В русской литературе принято искать бунтарей и нигилистов. Главный герой тургеневского романа «Отцы и дети» — демонстративный циник и разрушитель Евгений Базаров — давно стал хрестоматийным образом. А мы привыкли считать, что Анна Одинцова — лишь холодная статуя, перед которой разбивается сердце главного героя.

На самом деле перед нами не «статуя». Одинцова — это закалённое сталью оружие выживания, «человек, который сам себя сделал» в мире, где женщинам отводилась роль декорации.

И сегодня мы разберёмся, почему её практичный цинизм оказывается куда более мощной силой, чем базаровский пафосный негатив.

Поехали.

Читать Тургенева в школе скучно. Особенно «Отцов и детей». Потому что учителя заставляют видеть в романе лишь историю спора двух поколений. Я тоже боялся. Но потом я открыл книгу и понял: самый захватывающий детектив тут — судьба женщины, которую буквально вытащили из огня и воды. Первые страницы. Базаров цинично отзывается о романтике. Аркадий заливается соловьём. Скука. А потом появляется Она. На балу в губернском городе.

Евгений Базаров в разговоре с Аркадием небрежно замечает, что Одинцова не похожа на остальных женщин, — и это первая трещина в его ледяном нигилизме. Анна Сергеевна Одинцова — это пуля, выпущенная из прошлого века: ей двадцать восемь лет, она вдова богатого откупщика, но её биография — это не череда балов и кружев, а череда гвоздей, которые она вбила в свою судьбу сама.

Её отец, знаменитый в своё время красавец и игрок, промотал состояние и умер, оставив дочерям одни долги. Мать умерла рано. Анне двадцать лет, на руках двенадцатилетняя сестра Катя, в доме — ни гроша.

Именно в этот момент происходит её метаморфоза. Она не падает в обморок и не пишет слезливых писем родственникам. Она берёт управление жизнью в свои руки. Выходит замуж за богатого, но уже немолодого и, как признаётся позже, «отвратительного» ей человека — Одинцова.

Классический брак по расчёту. Но Тургенев поступает жестоко и честно: убивает мужа. Анна получает полную свободу и колоссальное состояние. Не нужно быть пророком, чтобы понять: она выиграла эту партию. Она спасла сестру, она упрочила положение, она создала себе мир, где ей не нужно никому кланяться.

Вот он, первый шок от текста: нигилист Базаров только рассуждает о ломке старого мира, а аристократка Одинцова этот старый мир уже успешно прошла насквозь и использует его как трамплин.

Почему же Базаров, отвергающий всё человеческое, так внезапно теряет голову? Почему мы до сих пор спорим об этой истории, которая случилась полтора века назад? Дело не в любви, точнее, не только в ней. Тургенев сталкивает нас с одним из самых древних и болезненных человеческих конфликтов — конфликтом между жаждой абсолютной свободы (или саморазрушения через страсть) и инстинктом самосохранения (сохранения покоя).

Мы привыкли думать, что Базаров — этакий роковой герой, а Одинцова — мещанка, испугавшаяся чувств. Но посмотрим на механизм изнутри. В романе есть ключевая сцена в комнате Одинцовой, когда Базаров, этот «лекарь и нигилист», внезапно признаётся ей в любви.

Тургенев пишет не о счастье, а об ужасе. Базарова захватывает «тёмная, почти животная страсть», «злоба, пожалуй, сродни ей». Это не романтика — это бунт тела против разума, вспышка той самой природной стихии, которую Базаров якобы презирал.

Одинцова же, глядя на эту бездну инстинктов, чувствует не ответное желание, а животный страх за свою жизнь и свою выстроенную реальность.

Она понимает: отдайся она этому порыву — и он сметёт её мир, её покой, её свободу, обретённую такой дорогой ценой.

Сцена, где Одинцова отказывает Базарову и предлагает остаться друзьями, — это не мещанская трусость.

Это торжество выжившего прагматизма над самоубийственным романтизмом.

Тургенев гениально подсмотрел механизм, который сегодня мы называем «токсичные отношения» и который женщины осваивают годами терапии: инстинкт сохранения собственной целостности куда важнее сиюминутного огня в крови. Базаров не понимает правил этой игры; он играет ва-банк и проигрывает. Одинцова играет в долгую — и выигрывает жизнь.

Но так ли проста эта победа? В этом и заключается финальный парадокс.

Да, Одинцова сохраняет себя, своё имение и статус. Её финал в романе вроде бы благополучен — она выходит замуж «не по любви, а по убеждениям, за человека, который впоследствии будет ей полезен», и живёт в умеренном благополучии.

Но Тургенев оставляет нам занoзy в сердце. Он показывает цену этого выбора. Одинцова не просто «холодна» — она мертва для настоящей жизни.

Её девиз «спокойствие лучше всего на свете» — это не мудрость, а диагноз. Она сама себя законсервировала в статусе.

Если «тургеневские девушки» (Лиза Калитина, Елена Стахова) жертвуют собой ради любви или идеи, то Одинцова жертвует жизнью ради комфорта. И вот вам холодный умывальник реальности: кто из них счастливее?

Базаров умирает на руках у этой самой холодной женщины, так и не познав взаимности.

А она… она остаётся жить в своей золочёной клетке, где нет места ни катастрофам, ни подлинным чувствам. Высокая цена за безопасность, не правда ли?

Вернёмся к тому, с чего мы начали — к образу бунтаря. Итак, кому читать «Отцов и детей» сегодня и зачем вам эта странная пара?

Эта книга — не о политических спорах XIX века. Это блестящая и жестокая хирургия выбора: «Покой или Свобода? Страсть или Безопасность?» .

Меня лично в этой истории пугает не Базаров с его бунтом, а именно образ Одинцовой.

И категорически не рекомендуется тем, кто ищет легких любовных романов со счастливым концом — здесь «хэппи-энда» нет ни для кого.

Одиночество слишком высокой пробы. Такова плата за то, чтобы не разбиться.

Принято считать, что истинный творец должен быть голодным, взор его должен гореть лихорадочным огнем, а в кармане — гулять ветер. Русские классики, чьи портреты строго взирают на нас со школьных стен, в жизни были людьми, отчаянно сражавшимися не только с метафизическим злом, но и с вполне осязаемыми долговыми ямами.

Первый профессионал империи

До Пушкина литература в России была занятием аристократическим, этаким изящным хобби для людей, у которых вопрос «что кушать завтра» был решен еще при рождении. Александр Сергеевич первым совершил революцию, заявив, что рукопись — это товар. И товар этот, надо сказать, уходил по премиальному прайсу.

За полное издание «Евгения Онегина» в 1833 году поэт получил 12 тысяч рублей. Чтобы вы понимали, в то время, когда средний чиновник или армейский офицер получал жалование в 700–1000 рублей в год, Пушкин одним махом заработал их двенадцатилетний доход. На эти деньги можно было арендовать роскошный особняк в центре Москвы лет на шесть или купить небольшую деревеньку.

Казалось бы, живи и радуйся. Но Александр Сергеевич обладал талантом не только зарабатывать, но и тратить с гусарским размахом. Аренда дома, содержание семьи, светские выезды и, конечно, карты — эта «черная дыра» дворянского бюджета — съедали всё. Бедность Пушкина была, скажем так, бедностью элитного потребления. Его 140 тысяч рублей долга (сумма, равная бюджету небольшого города) после трагической дуэли пришлось гасить лично императору Николаю I. Царь поступил как настоящий меценат, закрыв счета поэта, что спасло семью от полного разорения.

Пролетарий умственного труда

Совсем в другой весовой категории выступал Федор Михайлович Достоевский. Если Пушкин был «золотым мальчиком» литературы, то Достоевский — ее чернорабочим, вечным галерным рабом дедлайнов.

Федор Михайлович жил в режиме постоянного финансового цейтнота. Его переписка — это бесконечный стон о деньгах и авансах. Редакторы, зная о его бедственном положении (а часто и о карточных долгах), беззастенчиво сбивали цены. За печатный лист Достоевскому платили в среднем 150 рублей, в то время как Тургеневу или Гончарову — по 400–500.

«Я пишу хуже Тургенева, но ведь не слишком же хуже», — с горечью восклицал автор «Преступления и наказания». В итоге романы, в которых Достоевский выворачивал наизнанку русскую душу, писались в бешеной спешке, просто чтобы успеть к сроку и перекрыть очередной вексель. За великого «Идиота» он получил 7 тысяч рублей. Сумма вроде бы немалая — можно было купить хороший участок земли где-нибудь под Рязанью. Но эти деньги растворялись в долгах быстрее, чем чернила высыхали на бумаге. Фёдор Михайлович был примером того, как гений может быть заложником собственной неустроенности, превращая жизненные катастрофы в великую прозу.

Литературные олигархи

А вот кому на Руси жить было хорошо, так это графам и богатым помещикам. Лев Николаевич Толстой, Иван Сергеевич Тургенев и Иван Александрович Гончаров смотрели на литературный рынок с позиции силы. У них была «подушка безопасности» в виде родовых имений, тысяч крепостных (до 1861 года) и стабильного дохода от земли. Им не нужно было писать, чтобы не умереть с голоду, и это давало им колоссальное преимущество в переговорах.

Лев Толстой, вопреки образу аскетичного старца, в делах денежных был хваток и прагматичен. Он, как заправский коммерсант, выбил из издателя Каткова неслыханные 500 рублей за лист для «Войны и мира», обойдя беднягу Достоевского в разы. За «Анну Каренину» граф получил 20 тысяч рублей.

Давайте сравним эти день с тогдашним средним жалованием. Квалифицированный рабочий в Петербурге получал около 25–30 рублей в месяц. Земский врач — около 100. То есть за один роман Толстой заработал столько, сколько рабочий зарабатывал бы 55 лет, откладывая каждую копейку. На гонорар за историю о несчастной жене Каренина можно было купить два отличных дома в Москве или целый табун породистых лошадей.

Тургенев тоже не бедствовал. За «Отцов и детей» он получил почти 5 тысяч рублей — годовой оклад вице-губернатора. Гончаров за «Обломова» выручил 10 тысяч. Эти люди могли позволить себе роскошь творить медленно, шлифуя каждое слово, не боясь, что завтра к ним придут описывать имущество за долги.

Огромная пропасть между богатыми и бедными, между аристократией и разночинцами отразилась и в литературе. Пока одни создавали шедевры в уютных усадьбах, другие творили их в душных съемных комнатах, нервно теребя пустой кошелек. Но, как показало время, вечность не смотрит в бухгалтерские книги. И «чернорабочий» Достоевский, и «олигарх» Толстой в итоге оказались в одном ряду, в пантеоне бессмертных, где мерило успеха — не деньги, а читательская любовь.

***********************
Подпишись на мой канал в Телеграм - там доступны длинные тексты, которые я не могу выложить на Пикабу из-за ограничений объема.

А в TRIBUTE, на SPONSR или на GAPI ты найдешь эксклюзивные лонгриды, которых нет в открытом доступе (кому какая площадка привычнее)!

Александр Дюма (отец), урождённый Дюма-Дави де ла Пайетри, родился в 1802 году в семье Мари-Луизы Лабуре и генерала Тома-Александра Дави де ла Пайетри. Псевдоним Дюма происходит от его бабушки (по отцовской линии) - чернокожой гаитянской рабыни Марии-Сессета Дюма, которая, собственно, и принадлежала его деду - маркизу Александра-Антуана Дави де ла Пайетри.

«Кстати, дорогой господин, вы, должно быть, много знаете о неграх? — Конечно. Мой отец был мулатом, мой дед был негром, а мой прадед был обезьяной. Видите ли, господин: мой род начинается там, где ваш заканчивается». Цитата из книги Дюма.

Есть некоторые предположения, что фамилия «Дюма» - это не фамилия, а просто означает «из фермы» (du mas), как определения места работы. Тома-Александр (был внебрачным сыном маркиза) с самых низов дослужился до генеральского звания во французской армии в 31 год и, вообще, был очень яркой личностью. Его имя высечено на южной стороне Триумфальной арки в Париже. Так что наш Дюма имеет африканские корни, что заметно по его вьющимся локонам.

Его мать, Мария-Луиза (дочь хозяина таверны в Вилле-Котре) с трудом сводила концы с концами и давала сыну образование, используя те немногие средства, что у неё были. Не по годам одарённый Александр увлекался литературой и читал всё, что попадалось ему на глаза, а рассказы матери о храбрости отца питали его воображение. Аристократическое происхождение деда по отцовской линии и блестящая репутация отца в конце концов помогли ему получить место в школе, а затем, в 1822 году, в 20 лет – место в канцелярии герцога Орлеанского.

В свободное время от работы на герцога, Дюма стал пробовать писать пьесы для театра. Они были написаны в романтическом стиле и быстро стали настолько популярны, что он заработал достаточно денег, чтобы посвятить себя только литературе. В 1830 году Карл X был свергнут, а герцог Орлеанский стал правителем Франции уже как король Луи-Филипп I. Он значительно улучшил экономику страны, чем косвенно увеличил и доходы Дюма. Александр основал писательскую студию с добровольным штатом помощников и писателей, среди которых был и Жюль Верн, между прочим. Дюма писал много и в различных жанрах (пьесы, эссе, рассказы, исторические повести, детективы и путевые заметки) и к 1850 году создал знаменитых «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо».

Но с 1840-х годов Дюма плотно увлекся гастрономией. Блюда, деликатесы и описание трапез появлялись из-под его пера даже там, где читатель меньше всего их ожидал. Так что Александр был не только литературным гигантом, но и талантливым поваром и эпикурейцем.

Ещё в детстве он любил охотиться и проводить время с матерью на кухне, которая была прекрасной кухаркой, умудрявшейся готовить довольно изысканные блюда из совершенно простых и незатейливых продуктов. Его интересовало всё, что связано с кулинарией. Во время своих путешествий он интересовался кулинарными традициями, встречался с выдающимися шеф-поварами, которые делились с ним своими рецептами.

По тому не удивительно, что в 1869 году он написал кулинарную энциклопедию: «Большой словарь кулинарии» (Le Grand Dictionaire de Cuisine) объёмом 1200 страниц. Следуя алфавитному порядку, Дюма предлагает заметки о различных продуктах питания, напитках, кухонной утвари, методах приготовления и т. д. А также приводит рецепты, коих более 3000. Книга «напичкана» историческими справками, рассказами о путешествиях, яркими личными историями и читается как исторический роман. К сожалению, Дюма не увидел своего детища – книга была опубликована в 1873 году, через три года после его смерти.

Книга начинается словами: «Человек получил от своего желудка, при рождении, повеление есть по крайней мере три раза в день, чтобы восстанавливать силы, отнятые у него работой и, ещё больше, ленью». <…> Дело не в том, что вы не знаете, что у меня есть литературные притязания, а в том, что они ничто по сравнению с моими кулинарными притязаниями».

Книга отражает кулинарию XIX века, и не просто руководство для приготовления вкусного обеда, а некий способ увидеть жизнь и еду глазами великого романиста. На самом деле это не источник рецептов в чистом виде. Пропорции ингредиентов и время приготовления весьма приблизительны: какие-то рецепты написаны в стихах или совсем неожиданны, например, рецепт хвоста кенгуру, «очень мускулистым и очень крепким [и из которого] мы готовим суп, превосходящий все остальные по вкусу и полезным свойствам». Или еще один необычный рецепт, как приготовить слоновьи ноги: «Возьмите одну или несколько ног молодого слона, удалите кожу и кости, предварительно вымочив их в теплой воде в течение четырёх часов. Затем разделите их на четыре части вдоль, разрежьте пополам и т.д.». Там же есть рецепт «панированных медвежьих лап с желе из красной смородины». Но есть и описание необходимой утвари, которая должна быть на кухне, или как обустроить хороший винный погреб. Для Дюма было обычным делом неожиданно бросить писать и заняться готовкой.

Друзья Дюма уверяют, что «когда он соглашается перейти из своего рабочего кабинета на кухню и расстаться с пером ради ручки сковороды, во всей Франции не найдешь повара лучше, чем он».

«Вино - это интеллектуальная часть еды. Мясо и овощи - лишь её материальная часть».

Кроме того, он много путешествовал и с большим интересом изучал местную кухню. Кстати, Дюма не очень любил макароны, которые он открыл для себя во время путешествия по Италии и называл их «трубочками», что обижало итальянцев. Чтобы это преодолеть композитор Джоаккино Антонио Россини (тоже большой гурман) звал его к себе домой: «Дорогой Дюма, я не выдам свой рецепт, он слишком драгоценен, но приходите ко мне поесть макарон, и если вы действительно так хороши в кулинарии, как говорят… ». Стоит отметить, что Россини начинял макароны фуа-гра и пармезаном с помощью маленького серебряного шприца, который был продан за очень высокую цену на аукционе после его смерти.

«Я с удовольствием вижу, как моя кулинарная репутация распространяется и обещает вскоре стереть мою литературную. Слава Богу! Тогда я смогу посвятить себя почётной профессии и оставить своим детям вместо книг, которые они унаследуют лишь на пятнадцать или двадцать лет, кастрюли или горшки, которые они унаследуют навечно […]». А. Дюма из записок.

А его путешествие в Россию (1858 - 1859), которое могло и не состоятся? В 1840 году вышел в свет его роман «Мастер оружия», отчасти вдохновлённый жизнью декабриста Ивана Анненкова. Император Николай I счел книгу опасной, и объявил Дюма персоной нон грата. Запрет был отменен после восшествия на престол Александра II, инициировавшего либеральные реформы.

Его приезд в Россию и Санкт-Петербург, в частности, произвёл сенсацию. «Весь Петербург в июне был занят только Дюма», – писал Иван Панаев в «Современнике». «О нём ходили всевозможные слухи и анекдоты во всех слоях петербургского общества; его имя было в каждом разговоре, его присутствия жаждали на всех празднествах, на всех публичных собраниях». Везде его встречали очень тепло, и он был поражен русским гостеприимством. В Дагестане даже был коронован «императором литературы». А во время путешествия по России жандармы, сопровождающие его, докладывали, что «имеет страсть приготовлять сам на кухне кушанья и, говорят, мастер этого дела».

Всюду его встречали толпы, каждый хотел быть ему знаком, столы ломились от яств, а он, захлебываясь, исписывал кипы бумаги, рождая свои «Путевые впечатления. В России» (в 4 томах). В России учился «готовить стерлядь и осетрину, варить варенье из роз с медом и с корицей». Некоторые наши блюда пришлись гурману по душе: «Русское блюдо ботвинья - одно из самых вкусных в мире. Отведав его, я буквально потерял голову». Поразил бараний шашлык: «За время своих путешествий я ничего вкуснее не едал». Еще ему понравилось варенье из роз, соленые огурцы и квашеная капуста, а вот водку, кумыс и стерляжью уху Дюма не одобрил. «Культ стерляди в России – это не какое-то рациональное поклонение, это просто фетишизм. Французские повара не любят эту рыбу, а соответственно, не прилагают никаких усилий, чтобы подобрать соусы к рыбе, которая им не нравится».

Из письма Александра Дюма: «Дорогой мой сын!.. Ты ведь знаешь, что я люблю селедку, и потому не удивляйся, что я ездил в Переславль, чтобы полакомиться ею... Прибыв в Астрахань, я немного поохотился на берегах Каспия, где в таком же изобилии водятся дикие утки, гуси, пеликаны, как на Сене лягушки и каменки. Возвратясь, я нашел приглашение от князя Тюмена... отличнейший завтрак — лошадиная ляжка... Поверишь ли, что я ел сырую конину с зеленым луком у калмыков и нашел её необыкновенно вкусной...»

Он честно пытался понять Россию, а это непростая задача, так как «там ничего не делается так, как в других местах».

Хотя в своем словаре Александр Дюма не привел исчерпывающую коллекцию русских рецептов, его визит в Россию способствовал популяризации русской кухни во Франции и Европе. Вот несколько рецептов: «холодный русский суп» (окрошка из кваса), салат из черных трюфелей по-русски, русская шарлотка, русский салат, «Эрмитаж по-русски» (карп в осетровом соке и т.д.), судак по-московски, фруктовая запеканка по-московски, карп в пиве и т.д.

Вдохновленный успехом романа «Граф Монте-Кристо» Александр Дюма построил дом своей мечты - замок Монте-Кристо. Поместье стало памятником любви Дюма к жизненным удовольствиям, в которых еда играла центральную роль. В замке, ныне являющемся музеем, экспонируется главный труд Дюма - «Большой кулинарный словарь» (Le Grand Dictionnaire de Cuisine), отрывки из которого теперь цитируются на протяжении всей экскурсии.

Если интересно, про всякое, разное и легкомысленное связанное с хорошим алкоголем и не только, то есть канал в Телеграм.