Поначалу мы с братом летели рядом весело: ветер свистел в ушах. Но скоро что-то пошло не так. Орлик вдруг заупрямился, сбился с рыси на скучный, тяжелый шаг. Всем своим видом показывал: устал, барыня, давай передохнем. Брат, не будь дурак, свистнул и рванул вперед: «На обратном пути, мол, встретимся!» - и растворился за холмом.

И тут умный Орлик быстренько смекнул, что главный тут отныне он.
Мы бодро, но уже без спроса, свернули прямиком к лесочку - к самой сочной травушке. Я дергаю поводья, командую - всё одно, ему все равно. Пробую слезть, так он, разбойник, норовит сцапать меня за ногу! Хорош кусаться, кусаться нехорошо.
Радостный и независимый, конь смачно, с наслаждением жевал зеленушку. Потом мы спустились к речке - он пил прохладную воду долго и неторопливо. Потом - снова в тенек. Так и потекли часы. Мне ничего не оставалось, кроме как смириться: свесить ноги, расслабить спину и тупо любоваться прекрасными окрестными видами. Солнце по макушкам берёз золотом рассыпано, в лесочке пахнет мятой и медуницей, кузнечики стрекочут - целый мир, и ты в нём не главный, а так, гостья.

Брат, конечно, нас так и не нашел - мы давно ушли с тропы. Гуляли себе по лесам и лугам.

Ахнулись мы только тогда, когда Орлик вдруг сам принял решение возвращаться домой. Шел он не спеша, вразвалочку, степенным хозяином жизни. Подошел прямо к калитке. Я было опять дернулась слезть, ан нет, снова кусь! Видно, так ему понравилось главенствовать надо мной, что остановить свой произвол он уже не мог. Пришлось звать на помощь. Вышла тетя, погрозила ему пальцем, и о, чудо! - я наконец сползла с этого взбалмошного красавца и обрела свободу.

С тех пор я поняла, что кататься на лошадях можно и нужно, но аккуратно, планируя свое время на его хотелки. Орлик - красавчик, что тут скажешь. Умен, зверюга. Всегда знал, где у седока слабое место, и пользовался этим без зазрения совести. И знаете, я ни капли не в обиде на него. Тот еще он, конечно, хулиган. Но прекрасный. Даже спасибо ему, мысленно поклонилась потом. За прогулку, за науку, за тихие часы под берёзами.

Как только желтый пушок уступал место первым пёрышкам, мы переезжали на веранду, а в полдень выходили во двор, на траву. И конечно, только под моим чутким, всевидящим оком. Я ведь уже взрослая. У нянейки и без меня забот полон рот. До сих пор удивляюсь, как же у нее хватало доброты и понимания, что и как нужно мелкой девчуле.

И тут в наше спокойствие ворвался страх. Повадился ястреб. Серой тенью резал небо над дворами, уносил мелкую птицу в одно мгновение. Соседки стонали, а я сжала зубы.

«Зоркий глаз», — назвала я себя.

Я высматривала хищника раньше, чем он начинал пикировать. Первой замечала чёрточку в небе. И тогда я становилась большим тёплым насестом: цыплята и гусята -  все, как один, бежали ко мне под юбку, под колени, прятали головы в складках платья. Они были ручные до невозможности. По первому моему «цып-цыпа» неслись сломя голову.

Так и вымахали. Став взрослыми, они всё равно припускались ко мне галопом, стоило мне выйти во двор. Скакали по рукам, плечам, будто и не выросли вовсе.

Посреди этой пушистой ватаги вырос петух. О, это был не петух — это командир. Высокий, статный, с медной грудью и огненными вихрами на голове. И боевой до безумия.

Однажды, когда ястреб снова метнулся к нашим, петух не стал прятаться. Он взлетел навстречу и буквально вцепился в хищника, запрыгнув на него сверху. Я выбежала во двор, застыла с открытым ртом. Оказалось, наш красавец был даже чуть крупнее серого разбойника и куда как смелее.

Ястреб вырвался и ушёл в небо, потеряв перья и достоинство. Наверняка хищники умеют помнить обиды. Но этот запомнил главное: к нам дорога заказана. Больше он не прилетал никогда.

Но самое занятное с этим петухом было другое - и не с ястребом, а с мужиками.

Он их терпеть не мог.

Царствовал у нас во дворе единолично. Видимо, потому и считал себя вправе выбирать, кому ходить, а кому бегать. И вот однажды приехали в гости мама с папой. Городские, степенные. Всё шло чинно-благородно: чай на веранде, разговоры, пироги. Папа вышел во двор покурить, шагает себе, по сторонам не смотрит. И тут наш боевой командир заметил чужака.

Что началось!

Папа еле ноги унёс, влетел обратно на веранду запыхавшись. А петух остался во дворе победителем: надутый, гордый, с распущенным медным хвостом.

Но это было только начало. Дальше - больше.

Для всех бабулек и для детей поход папы через двор превратился в главную развлекаловку дня. Мы заранее собирались у окна, стоило кому-то заметить, что отец засобирался. Знали: сейчас начнётся спектакль.

И вот - занавес.

Тихонько приоткрывается дверь веранды. Из щели высовывается папин глаз - разведчик на задании. Он изучает карту местности: где клюёт зерно, где топчется на месте, где греет бока на солнце. Выжидает.

Как только петух отвлекается на своих клушек: начинает шумно их угощать найденным червяком или отгонять соперника-воробья, папа делает бросок. Солидный мужчина, в хороших брюках, с газетой под мышкой, со всей прытью стометрового бегуна мчится к заветному строению в дальнем углу двора.

Мы у окна давимся от смеха. Тётки заливаются, слёзы по щекам. Моя нянейка вытирает глаза фартуком и говорит: «Ну ладно, сейчас пойду спасать зятя».

Потому что петух, конечно, занимает позицию. Караулит. Тщательно. Не отвлекается.

Бедный папа оказывается в западне. Он не может даже дверь открыть чтобы выйти наружу, где нос к носу столкнется с этим пернатым бандитом. А петух стоит под дверью, наклоняет голову то одним глазом, то другим и явно ухмыляется. Мы это чувствуем за десять метров.

Нянейка выходит во двор, берёт метлу для важности, отгоняет командира в сторону и торжественно сопровождает зятя обратно на веранду. Папа на свободе, улыбается.

Так и жили.

А вечерами, когда солнце садилось за огород и на столе появлялся самовар - пузатый, блестящий, с дымком из трубы, мы рассаживались за круглым столом. Колотый сахар звонко щёлкал щипчиками, плюшки таяли во рту, чай лился бесконечной янтарной рекой. И было о чём поговорить. И посмеяться. Особенно над папиными гонками.

А что петух?

Петух оставался моим. Он мог кого угодно гонять по двору, мог царствовать и буянить, но знал одно: рука, которая его кормила с ладони, была неприкосновенна. «Трогать нельзя», - говорила я строго, - и все понимали. Даже папа.

Курочки тем временем подрастали. Каждая со своим именем, характером, привычкой спать на любимой жёрдочке. Я знала, кто утром просыпается первым, кто клюёт боком, кто умеет выпрашивать хлебушек жалобным взглядом.

Мой маленький мир. Пушистый, шумный, смешной и по-настоящему живой.

В деревне каждый вечер, примерно в восемь, наступало особое время. Все выходили на улицу ждать стадо. Коровы, овцы, возвращались с пастбища, поднимая пыль высоко над собой. Хозяева стояли у своих ворот, сидели на скамейках, перекрикивались через улицу: «Килен, как твое здоровье?», «На завтра снова дождь передают!». В эти десять-пятнадцать минут затишья, пока взрослые заняты важными разговорами, детям разрешалось всё. Мы бегали, играли в догонялки, кидались шишками и чувствовали себя совершенно свободными.

Бегала и я. Нянейка сидела на лавке у калитки и краем глаза следила за мной, но больше слушала, как соседка жалуется на погоду.

И тут он меня подкараулил.

Я даже не заметила, откуда он вынырнул. То ли из-под забора, то ли из-за куста. Но сначала я услышала за спиной этот звук: низкое, угрожающее «жжшшщ». А потом увидела вытянутую шею и глубокие глаза-шарики, в которых не было ничего, кроме желания догнать.

С боевым кличем, что-то среднее между трубным гласом и воем сирены - гусак бросился за мной. Я рванула к калитке. Ноги мои мелькали, как спицы в колесе, но куда там! У него шаг с крыльями быстрее, и злобы - на троих.

Он догнал меня за несколько метров до спасительной нянейкиной скамейки. И сходу впился клювом. Прямо в пятую точку. Туда, где мягко и совсем не защищено.

Я завопила. Не от боли даже, а от неожиданности и дикой обиды. Как же так? Я же бежала изо всех сил! Это нечестно!

И тут, сама не знаю как, во мне что-то щёлкнуло. Четырёхлетняя девчонка в платьице с цветочком на кармане вдруг перестала быть жертвой. Я изогнулась ужом, развернулась на пятках и, не поверите, схватила его за клюв. Двумя руками. Крепко, как хватаются за спасительный канат, вытаскивающий тебя из колодца.

Гусак опешил. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но я держала мёртвой хваткой. И тогда я начала крутить его вокруг себя. Как пропеллер. Как вертушку. Как карусель.

А вопила при этом так, что, наверное, слышали все в деревне. Гусак тоже вопил, насколько ему позволяла зажатая клювальница. Он отчаянно махал крыльями, из-под него летели перья, ноги его судорожно перебирали в воздухе, но вырваться он не мог.

Картина, говорят, была трешовая. Соседка потом рассказывала: «Сижу, значит, на лавке, тихо, глядь, а по улице девочка кружится с гусаком в руках, и оба орут дурниной». Нянейка вскочила, но не успела и шагу сделать. Потому что всё закончилось так же внезапно, как началось.

Я разжала пальцы. Гусак, продолжая нелепо махать крыльями, отлетел от меня метра на три. Он приземлился в кусты, выпучил глаза, пару раз крюкнул клювом - и молча, без единого звука, хромая бочком потрусил в свои ворота. Даже шею не вытягивал. Впервые в жизни я видела гусака, который старался стать незаметным.

Нянейка схватила меня на руки, заохала, запричитала: «Батюшки мои, укусил? Где? Больно?»

- Нееее, - сказала я, отдышавшись, я его сама чуть не укусила.

Больше он меня никогда не трогал. И, возможно, передал это другим гусакам. Шутка. А я перестала их бояться.

И, кстати, именно это научило меня главному правилу деревенской жизни: если боишься — тебя сожрут. А если схватишь за клюв и раскрутишь — недруг сам тебя обходить будет…

А дальше все пошло как обычно, начало смеркаться.

Стадо показалось на горизонте.  Сначала дружной толпой пробегали овцы, за ними и вперемешку козы, а уж следом степенно и неторопливо шли коровы. Каждая животинка заходила в свой двор. Наступал тихий летний вечер. В домах запахло парным молоком, вкусным хлебом и тишиной.

Нянейка кормила нас ужином, а если вечер выдавался зябким, подтапливала печь. В деревне заканчивался вечерний выгул коров. За окном просыпались трещотки, ветер осторожно водил ветками по стенам веранды и потихоньку бродил по саду. Иногда по крыше барабанил дождь. Наступала волшебная ночь. Мы укладывались спать, самые сладкие сны подкрадывались к подушке и потихоньку убаюкивали. Бабайка под кроватью кряхтел, засыпая и посапывая под нос.