вызове. Мужичок там один. С работы из офиса своего возвращался, а потом вдруг вышел из машины, утопал в чисто поле, лёг в снег и замёрз там. Накатило что-то.

— Откачали?

— Нет. Сам очухался. Дождался ближайшего волнового всплеска. Перемагнитился и домой пришёл. Идеальный покойник. Ни одного повреждения. Говорит, даже голова лучше работать стала. Тоже вот сидит теперь, книжки читает. Да это давно было. В прошлом году ещё.

— А чего вызывали тогда?— Лаврухин заинтересованно посмотрел на доктора.

— Бабёнка его… К нему собралась. Ну, а что?— доктор мельком взглянул на Колю Рыжкина.— Им хорошо ведь. Не стареют. Не болеют. На продуктах существенная экономия. Опять же никаких волнений, стрессов, неврозов там разных… И вообще настроены на какой-то добрый меланхолический лад. Да, Коль?

— А? Ага... Да,— рассеянно ответил водитель.

— Вот, пожалуйста! Ну, и бабёнка эта, значит, к нему захотела. Любовь, дескать… Попросила укольчик сделать…

— Имеет право,— снова вклинился Ведунов с набитым ртом.— Дзета-протокол предусматривает добровольный уход граждан из биологической жизни. Только свидетели нужны. Типа, как при обыске у вас, понятые… Соседи, к примеру. И расписку при них подписать по форме №17.

Лаврухин немигая уставился на Харитонова.

— И ты что же? Укольнул?

Над столиком повисло тягостное молчание. Расправившись с едой, стажёр поднялся с места.

— Ну, спасибо. Хорошо кормят у вас тут. Вкусно!— похвалил он Лаврухина, а потом обратился к Харитонову.— Я поеду… Мне ещё курсач сегодня писать надо. Можно Николай Палыч меня подвезёт?

— Ага…— закивал Коля, не дожидаясь разрешения.— Да.

— Да валите!— махнул рукой доктор, а когда оба сослуживца удалились, и он остался на пару с Лаврухиным, спросил:

— А ты сам как? Не надумал? Перейти, так сказать, на иной план существования.

— Да не знаю я. Не решил пока,— полицейский нахмурился.— Так-то у нас много уже таких служит: дежурный, в архиве женщина одна, Сашка-буфетчица вот, опять же… Думаю ещё. Но если припрёт, то я, наверное, сам — по-офицерски… Дуло к виску — и привет.

— Ну и дурак,— холодно отреагировал Харитонов.— А нам потом твои мозги в пакетик собирать. И будешь минимум месяц ходить слюни пускать. Нервные клетки знаешь как медленно восстанавливаются… На Колю нашего глянь! Так его просто бревном зашибло. Сдавленная травма черепа, а тут пуля. Ага? Да?— для наглядности передразнил врач неотложки.

— Да понял я. Понял. Буду иметь в виду,— согласился оперуполномоченный.— Но, наверное, просто кишка тонка, поэтому до сих пор и живой. Помнишь, как оно всё начиналось, когда мертвяки отовсюду полезли? Ещё до всех ваших протоколов… Я тогда насмотрелся. Бр-р-р… Все орут, жрут, рвут друг друга. А кто помер, через сутки сам такой же встаёт. Кто ж знал, что они через два-три дня нормальными становятся? Это ведь уже потом выяснилось! А к тому времени половина уже того… Коллеги, знакомые, семья…

— Насмотрелся он…— на губах Харитонова заиграла злобная, но какая-то обречённая ухмылка.— Я своих тогда собственными руками на части разрубил и по мешкам расфасовал, чтобы не рыпались… А потом все эти мешки сутки по помойке искал, чтобы всё назад сшить.

— М-да уж…— протянул Лаврухин.

— Но не случись этого, хрен бы я на «скорую» работать пошёл. Тебе ведь моя биография известна, кого я лечил и как. Бабки, конечно, тогда я имел хорошие. А нужны они мне сейчас? Вот то-то и оно!— доктор на минуту замолчал.— Говорят, они после смерти делают только то, что им действительно нравится. Потому что уже ничего не мешает. Они освобождаются. Находят себя, что ли… И вот, думаю, мы вместе с ними — тоже. У каждого своё незавершённое дело.

Харитонов окинул взглядом окончательно опустевший зал, вздохнул, встал со стула, обменялся с оперуполномоченным коротким рукопожатием.

— Ладно… Хоть и не хочется, но домой пора.

— Нормально всё с домашними?

— Да ничего. Общаются. Вроде любят даже. Только бывает замолкают иногда, сидят и смотрят так… С осуждением. Они ведь всё помнят. И это уже никуда не девать…

— Но теперь ведь всё хорошо,— решил приободрить доктора полицейский.— Есть свои плюсы.

— Плюсы? Наверное… Знаешь, почему родители больше всего любят мёртвых детей? Они навсегда остаются детьми.

Больше Харитонов ничего не сказал. Только запахнул плотнее куртку и исчез за двойной входной дверью на темнеющей вечерней улице. Лаврухин остался в одиночестве. Какое-то время он просто глядел в пустоту, а после сокрушённо проговорил:

— Да… Смерти больше нет. И как теперь жить-то?— и горестно опрокинул в себя остаток холодного чая.

Цепляю аудиоверсию, но оговорюсь…

В данном случае прямого продолжения не получилось. Скорее, это вторая новелла, происходящая в той же вселенной. Бюро магистратов забвения всё так же действует, «зачищая» из общественного информационного поля недобропорядочных людей и неприглядные явления.

Но мне было бы скучно просто так входить второй раз в ту же реку крови. В конце концов хочется поговорить о прекрасном, об искусстве… Ну, или об отвратительном. Кому как...

В любом случае, приятного чтения!

На моём сайте текст пока не выложен, но PDF-ку на память скачать можно.

CORPUS DELICTI

— Здравствуйте, офицер. Слушаю вас,— поздоровался я как можно непринуждённее, когда вошедший устроился на стуле чуть боком к столу.

Магистрат забвения. Не всем выпадает участь повстречаться с сотрудниками этой службы. Они овеяны флёром загадочности, мрачными байками сродни тем, что рассказывают друг другу подвыпившие посетители ночных баров. И если уж к вам пришли, то не просто так. Магистраты не ошибаются и не наводят справок. Их визит всегда строго предопределён. Значит, в какой-то момент ваш жизненный путь пересёкся с кем-то, кого по закону о «проклятии памяти» следует забыть. Вычеркнуть из истории. Стереть из общественной повестки. Теперь уже и не знаешь, что страшнее: знаться с преступником или познакомиться с магистратом забвения.

Каким бы вы представили себе такого персонажа? Мрачный и непроницаемый незнакомец в надвинутой шляпе. С его плаща стекают капли холодного дождя, сквозь который он только что и появился. Да и от самого веет холодом. Он чувствует себя хозяином, как хищник, заставший свою жертву врасплох. Бросает шляпу на гипсовую голову Сократа, уверенно садится на стул, закинув ногу на ногу. А потом и вовсе положив ноги в лакированных туфлях на стол. Щёлкает зажигалкой. Закуривает. Говорит, язвительно улыбаясь уголками губ и выдыхая дым в лицо собеседника.

Вероятно, нечто такое, вроде рокового героя из дешёвого бульварного детектива в стиле нео-нуар и представляют себе барышни за сорок, истосковавшиеся по романтике своих серых офисных будней.

Но офицер, сидящий передо мной, мало походил на этот образ. Терпеливо подождав, пока я хорошенько рассмотрю жетон с номером, он неторопливо закрыл портмоне и убрал его в карман джинсов. Среднего телосложения, чуть сутуловатый. И в своей выцветшей футболке и серой олимпийке напоминал скорее студента художественного училища, чем сотрудника специальной службы. Он скромно, почти нерешительно весь сжался на стуле, сведя вместе худощавые колени. Похрустел длинными пальцами. Долго не находя место рукам, наконец убрал их в карманы. Ощущение, что гость замёрз и не может согреться было таким сильным, что я уже хотел предложить выпить чего-нибудь горячего... Но остановился, когда заметил чёрную рукоять пистолета, торчащую из кобуры подмышкой, и вспомнил, кто передо мной. Моя вежливость могла быть истолкована превратно.

— Слушаю вас, офицер,— повторил я, стараясь не проявлять в интонации никакой нетерпеливости.

— Да. Сейчас...— рассеянно ответил он, снова полез в карман, достал портмоне, извлёк из него небольшой огрызок бумаги и протянул мне.— Она выставляется у вас.

— Мэри Лэйн Фергюссон,— вслух прочитал я.

— Обойдёмся без имён.

— Да, конечно... Честно говоря, не помню, есть ли у нас её работы.

— Есть,— уверенно, но с каким-то грустным вздохом проговорил офицер.

— Тем не менее, мне нужно несколько минут, чтобы свериться с программой,— ответил я, открывая рабочий ноутбук. Офицер кивнул, и пока я щёлкал по кнопкам и дожидался отклика неповоротливой музейной базы данных, уткнулся глазами в носки своих тряпичных кедов.

— Да. В нашем запаснике находится четыре её картины... Правда они ни разу не экспонировались. Переданы куратором для предстоящей выставки-продажи. Вам пригодится перечень?

— Да. Пожалуйста. И сами работы. Нам нужно будет произвести изъятие.

— Конечно,— согласился я, отправляя список на принтер, а потом всё-таки осторожно поинтересовался.— А разве на этот случай не нужно какой-то бумаги вроде судебного решения?

— Иногда, да. Иногда, нет. В любом случае, я не могу оставить вам никакой бумаги. Иначе бы всё лишилось смысла.

— Забвение. Никаких следов. Разумеется.

Передав распечатку офицеру, я поднялся и пошёл за картинами.

Тёмная лестница привела на цокольный этаж, где располагалось хранилище нашей небольшой галереи. Сводчатые потолки, толстые стены... Установите простейшую систему поддержания постоянной температуры и влажности, и такие старые здания становятся идеальным местом для хранения предметов искусства. Впрочем, это лишь про сохранность краски и холста. Что же до художественной ценности, то далеко не всякий способен оценить работу дороже, чем бумагу, на которой она нарисована. Всё-таки это требует от зрителя движений души.

За своими размышлениями я довольно быстро нашёл, что требовалось. Четыре работы 60 на 40 без подрамников. Бумага-уголь, бумага-пастель, бумага-акрил, бумага-масло... Девушка явно искала себя, экспериментируя с материалами. Я мельком глянул на изображения. Симпатичные, но, в общем-то, не запоминающиеся миниатюры, почти этюды, в современном стиле. Что ж, тем лучше. Сложил всё в картонную папку и поспешил вернуться наверх.

Офицера я обнаружил на том же месте и в той же позе. Застыв, как и стоящий на тумбочке гипсовый Сократ, он просто терпеливо ждал, когда я отдам его добычу.  Быстро пролистал содержимое папки, добавил туда же мою распечатку в качестве описи, потом затянул вязочки небольшим бантиком и, по всей видимости, собрался уходить.

— Может, всё-таки чаю?— зачем-то спросил я.

— А вы не предлагали,— заметил офицер.

— Да. Наверное, собирался и забыл. И решил, что вы отказались. Когда я отвлекаюсь, то могу потерять мысль. Это свойство моей памяти. Вот, значит, предлагаю, сейчас.

— Очень полезное свойство. Мне бы так...— пробормотал под нос офицер и посмотрел на часы.— Чай, говорите... Не откажусь.

Из нижнего ящика тумбочки на стол быстро переместились пара фирменных кружек, пачка пакетированного чая и слегка початая коробка печенья.

— Мне всегда было интересно... Всё-таки у вас такая... эм... необычная работа... Как вы попали на службу?— спросил я для поддержания разговора, разливая кипяток из электрического чайника.

— В Департамент Забвения?

— Да. Я не настолько наивный музейный работник и не считаю, что в вашу контору берут всех желающих с улицы или набирают по объявлениям.

— А почему вы тогда спросили?— офицер сделал паузу и, задумчиво опустив глаза в свой чай, вздохнул.— Очевидно, я не похож на магистрата. Образ, который сложился прежде, стал противоречить тому, что вы увидели. Мне ещё раз показать жетон?

— Нет. Что вы! Не надо! Я нисколько не сомневаюсь в ваших полномочиях и не хотел обидеть...— поспешил извиниться,— просто интерес. Я спросил ровно то, что хотел узнать. Если это, конечно, не очередной секрет. Как это происходило? Это ваше решение? Или был какой-то отбор?

— И то, и другое. Иногда такие вещи происходят одновременно.

— И как же?

— Был телефонный звонок. Короткий разговор, который не имеет смысла пересказывать. Я согласился.

— Звучит, как шпионский детектив. Час «икс». Звонок в тишине. Жизнь до и после.

— Согласен, звучит забавно. Но что-то такое я в тот момент и почувствовал,— кивнул офицер и впервые слегка улыбнулся.— До сих пор помню всё до мелочей. Как повесил трубку, что ощутил мурашки по всему телу,  что подумал, что сделал...

— А что вы сделали?

— Бросил курить и вымыл в квартире все стены.

Офицер залез своими длинными пальцами в коробку с печеньем и отправил одно из них прямиком в рот.

— О! Это мне знакомо. Моя жена тоже делает уборку, когда нервничает. А что же натворила эта М... Обойдёмся без имён... Эта художница?— решил я окончательно потешить своё любопытство.

— Хотите знать её «си-ди»?

— Что?

— Так маркируется параграф в деле. Corpus delicti. Состав преступления.

— О, благородная латынь! Римское право. Ренессанс античности. Понимаю,— усмехнулся я.— И всё же? За что можно проклясть художника?

— За картины.

— За картины? Серьёзно?

Услышав моё неподдельное удивление, офицер внимательно взглянул на меня.

— А за что же ещё, по-вашему, можно проклясть художника?

— Ну, не знаю... Мне казалось, закон проклятия памяти касается более серьёзных преступлений. Ведь даже не всякий убийца...

— Не всякий, да,— перебил меня офицер и снова посмотрел мне прямо в глаза.— Уверены, что хотите знать?

— Да,— не задумываясь ответил я, но, опомнившись, сразу попытался отшутиться.— Только если не попаду потом под пристальное внимание вашего ведомства.

— Не волнуйтесь. Я возьму с вас расписку о неразглашении. Так всем будет проще.

— Как там говорится? «Если вы отказываетесь хранить молчание, это может быть использовано против вас без суда и следствия».

— Именно так. Но я почему-то уверен, что вам и самому вряд ли захочется кому-то пересказывать эту историю...

Офицер отпил чай и задумчиво покрутил на столе свою кружку. Одну из тех, которые во множестве производит наша галерея в качестве сувенирного мерча для посетителей — с картинами, которые все знают, но которых у нас нет.

— Босх. «Сад земных наслаждений». Впечатляющая вещь... Жуткая, но исполнена со вкусом. И чай вкусный,— вежливо похвалил он.— К сожалению, чаще всего жуткие вещи делаются безо всякого вкуса...

* * *

Примерно три месяца назад в одном из арт-сообществ проводился один художественный конкурс или даже совместная акция. Не буду называть. Вы, как галерист да и просто как интересующийся человек, не чуждый искусству, вы не могли не слышать... Художник и картина. Исследование минимализма. Пространство творчества внутри и снаружи. Вот это вот всё. Ну, да. Конечно, слышали.

Под эту затею отвели номера старой заброшенной гостиницы. Вышло некое секционированное арт-пространство. Пока что пустая мульти-вселенная, которую требуется наполнить образами.

Участвовали десятки художников и творческих команд. По условию состязания они должны были неделю работать в ограниченном пространстве и с жёстко ограниченным набором средств. Связь с внешним миром тоже ограничена. Никаких звонков и соцсетей. Никакого онлайна. Ничего не отвлекает от процесса. Чистое творение. Только художник и его шедевр. Хотя снимать себя для будущих рилсов было можно. Да и в целом вся работа шла под прицелом камер. В дальнейшем из наиболее удачных фрагментов планировалось смонтировать что-то вроде реалити.

Наша героиня участвовала в коллаборации с одним чуваком. Как по мне — гиблое дело. Настоящий художник обязан работать один. Творчество — в наивысшей степени интимный акт. Таинство, если говорить религиозным языком. Мастера эпохи Возрождения стали первыми, кто осознано бросили вызов Господу богу. Но разве сам он совершал Творение в чьём-то присутствии? Нет, он был один. А Сатана? Разве он был низвергнут с небес за простое неповиновение. Отнюдь! За дерзновенную попытку сотворчества. И что ему было дано? Не наказание, но свобода. Своя мастерская и свой холст. И на нём была создана картина страданий и Ада.

Извините, я отвлёкся. Вернёмся к нашим земным героям. Этой художнице и её приятелю. А как выяснилось позже, они, к тому же, были любовниками. Согласно правил, установленных организаторами, они взяли с собой только пару предметов — пустой загрунтованный холст на подрамнике и мастихин. Многие предпочли кисти и краски, чтобы расписать стены или двери. Но эти ребята явно планировали по итогу забрать картину с собой. Пигмент можно наносить и пальцами. Что же касается шпателя, он оказался незаменим в деле соскабливания со стен побелки и расковыривания старых кирпичей. Вода из-под крана. Слюна изо рта. И вот уже можно замесить сносные белила. Или сварганить аналог охры. Коробочки и контейнеры от китайской еды, которой обеспечили всех участников, тоже пошли в дело. Развёрнутый картон можно использовать в качестве палитры. Порционное растительное масло для заправки лапши — как жировую основу. А маленькие пластиковые ёмкости от соевого соуса — для хранения красок. Сам соус, кстати, тоже замечательно идёт в дело.

Как вы уже поняли, изобретательности этой парочке было не занимать.

Отличное качество, на мой взгляд. Но когда к нему примешиваются тайно пронесённые таблетки мескалина, начинаются проблемы. Однако не уверен, что дело ограничивалось только им. Не удивлюсь, если к действующим веществам там была примешана «кислота» или какая-нибудь совсем дикая «синтетика».

Как бы то ни было, но работа над картиной продолжалась. Кому-то из них, уже не так важно кому именно, пришла в голову концептуальная идея. А наркотики подталкивают к таким идеям, знаете ли... Так вот, они решили использовать свой собственный кал. За двое суток, которые прошли к тому времени, их тела переработали на фекалии достаточное количество китайской еды. Так что дефицита материала не было.

Знаете почему Сатану называют лишь обезьяной Господа бога? Он не способен создать что-то из небытия. Как и прочие ангелы, он лишён, в отличие от человека, творческого начала. В силах лишь скопировать и спародировать. Использовать нечто уже существующее. При этом обязательно разрушив, извратив, изгадив... Князь Тьмы — вот первый и главнейший постмодернист. Не потому ли последователи его жанра так любят выставлять в музеях писсуары и размазывать нечистоты?

Я снова скатился в философские рассуждения... Но смрад, который устроили эти двое, был по-настоящему адский. После идеи с говном, решение пустить в ход мочу, кажется даже логичным... Особенно под веществами. Не так ли? Почему бы не добавить в картину жёлтенького? Да? Вот тогда запах стал действительно инфернальным. Само собой, этим двоим в их состоянии было уже всё равно.

Им казалось, что они нащупали что-то. Раскрыли секрет. Поняли, как соединить художника и его картину. Перенести на холст некую природную человеческую сущность. И следующим шагом по этому пути было использование мужского семени. Добыть его не составило труда, учитывая тот факт, что в оставшееся от художественного процесса время они тупо трахались.

Я не ханжа и даже могу оценить такой ход. И хотя я сомневаюсь в изобразительных качествах эякулята в плане изменения колорита... Но всё же это добавляло оригинальности. Как минимум, внесло бы новизны в бесконечный набор однообразных и безликих порно-роликов. Но нашу героиню в первую очередь интересовал цвет.

Полотну не хватало ярких красок. Несколько раз они вызывали у себя рвоту, но не смогли подобрать необходимого тона. И тут свою роль ещё раз сыграл мастихин. Многократно соприкоснувшись с кирпичной поверхностью, он уже приобрёл бритвенную остроту. Поэтому на четвёртый день эти психопаты уже вовсю резали свои руки и рисовали кровью. Согласитесь, уже не так оригинально. Да и с точки зрения гигиены история сомнительная. Но их это не заботило. Под действием дурманящих препаратов, очумевшие от окружающего зловония, все перепачканные в нечистотах, собственных испражнениях и крови, они были счастливы...

Развязка не заставила себя долго ждать. Через день или даже на прямо следующее утро, пробудившись от забытья, художница в очередной раз критически взглянула на своё творение и осознала, какую ошибку совершила. Она слишком увлеклась красной краской, отчего картина совершенно лишилась контраста и потеряла выразительность. Нужно было срочно что-то делать. И это было справедливо. Точно так же, как и то, что и она, и её приятель уже достигли окончательного помешательства. Растолкав его, художница поделилась своим нехитрым планом, который снова показался обоим вполне разумным.

Потом она пошла в туалет, сняла тяжёлую фаянсовую крышку с бачка старого унитаза, вернулась назад и со всей силы три раза опустила её на голову своего любовника. Ужасно, что тот даже не сопротивлялся. А наоборот мирно лежал на бетонном полу, смиренно ожидая, когда его череп расколется, как кокосовый орех. Потом она спокойно обмакнула пальцы в развалившийся мозг, найдя консистенцию приятно жирной, а серый цвет идеальным. И так закончила свой шедевр.

* * *

Магистрат забвения замолчал. Сдерживая подкатывающую тошноту, я кинул в чай кусочек лимона, и сделал осторожный глоток.

— Просто отвратительно. Шедеврально мерзко. Страшно подумать, на что способны люди...

— Хотели бы получить в коллекцию эту картину?— офицер посмотрел как-то испытующе и одновременно иронично.

— Нет. Не думаю,— поморщился я.

— И правильно. Полагаю, некоторые произведения искусства не должны появляться на свет.

Магистрат невозмутимо взял очередную печенюшку. Казалось, сам он относился к своей истории более чем равнодушно.

— А вы? Видели её?— уточнил я после непродолжительной паузы.

— Недолго. Буквально пару секунд.

— И что же?

— Ничего выдающегося. Говоря по правде, откровенная мазня. Это был портрет того парня. Её любовника, которого взяла с собой по большей части в качестве натурщика... Но в целом зацепиться глазу было не за что. Слишком вторично. Чувствовалось сильное влияние Мунка. Но сам Мунк мне нравится куда больше... Хотя, конечно, я не очень-то разбираюсь в современном искусстве...

— И эта мазня стоила жизни человека...— печально подытожил я.

— Двух человек!— поправил магистрат.— А может и трёх. Как посмотреть... Впрочем, сейчас уже не стоит ничего.

Я вопросительно посмотрел на своего собеседника.

— Я вырубил её ударом рукоятки этого пистолета,— продолжил он.— Потом примотал малярным скотчем к телу приятеля, облил растворителем, которого вокруг было предостаточно, и сжёг вместе с проклятой картиной,— магистрат сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. Скорее всего, в тот момент моё лицо выражало некоторое смятение или даже ужас, потому что офицер спросил.— Всё это претит вашему художественному видению? Оскорбляет чувство прекрасного? Прошу простить. Наверное, мне стоило выразиться иначе. Подобрать более тонкие художественные образы... Скажем: я провёл мистерию огня. Предал всё всеочищающему пламени.

— Так звучит намного приятнее. Хотя и высокопарно,— подтвердил я, невольно улыбнувшись специфическому юмору магистрата, а потом добавил.— Тем не менее, считаю, это было самое верное решение, офицер.

Он вежливо кивнул на прощание и, взяв папку подмышку, проследовал было к выходу, но у самой двери обернулся.

— Там был ещё один художник. Он ничего не взял с собой. Только зажигалку и блок сигарет. Выйди такое шоу на ТВ, наблюдать за ним было бы скучно. Всё творение происходило у него в голове. А он просто лежал на раскладушке и курил. Провалялся так все шесть дней. А на седьмой взял и нарисовал картину на штукатурке. От пола до потолка. Сигаретными окурками. Получил первую премию. И забрал бы её, если бы не исчез...

— Куда же он делся?

— Кто знает...— пожал плечами магистрат.— Может, занялся более актуальным искусством, нашёл себя в жанре акционизма. А то и вовсе заделался профессиональным критиком. Или просто красит заборы свинцовыми белилами. Художники такие непредсказуемые.

Специально для аудиалов креплю аудиоверсию и ещё немного продолжу…

Дело тут вовсе не в том, чтобы наполнить произведение автобиографическими деталями и засунуть в повествование себя любимого. Просто это наиболее лёгкий способ добиться достоверности истории. Когда изнутри знаешь, о чём пишешь, то действия и внутренние состояния героя получаются максимально органичными.

«Он. Она. Осень» можно считать рассказом о писательстве, можно назвать романтической лирикой или мягкой фантастикой, поднимающей вопросы реальности бытия. Написан он был в 2019 году, когда ИИ ещё не внедрился так широко в нашу жизнь, но теперь уже может считать почти реалистическим.

Но когда меня спрашивают, похож ли я на писателя Виктора, я уверенно это отрицаю. Считаю, что я куда более циничный, злой и тщеславный, чем мой персонаж. К тому же я не использую нейросети для написания художественных произведений… Но это уже спойлер!

PDF-версию рассказа можно скачать у меня на сайте, а прочитать - прямо сейчас.

Приятного чтения.

ОН.ОНА.ОСЕНЬ

Виктор отбил заголовок парой пустых строк и закрыл крышку ноутбука, полностью перепоручив муки творчества писательской нейросети. Теперь хитрая программа продолжила сочинительство без него, используя метод свободных ассоциаций и изученный ранее его персональный писательский стиль.

Сначала писатель с недоверием относился к машинному творчеству, представляя, что из хаотичного набора слов в своём словаре компьютер сможет соорудить в лучшем случае какое-нибудь шизофреническое псевдофилософское эссе вроде тех, которыми регулярно грешат неудачники с литературных сайтов. Но после нескольких пробных текстов нейросеть научилась писать довольно складные рассказы с сюжетными поворотами и интригами. В какой-то момент Виктор решил рискнуть и отправил такую рукопись издателю. Его удивлению не было предела, когда текст, в котором человек не написал фактически ни одной связной строчки, был принят к печати.

Устоять перед соблазном оказалось слишком сложно, поэтому и следующий «свой» рассказ Виктор «написал» точно так же. После третьего машинного «шедевра» обманывать стало легче. Однажды писатель дополнительно скормил компьютеру немного Чехова, а потом с нескрываемым злорадством читал в редакторской колонке литературного альманаха, что у него появился «неповторимый стиль: иронический и немного грустный».

Надо сказать, что ноутбук у писателя был не из новых, но хозяин не предъявлял к нему особых требований, поэтому компьютер долгие годы исправно служил пишущей машинкой. Теперь же устаревший аппарат с заметным скрипом проворачивал инструкции нейронного движка. Он быстро накидывал описания мест и интерьеров, потом тщательно подбирал слова, лакируя стиль, и надолго зависал, обдумывая диалоги персонажей. Вероятно, более современная машина справилась бы с задачей в разы быстрее. Зато так у Виктора создавалась полноценная иллюзия сложного творческого процесса, а свободное время, которое у него образовалось в избытке, он с удовольствием проводил бездельничая.

Писатель сунул ноги в сильно поношенные, но удобные теннисные туфли, набросил на себя вытертую на рукавах ветровку и вышел из дома. Небольшой загородный коттедж с заострённой на готический манер крышей когда-то считался в его семье летней резиденцией. Сюда, как тогда говорили — «на дачу», отец вывозил всех в середине мая и почти до самого конца августа. Мать пыталась разводить какие-то цветы, но тень окружающего леса так и не позволила ей развернуться в полную силу своих творческих планов. Теперь он стал ещё гуще и темнее, а из-за множества накренившихся и упавших стволов казался каким-то неопрятным. Впрочем, это совершенно не мешало прогуливаться по хорошо вытоптанным дорожкам и тропинкам.

Это место всегда ассоциировалось у Виктора с воспоминаниями из детства. Самыми светлыми и счастливыми моментами — наверное, как и у всех. В отличие от тесной городской квартиры, где долгое время болели и скончались оба его старика. Поэтому когда после смерти родителей перед Виктором встал вопрос, где оставаться жить, выбор для него был очевиден.

Жизнь скучающего на природе писателя прельщала его как внешним антуражем, так и собственным искренним желанием сбежать наконец от городской суеты. К тому времени Виктор уже приобрёл достаточную популярность, издатель с удовольствием брал в печать его сборники и романы, а авторские гонорары, когда-то помогавшие стареющим родителям, теперь с лихвой покрывали все его скромные потребности.

Погрузившись в свои невесёлые воспоминания, писатель углубился в лес. Сухая листва шуршала под ногами и делала его раздумья ещё более тоскливыми. Интересно, но в последнее время он почти разучился размышлять на отстранённые темы и совсем перестал фантазировать. Выдуманные истории казались Виктору какими-то пустыми и бесполезными; возможно, кроме того, что они хорошо продавались. Когда-то давно желание излить мысли на бумагу шло изнутри, било ключом, вырывалось наружу. Чуть позже его сменило желание заработать на жизнь, и Виктор мог днями просиживать за клавиатурой, совершенно не выходя из дома. Теперь же заниматься писательством по старинке у него не было ни желания, ни потребности. Он стал полностью свободен и мог наконец просто прогуляться по лесу, как сейчас. Писатель не помнил, куда именно ведёт дорожка, на которую он свернул, поэтому просто пошёл вперёд.

Он вышел на берег реки. Лес здесь обрывался почти у самой воды узкой полоской полудикого пляжа, а ряд из нескольких старых деревянных скамеек, поставленных кем-то давным-давно, создавал впечатление небольшой набережной, протянувшейся вдоль воды. Виктор присел на лавочку и провел рукой по шершавым доскам с отшелушивающейся краской. Он помнил это место. Они с отцом приходили и купались тут пополдня, а иногда пропускали обед. Мама ругалась на них, когда они приходили назад мокрые, но довольные, с всклокоченными волосами и улыбающимися лицами. Писатель грустно вздохнул. Неужели ему больше не о чем думать? Почему внутри не осталось ничего, кроме воспоминаний? Кажется, этот момент наступил слишком рано.

Виктор сидел, задумчиво глядя на воду, но неожиданно от этого тоскливого размышления его отвлёк чей-то кашель. Он обернулся и увидел в десятке шагов девушку с фотоаппаратом. Она увлеченно нацеливала объектив на какие-то одной ей ведомые листочки, ветки, кроны деревьев и довольно часто щелкала затвором. Писатель мысленно нашёл её интерес странным и отвернулся, решив, что это, вероятно, кто-то из периодически приезжающих туристов, спешащих бездумно запечатлеть каждый понравившийся вид, чтобы потом запостить кадр в социальных сетях.

Впрочем, денёк выдался и правда довольно приятным и красивым. Солнце ярко золотило красноватые кроны и серебрило мелкую рябь на воде. И эта девушка с рыжими крашеными волосами, в каком-то смешном оранжевом шарфе тоже казалась какой-то осенней и странным образом весьма уместной, словно специально вписанной в окружающий пейзаж. Писателю вдруг захотелось ещё раз на неё посмотреть. Он осторожно и чуть нерешительно обернулся, но девушки уже не было видно.

* * *

Наталья проснулась ранним утром. Она лежала на раскладушке прямо так, как и уснула прошлым вечером, не снимая верхней одежды, укрывшись колючим верблюжьим одеялом. В доме было пусто и холодно. Двухконтурный бойлер вчера так и не захотел заработать, а старенький электро-масляный обогреватель явно не справлялся с кубатурой помещения.

Девушка потянулась, поправила высокий и толстый как бублик ворот своего вязаного свитера в бежевые и коричневые полоски, вдоль которых росли ёлки и скакали олени, отключила от удлинителя обогреватель и вместо него включила пузатый электрический чайник. Разровняв пальцами свои спутавшиеся за ночь огненно-рыжие волосы, она связала их резинкой в хвост и принялась с обезьяньим проворством копаться в небольшом рюкзачке.

Прежние жильцы не побеспокоились о том, чтобы оставить хоть какую-то мебель. Поэтому и электрочайник, и рюкзачок, и небольшой кофр для зеркального фотоаппарата располагались прямо на полу рядом с раскладушкой. Зато в этом совершенно неуютном доме можно было оценить геометрию пространства и ощутить какую-то особую визуальную магию конструктивной пустоты, требующей, чтобы её заполнили.

Вчера Наталья потратила почти два часа, запечатлевая отдельные, как ей казалось, интересные детали. Неровности досок, фрагменты несущих балок, отдельные царапинки и выбоинки, нарушающие целостные текстуры стен, пола и потолка. Вероятно, всё это будет сокрыто под новой отделкой вскоре после того, как она примет решение об окончательном переезде, и эта информация надолго, а возможно, и навсегда окажется потеряна. Истинный облик помещения скроется под типовыми и безликими обоями, стеновыми панелями, напольным покрытием и потолочной плиткой. Пройдёт год или два, пока новые поверхности окажутся вновь естественным образом «зафактурены». И в каком-то смысле это будет уже совсем другое пространство.

Чайник забурлил и щёлкнул, изрыгая в холодный воздух струйку горячего пара. Девушка налила кипяток в крышку от термоса и всыпала из пакетика растворимый кофе. Не лучший вариант, но за неимением другого вполне подходящий. Отказать себе в утренней чашечке кофе она никак не могла. Девушка неторопливо отпила слишком горячий, слишком сладкий и слишком ненатуральный напиток и прикрыла глаза от удовольствия.

Окончательно проснувшись, она ещё раз окинула взглядом пустой дом, обмотала шею длинным оранжевым шарфом, перекинула через плечо кофр с проверенной зеркалкой и уверенным шагом вышла в осенний лес.

В чуть обжигающей нос утренней прохладе ощущалось скорое приближение зимы. Лес уже начал местами обнажаться, словно когтями царапая чистое голубое небо острыми чёрными ветками. Но золото не опавшей до конца листвы всё ещё горело яркими красками, словно отдавая сейчас весь тот солнечный свет, который впитало за лето.

Наталья вынула зеркалку из кофра, открыла объектив и со щелчком включила фотоаппарат, отозвавшийся легким приветственным писком. Теперь девушка была готова к своей фотоохоте. Она начала снимать довольно рано: ещё в школе дедушка подарил ей небольшой, но довольно хороший фотоаппарат. С тех пор она практически не помнит случая, чтобы расставалась с объективом. Желание снимать всё подряд — начиная со своего завтрака, отражения в зеркале и заканчивая собственными вытянутыми в кадр ногами — быстро прошло. Наталья решила заняться фотографией всерьёз и стала разборчивее в выборе объектов для съёмки.

Сначала она, как, возможно, и многие, представляла себя фотохудожником, создающим в своих оригинальных фотосетах уникальные образы. Процесс выглядел со стороны весьма эстетичным и привлекательным и к тому же сулил неплохой доход. Но на десятый раз Наталью уже буквально тошнило от очередной тупой курицы с надутыми губами, желающей запечатлеть себя в образе лесной нимфы. Глядя на свою новую клиентку, девушка вновь и вновь ловила себя на мысли, что ничего путного из этой болотной кикиморы всё равно не получится.

И в один прекрасный день она просто не пришла на съёмку. Проходив в подавленном состоянии два или три дня, девушка от нечего делать пересмотрела весь свой архив, а потом взяла и выложила его целиком в Сеть для платного скачивания. Снова всё подряд: свой завтрак, вытянутые ноги в кадре, верхушки деревьев, виды из окна… Каково же было её удивление, когда в течение нескольких минут уже была продана первая фотография. Очень старый кадр с шишкой, лежащей на пеньке, который она сняла ещё будучи школьницей на свой первый подаренный дедушкой фотоаппарат. Девушка была воодушевлена и снова взялась за камеру.

Быстро поняв все прелести цифровой торговли и почувствовав вкус успеха, Наталья принялась за дело с удвоенной силой. Изучая статистику скачиваний, девушка определила, что больше всего дохода ей приносят пейзажная съемка и зарисовки природы. Всевозможные макропланы с листиками, ягодками и жучками превосходно раскупались для оформления сайтов и журналов, обширные пейзажи охотно брали редакторы глянцевых изданий и рекламщики для своей полиграфии, а фото, заполненные травой, листвой или камешками, с удовольствием использовали для текстур разработчики компьютерных игр.

Постепенно в электронной коллекции Натальи были все мыслимые и немыслимые кадры весенней и летней тематики. По крайней мере, почти всё, что можно было собрать в длительных прогулках по городским паркам, скверам и дворам. К осени девушка решила подготовиться более обстоятельно, и в её голове родилась мысль о переезде на природу. Поиск подходящего места продлился недолго. Отфильтровав предложения на сайте недвижимости по цене, она буквально сразу наткнулась на дом, в который моментально влюбилась. Широкий, с треугольной крышей, огромными витражными окнами под самый потолок, двумя просторными комнатами-студиями на первом этаже и импровизированном втором ярусе под крышей, а главное — совершенно пустой, без отпечатка жизни предыдущих жильцов.

В тот же вечер Наталья необдуманно внесла залог, а уже на следующий день, забрав заветные ключи, поехала осматривать будущее место своего обитания. Ни старый автоматический бойлер, отказавшийся работать, ни полное отсутствие каких-либо светильников не расстроили восторженную покупательницу. Она уже мечтательно представляла, как всё обустроит тут под прибежище одинокого фотохудожника.

Пока же девушка просто занималась любимым делом, снова и снова нажимая на кнопку затвора и каждый раз думая, что никогда не смогла бы сделать такой звенящий и яркий кадр в проклятом пыльном городе. Двигаясь по лесной дорожке и часто сворачивая с неё в поисках интересного вида, она постепенно углубилась в лес и неожиданно для самой себя вышла к реке. Запечатлев вид на воду и противоположный берег, сняв засыпанную пожелтевшей листвой деревянную лавку и макроплан с одиноким листиком, лежащим на старых растрескавшихся досках, она сконцентрировалась на ветках огромной разросшейся ивы. Её вытянутые листья красиво свисали на фоне воды, чудесно размывающейся солнечными бликами в короткофокусном объективе.

Сделав несколько кадров, Наталья вдруг ощутила чьё-то присутствие и обернулась. На одной из скамеек, стоящих вдоль воды на манер небольшой импровизированной набережной, сидел человек. Он показался ей каким-то странным и немного отрешённым. По крайней мере, он сидел совершенно неподвижно, задумчиво глядя на воду, вероятно, полностью погружённый в собственные мысли. Девушка машинально подняла фотоаппарат, посмотрела на человека в прицел видоискателя и уже было занесла палец над кнопкой, но остановилась. Слишком ярко вспомнились ей вдруг привередливые «красавицы» с накаченными губами, даже заставив её поморщиться. К тому же, как разумно рассудила девушка, оправдывая своё решение, такое фото вряд ли кто купит. Без указания имени модели, задействованной в съёмке, коммерческое использование будет затруднено. Покупатели в Сети не рискуют связываться с фотографиями, на которых запечатлены случайные люди.

Она ещё раз придирчиво взглянула на иву, огляделась по сторонам и пошла вглубь леса, где виднелись ярко-алые кроны осин.

* * *

Каждое утро Виктора было похоже на предыдущее. Позавтракав на скорую руку, он позвонил издателю, выслушал избыточно восторженные новости о том, как прекрасно продаются его книги, статистику платных скачиваний электронных версий и сомнительные измышления о возвращении интереса читателей к печатному слову. Потом писатель какое-то время ещё повалялся на диване, щёлкая кнопкой пульта и бессмысленно переключая каналы. Подошёл к книжным полкам с классикой, долго пересматривал корешки, но так и не решил, что бы мог перечитать. За полдня он так и не притронулся к своему ноутбуку, где уже, вероятно, во всю развивался сюжет «его» нового рассказа. В итоге Виктор не придумал ничего лучше, как одеться и ещё раз пройтись по лесу к берегу реки.

День выдался не по-осеннему тёплым. Солнце заметно пригревало. Река, играя яркими искорками, так и манила, словно приглашая окунуться в себя с головой. Писатель осторожно подошёл, стараясь не съехать вниз по топкому илистому берегу, и опустил руку в воду. Она была ледяной, прозрачной и совершенно пустой. Летом здесь кишела жизнь, внутри бегали мальки, с берега в ряску хлопались пухлые лягушки, над водой летали стрекозы, а теперь же не было видно ни единой водомерки. Жизнь засыпала, ощущая приближение холодов.

Виктор подошёл к скамейке, на которой сидел вчера, и только сейчас обратил внимание на то, каким толстым ковром из жёлтой опавшей листвы покрыто всё пространство вокруг. Он сделал пару шагов по этому пушистому шуршащему покрывалу и вдруг, подчиняясь какому-то ребяческому чувству, лёг на него, раскинув руки в стороны, и закрыл глаза. В его сознании вспыхивали и улетали отрывочные воспоминания о детстве, летних днях, проведённых на этой реке, и вдруг появился образ вчерашней девушки с фотоаппаратом.

— Вам плохо? — внезапно прозвучал сверху приятный женский голос.

Писатель открыл глаза и увидел ту самую девушку, о которой только что думал. Она была точно такой же, как и вчера: огненно рыжая, чуть растрёпанная, в нелепом оранжевом шарфе. Её лицо было слегка взволнованным, а зеленоватые глаза смотрели прямо на Виктора.

— Нет, мне хорошо, — ответил писатель и, заметив фотоаппарат на шее девушки, добавил, — только не надо снимать.

— Почему вы решили, что я буду вас снимать?

— Ну, вы же, судя по всему, фотограф.

— Да… Но я не снимаю людей.

— Почему?

— Ну… Это не важно, — девушка чуть замялась, а потом вдруг спросила, — можно к вам?

— Пожалуйста… Если вы считаете, что это уместно, — ответил писатель и даже чуть пододвинулся.

— Ну, вы же считаете, — Наталья легла в листву буквально в двадцати сантиметрах от Виктора. — Хм…А тут и правда очень интересный ракурс.

— Я смотрю, что вас сложно поставить в неудобное положение… — заметил писатель, наблюдая, как девушка фотографирует снизу вверх оранжевые кроны деревьев, обрамляющие небольшой клочок голубого неба.

— Да, мне вполне удобно, — не отвлекаясь от процесса, ответила она. — Учитывая, что последние пару суток я сплю примерно в таких же условиях.

— У вас нет дома?

— Нет, дом у меня есть. В нём нет отопления… Кстати, — девушка повернула голову набок и посмотрела на Виктора, — вы случайно не инженер?

— Нет, я писатель, — ответил он, всё так же глядя вверх на кроны деревьев.

— А… Я вас узнала… Вы писатель… Тот самый…

— Да, я тот самый писатель.

— Жаль…

— Непривычно такое слышать, — Виктор, наконец, посмотрел на девушку. — Обычно читатели сразу хотят взять автограф или сделать селфи.

— Ну, я же не читатель. Я вас не читаю, — улыбнулась она.

— Обидно.

— Не расстраивайтесь, в последнее время я не читаю не только вас, но и других писателей.

— Это немного утешает. Так, а что с вашим отоплением?

— Что-то с котлом… Но разве вы, писатель, в этом что-то понимаете?

— Совсем немного. Но достаточно, чтобы в моём доме отопление работало, — Виктор снова отвернулся.

— Думаю, этого достаточно. Не хотите мне помочь?

— Уверены, что вам не следует поискать настоящего профессионала?

— Ау-у-у! Профессионал! — наигранно громко прокричала девушка, а потом снова обратилась к Виктору. — Кажется, поблизости их нет. Придётся всё-таки прибегнуть к вашей неквалифицированной помощи.

— Хорошо, — ответил писатель, поднимаясь с земли и отряхивая с себя листву. — Но вы можете об этом пожалеть…

— Даже не сомневаюсь в этом. Пойдёмте!

Оба пошли по дорожке среди осеннего леса и довольно быстро скрылись за деревьями.

* * *

Виктор и Наталья вошли в пустой дом. Помещение, лишённое отделки и какой-либо мебели, показалось писателю безжизненным, а воздух внутри почти не отличался от уличного.

— И здесь вы живёте? — оглядываясь по сторонам, спросил он, как показалось Наталье, с лёгким пренебрежением.

— Да. Уже два дня, — ответила девушка и внимательно посмотрела на Виктора.

— Понятно… — задумчиво протянул он.

— Считаете, что это был плохой выбор?

— Нет… Почему же? Вовсе нет. Дело не в этом…

— А в чём же?

— Просто когда я вас вчера увидел, ваше лицо мне показалось очень знакомым. Словно воспоминание из детства… — писатель сделал несколько шагов вверх по лестнице на второй уровень и ещё раз оглядел помещение с этой высоты. — Я сейчас живу в доме родителей, недалеко отсюда. Он не такой просторный, но чем-то напоминает… Вот и решил, что было бы забавно, окажись мы старыми соседями.

— Да, это было бы интересным сюжетом. Встреча старых соседей… — согласилась девушка. — Но нет.

— Да, было бы… — задумчиво произнёс Виктор.

— Но ведь мы можем стать хорошими новыми соседями? — Наталья улыбнулась и вопросительно посмотрела на писателя.

— Думаю, что да, — кивнул он. — Так, а где ваш бойлер?

— Да вот! — девушка указала на массивный блестящий корпус, закреплённый на стене.

— Посмотрим… — Виктор нажал единственную плоскую кнопку, чуть утопленную в поверхность, и на передней панели зажёгся сенсорный дисплей.

Какое-то время аппарат пошумел, а потом издал пронзительный и протяжный писк и замолчал. На дисплее горела лишь загадочная надпись «Е1».

— Вот так он всё время и делает, — грустно проговорила Наталья.

— Это же «ГлобалАвтоматикс», — констатировал писатель, изучая металлическую бирку на боку корпуса, — у них 25 лет гарантии… Почему не пробовали звонить в поддержку?

— Связь тут очень плохая. А Интернет тем более не тянет.

— И инструкция, конечно, не сохранилась… — пробормотал Виктор. — У меня похожая модель. «Е1» — это код ошибки, говорящий о разгерметизации. Бойлер продувает все трубы и пытается понять, есть ли утечка, поэтому в инструкции было написано, что при первом включении надо закрыть все краны.

— У вас хорошая память. Но у меня и кранов-то пока нет…

— А гаечный ключ?

— Вроде был…

— Давайте. Попробуем всё пересоединить…

Наталья какое-то время копалась в картонных коробках, сваленных под лестницей, и наконец достала оттуда блестящий гаечный ключ. Писатель взял инструмент и молча принялся за работу.

— Я вот всё думаю о том, что вы сказали, — вдруг проговорила девушка, наблюдая, как Виктор сосредоточенно откручивает гайки, — что видели меня в детстве. Это странно… Не находите?

— Ничего странного, — ответил он, не отвлекаясь от дела. — Воспоминания из детства мне приятны. Вы тоже показались мне приятной и симпатичной. Тёплые воспоминания и тёплое ощущение от милой девушки. Вероятно, это удачно совпало. Как неожиданное ощущение дежавю.

— Вы флиртуете?

— Нет. Подержите, пожалуйста, эту шайбу-прокладку.

— Просто вы так легко говорите о том, что чувствуете, — проговорила девушка, крутя в руках чёрный резиновый кругляш.

— Я же писатель. Это часть моей профессии: понимать и объяснять человеческие чувства, превращая их в слова.

— Вы, писатели, вечно всё придумываете… То, чего нет.

— Да, а вы, фотографы, просто снимаете то, что есть. Давайте шайбу.

— Я называю это оцифровкой реальности, — сказала Наталья, передавая Виктору деталь. — Какой бы образ я не снимала, он навсегда остаётся в моём компьютере.

— Интересная мысль. В таком случае мои тексты — это оцифрованная фантазия.

— Логично.

— И то и другое, в конечном итоге, просто последовательность нулей и единиц, — задумчиво проговорил писатель. — И мы считаем достаточно важным тратить на это свою жизнь.

— А вы пессимист…

— Нет. Был бы я пессимистом, то не считал бы, что сейчас ваш бойлер должен заработать, — сказал Виктор и шлёпнул по кнопке на передней панели.

Аппарат включился, выдав на сенсорном дисплее показатели температуры и кнопки для управления. Наталья наигранно зааплодировала. В трубах зашумела вода, наполняя систему отопления. Постепенно по дому начало растекаться тепло.

— А вы, оказывается, мастер не только слова, но и дела.

— В основном, конечно, мастер слова, — ответил писатель и, как ему показалось, немного покраснел.

Девушка нажала на кнопку электрочайника, и тот со всё нарастающим шумом начал торопливо нагревать воду.

— Теперь я просто обязана предложить вам чашечку кофе, — сказала она, высыпая содержимое пакетика в открученную крышку термоса. — Правда, это не совсем чашка… И не совсем кофе… Но больше у меня ничего нет. Обещаю, что в следующий раз подготовлюсь лучше.

— Спасибо, — сказал Виктор, беря из рук Натальи импровизированную чашку и отпивая горячий напиток.

— Паршивый, да? — настороженно спросила девушка.

— Самый вкусный паршивый кофе, который я пил на этой неделе, и я… — писатель вдруг замолчал, задумчиво уставившись куда-то в пустоту.

— Что с вами? — чуть взволнованно спросила девушка. — Настолько плохо?

— Нет… Просто… Ещё одно странное ощущение.

— Снова дежавю?

— Нет, другое… Я вдруг ощутил, как всё сегодня было странно и необычно. Наша встреча. Этот пустой дом. Вы в этом осеннем шарфе. Всё выглядит каким-то нереалистичным…

— Ой, перестаньте! — рассмеялась девушка. — Просто вы явно давно не выходили из своего дома. И вообще, одичали тут…

— Возможно, но… Вот вы сказали об оцифровке реальности… Что, если не только наши фантазии и то, что мы видим вокруг, но и мы сами можем быть оцифрованы? Что, если мы уже являемся чьей-то оцифрованной фантазией? Последовательностью нулей и единиц…

— Кажется, вам нужно смотреть поменьше фантастики на ночь, — заботливо проговорила Наталья. — Пожалуй, я провожу вас.

— Считаете, что я не вполне адекватен?

— Да. Переутомились от непривычной работы, — девушка внезапно взяла Виктора под руку и вывела из дома. — Срочно на свежий воздух!

* * *

Сумерки начали сгущаться над лесом. В лучах заходящего солнца, которое вот-вот готово было скрыться за горизонтом, золотые кроны казались вишнёво-красными. Между деревьями растеклась налетевшая с реки ночная прохлада. Ещё немного и тёплый яркий день плавно перейдёт в холодную и сырую осеннюю ночь.

Виктор и Наталья неторопливо шли по лесу вдоль берега. Она держала его под руку, словно они знали друг друга уже очень давно, а не познакомились только сегодня.

— Я бы хотел вам признаться, — прервал затянувшуюся паузу писатель.

— Неужели в любви? — игриво спросила Наталья.

— Нет… Намного хуже.

— О, господи! Что может быть хуже?! Вы уверены, что готовы доверить такие серьёзные тайны малознакомой девушке?

— Почему бы нет?

— Вы рисковый человек!

— Вы всё равно никому не расскажете… И вам никто не поверит…

— Ну, говорите уже! — задёргала девушка писателя за рукав. — Я же обожаю чужие секреты! Не томите, интриган!

Виктор сделал паузу, тяжело вздохнул, а потом проговорил:

— Дело в том, что последний десяток моих книг на самом деле написал не я.

— То есть? Как это? — удивилась девушка и вдруг рассмеялась. — У вас имеется персональный литературный негр, которого вы держите в подвале? Угадала? Вы опять всё сочиняете! Хотели меня разыграть?

— Вовсе нет, — грустно ответил писатель. — Мой приятель, программист, поставил мне на компьютер самообучающуюся программу… Нейросеть. Она умеет читать тексты, которые ей даёшь, а потом начинает сочинять сама. Получается очень складно и неплохо. Так я делаю уже последний год. И ни издатель, ни читатели даже не догадываются, что это написал не я. Сам же я давно не пишу ни строчки…

— Это очень забавно, — неожиданно спокойно отреагировала девушка. — Выходит, теперь вы не просто талантливый писатель, но и талантливый мошенник!

— Находите это забавным?

— Довольно-таки… А ещё мне это напомнило историю, которую я читала на прошлой неделе. Точно таким же образом поступал художник-импрессионист. Критики восхищались, как точно в своих работах он передаёт всю гамму человеческих чувств. А картины за него рисовал компьютер. Когда же обман раскрылся, то по иронии его картины только выросли в цене…

— Действительно забавно, — задумчиво проговорил писатель и посмотрел на девушку. — Думаете, мне стоит поступить так же?

— Кто знает… — она улыбнулась и пожала плечами. — В любом случае я не вижу в этом ничего особо постыдного. Люди платят за цифровые копии, покупают подписку на тупые онлайн-сериалы. Почему бы им не читать книги, написанные нейросетью? И вы сами говорили, что всё это всего лишь последовательности нулей и единиц…

— Но разве в таком «творчестве» есть настоящая ценность?

— Настоящая? А разве в этом мире есть ещё что-то настоящее?!

— Вы… Я… Этот вечер…

— Неужели?! — девушка резко отдёрнула руку и сделала шаг в сторону. — А знаете, почему я перестала фотографировать людей?! Люди постоянно лгут! Когда пишут, когда говорят… Друг другу, самим себе, всем… Даже когда смотрят в мой объектив!

— Думаете, я обманываю вас в чём-то?

— Думаю, вы просто всё выдумываете… — уже спокойнее и с какой-то безысходной грустью в голосе сказала Наталья и отвернулась.

Она стояла в своём нелепом свитере с ёлочками и оленями, скачущими на бежевых и коричневых полосках, в намотанном на шею легкомысленном оранжевом шарфе, и задумчиво смотрела на воду, в которой своими огненными красками горел закат. Почти тем же взглядом, каким вчера на ту же воду смотрел Виктор.

— Что ж, я не давал себе обещания не фотографировать людей… — проговорил писатель и, достав смартфон, вдруг сфотографировал Наталью в лучах заходящего солнца.

— Зачем вам это? — чуть нахмурившись, спросила девушка и тем не менее в последний момент повернулась к камере наиболее выгодным образом и чуть улыбнулась.

— Мы же, писатели, всё выдумываем… А так у меня будет доказательство вашего существования, — усмехнулся Виктор. — Привяжу в списке контактов к номеру телефона, который вы мне сейчас дадите.

— А вы нахал… Не хотите для начала хотя бы узнать моё имя?

— Это не важно, — ответил Виктор, продолжая копаться в телефоне. — Я уже записал вас как «Соседка». Других соседок у меня тут всё равно нет. Давайте номер…

— Ну, записывайте… Плюс восемь… Двести тридцать три… — начала диктовать Наталья, чуть наклонившись и заглядывая в экран. — А что, если у вас тут появится ещё одна соседка?

— Не менее симпатичная? — от отводя взгляд от экрана, без видимых эмоций спросил писатель.

— Ну, допустим.

— Я запишу её как «Соседка 2».

— Вот это обидно.

— Не расстраивайтесь. Как минимум для моей телефонной книжки вы навсегда останетесь номером один.

— Какой же вы всё-таки мерзкий тип! — заметила девушка и, чуть прищурившись, посмотрела на писателя.

— Я непременно вспомню об этом и включу в счёт, когда в следующий раз буду оказывать свою неквалифицированную помощь, — улыбнулся Виктор.

— И весьма расчетливый мерзкий тип, — добавила Наталья.

— Вот моя визитка. Там так и написано, — писатель вдруг вытащил из кармана немного потрёпанную карточку и протянул собеседнице.

— Зачем вы их носите по лесу? — спросила она, забирая потёртую визитку из рук писателя.

— Случайно завалялась.

— А я думала, на случай встречи с симпатичными соседками.

— Хороший вариант. Учту на будущее. Там и номер, и имя…

— Я всё равно запишу вас как «Тот самый писатель», — улыбнулась Наталья и снова взяла Виктора под руку. — Кстати, насчёт вашей неквалифицированной помощи… В конце недели мне должны доставить мебель. Кому-то нужно будет её собрать.

— Предполагаю, что мне? — озвучил он девушке почти риторический вопрос.

— А вы проницательный человек… Писатели и правда видят людей насквозь. Не то, что мы, поверхностные фотографы, — чуть язвительно заметила она.

— Значит, мы с вами увидимся уже в конце недели?

— Нет… Вы что, и правда решили сегодня меня обидеть? — девушка вопросительно посмотрела на писателя. — Я вам настолько не понравилась?

— Напротив, — смутился Виктор. — Понравились…

— Ну, так зачем же нам ждать до конца недели? Почему бы не увидеться прямо завтра? Встретимся здесь… Можете сидеть на этой лавочке. Ну, или, как вы любите, зарыться в листву. Только не очень глубоко, чтобы я могла вас найти…

— Я, в общем-то, не против… — пробормотал писатель, явно не ожидавший такого решительного поворота.

— Ещё бы вы были против! Когда сами чуть ли не силком выудили у меня мой номер телефона и всучили свою визитку!

— Значит, до завтра?

— Да, до завтра.

— А может, мы поцелуемся на прощанье? — набравшись наглости, вдруг спросил Виктор.

— Вот вы нахал… Такие вещи нужно делать, а не говорить, — засмеялась девушка и внимательно посмотрела в его глаза. — И вообще… Сейчас ещё слишком рано. И уже слишком поздно. Поэтому мы просто пойдём по домам.

— Вы правы, — согласился с Натальей писатель. — До завтра…

Он уже хотел было развернуться и уйти, но она вдруг проговорила:

— Знаете что пришло мне в голову…А может, мы и правда были с вами знакомы в детстве? Ваш дом был вон там, за тем поворотом справа в конце длинной кленовой аллеи. Вы приезжали почти на всё лето и целыми днями купались с папой в реке. А меня только на месяц оставляли здесь у бабушки. Я подолгу бегала по лесу, играла в какие-то прятки, воображала себе какие-то приключения, а потом, когда уже начинало темнеть, бежала домой и бабушка готовила вкусный пирог с вишней…

— Возможно, — писатель пожал плечами и слегка улыбнулся.

— Мы ведь можем просто взять и выдумать эту историю? И она будет существовать. Ведь выдуманные истории ничем не хуже настоящих. Правда?..

* * *

Виктор проснулся, когда за окном во всю светило солнце. Впервые за месяц писатель прекрасно выспался и теперь был совершенно бодр и даже весел. Он отдёрнул пыльную штору, открыл настежь окно и впустил в дом прохладный воздух осеннего леса. Откуда-то сверху на подоконник с еле заметным шорохом плавно опустился осенний лист. Виктор улыбнулся и не стал его убирать.

Взгляд писателя вдруг упал на картонную коробку под столом, перетянутую скотчем. Он вспомнил, что было там. Поискав ножницы, но так и не найдя их, отодрал скотч руками и извлёк из коробки старую пишущую машинку. Друзья как-то подарили её Виктору на какой-то праздник. Это был скорее символический и шуточный, нежели практический подарок. Тем не менее сейчас писатель поставил древний агрегат на стол, вставил чистый лист бумаги, поправил перекрученную ленту и, задумчиво посмотрев в окно, начал печатать.

Поначалу он часто спотыкался, чертыхался, что с непривычки путает или не достаточно сильно пропечатывает буквы, но потом процесс всецело поглотил его. Стрекотание пишущей машинки, вылетая из открытого окна, казалось, словно дрожало в прозрачном и прохладном осеннем воздухе и далеко расходилось по лесу.

Наталья сидела на скамейке одна. Несколько раз она порывалась взять мобильный телефон и позвонить, но дисплей останавливал её надписью «Нет сети». Девушка прислушалась к звукам в лесной тишине и слегка улыбнулась. Откуда-то сзади раздался весёлый детский крик. Она обернулась и увидела прогуливающуюся чуть поодаль семью. Очевидно, горожане, решившие в последние тёплые деньки осени выбраться на пикник.

Оставив родителей позади и вырвавшись на свободу, в осенней листве играла девочка лет десяти. Она весело хватала своими ручонками ворох жёлтых листьев, что есть силы подбрасывала их в воздух над своей головой и заливисто смеялась. Наталье было даже слегка удивительно, что современные дети ещё способны на подобное первозданное веселье. Не ожидая этого от самой себя, девушка вдруг взяла фотоаппарат и, взглянув на играющего ребёнка через видоискатель, сделала несколько снимков.

Впрочем, прыгать в листве девочке быстро надоело. Она стала что-то искать в карманах курточки и достала смартфон. Всё ещё глядя на это через свой фотоаппарат, Наталья вдруг погрустнела, но тут произошло нечто совершенно неожиданное. Девочка внезапно подняла с земли небольшую сосновую шишку, положила на пенёк и сфотографировала.

* * *

Виктор машинально проверил последний абзац текста, добавил пару пустых строк, напечатал дату и удовлетворённо закрыл крышку ноутбука. На этот раз получилось просто прекрасно: он, она, осень… Определённо, так хорошо он не писал ещё никогда. Читатели будут в восторге. Эх, знали бы они… Писатель улыбнулся, а потом набросил на себя старую ветровку и вышел прогуляться по осеннему лесу.