Дихотомия "врождённое – приобретённое" и её проблемы
Вдогонку к предыдущему посту про подвижность человеческих тел и психик.
Глядим на статью Грегори Кона, опубликованную в 2024-м году в журнале Biological Theory. Она посвящена переосмыслению классической работы Шнейрлы (американского этномолога и зоолога) 1956 года Interrelationships of the Innate and the Acquired in Instintive Behavior.
Идеи критически важны сегодня, ибо в науке и популярных пересказах вновь набирает популярность жёсткое деление поведения на врождённое и приобретённое.
Подробно её я уже описал на сайте: «Природа против воспитания: почему мы до сих пор спорим о врождённом, и что предлагал Т. К. Шнейрла». А для любителей попроще пишу здесь.
В 19-м веке Дуглас Сполдинг (современник Дарвина) первым начал ставить эксперименты по изоляции животных от опыта, чтобы доказать, что некоторые сложные действия (вроде полёта и клевания у птиц) не требуют обучения. Именно отсюда пошла идея, что поведение может быть встроено в биологию организма. Если не брать философские споры вроде чистого листа и концепции Декарта о рефлексах.
Далее Леонард Кармайкл экспериментировал с эмбрионами саламандр, которых обездвиживал химикатами. И они всё равно нормально плавали после рождения, что укрепило веру в генетическую предопределённость поведения.
Эти работы вдохновили основателей этологии — Конрада Лоренца и Нико Тинбергена. Они использовали врождённые действия как аналог морфологических признаков для сравнения видов и изучения эволюции поведения.
В 1953-м году ученик Шнейрлы — Даниэль Лерман — опубликовал знаменитую критику теории инстинктов Лоренца, которая стала поворотным пунктом, но сам теоретический фундамент этой критики был заложен именно Шнейрлой.
В статье 1956 года Шнейрла предлагает альтернативный взгляд на развитие поведения.
Концепция конструктивного опыта
Это центральная теоретическая инновация Шнейрлы, которую Кон подробно разбирает. Обычно опыт в теориях инстинкта делится на поддерживающий и конструктивный. Первый необходим для выживания, но не формирует поведение (например, еда, воздух). Что-то вроде розетки через которую работают приборы: она нужна, но не определят, какой мем вы сегодня посмотрите.
А вот конструктивный напрямую участвует в формировании структуры поведения. Без него поведение разовьется в своей типичной форме. И Шнейрла настаивал, что для понимания поведения нужно изучать конструктивный опыт, а не просто убирать опыт, чтобы увидеть, что останется.
Например, эмбрионы цыплят учатся ходить и клевать уже в яйце из-за ограничений пространства и движений — это конструктивный опыт.
Или слышащие собственные голоса в яйце утята — чтобы после вылупления узнать зов матери.
Или крысы, у которых есть тремор тела во время сна, который калибрует их моторную кору для будущих движений.
Кон показывает, что методы, которые до сих пор используются (изоляция, близнецовые исследования и некоторые полевые исследования), основаны на неверном предположении. Они говорят только том, без какого опыта поведение все равно появляется, но не о том, какой опыт необходим для его нормального развития.
Даже в изоляции организм получает опыт (на него действует давление, он чувствует положение тела и собственных движений), и этот опыт может быть конструктивным. Можете вспомнить эксперимент с котятами в корзине.
Шнейрла предложил заменить пару "врождённое - приобретённое" на пару "созревание - опыт". Под созреванием он предложил понимать процессы "под кожей" (рост тканей и дифференциацию клеток), а под опытом — процессы, ищущие извне.
И они не противопоставлены, они переплетены. То есть поведение — это результат их интеграции на каждом этапе развития. Это позволяет изучать развитие проспективно, а не ретроспективно, то есть не от взрослого поведения назад, а от ранних стадий вперёд.
Например, Кон описывает, как Шнейрла изучал циклы кочевничества у кочевых муравьев. Вместо того, чтобы говорить, что переход к кочевой фазе — это "врожденный ответ на нехватку пищи", он проследил всю цепочку событий. От развития личинок через стимуляцию рабочих и более частые вылазки за пищей до достижения порога, после которой происходит миграция всей колонии.
В этой системе нет центрального генетического контроллера или программы. Поведение колонии, прощу прощения, эмерджентно. И зависит от истории взаимодействия множества факторов.
Ключевым фактором здесь следует считать связь с эволюцией. Шнейрла утверждал, что сравнивать виды по врождённым структурам некорректно, потому что одно и то же поведение может развиваться разными путями. Вместо этого он предлагал сравнивать поведенческую пластичность — способность организма производить новые формы поведения в ответ на среду.
Например, у гидры пластичность минимальна, а у млекопитающих — огромна. Эта пластичность — важнейший фактор эволюции, и она не требует врождённых программ.
Отличие диких от домашних животных
Как человек, работающий с дикими животными, скажу вам простое отличие домашних от диких животных. Можете выбросить все эти таблицы и справочники, нигде про это яркое и простое отличие не говорится.
Самое наглядное отличие домашнего от дикого животного это его коммуникация с человеком! Я за 13 лет работы с оленями не слышал столько шума визгов и криков чем за один день на ферме. Домашние заточены по любому поводу сообщать человеку. Они хотят есть, пить, им страшно, холодно, хочется секса, обязательно надо сообщить это всем! Задолбают блеяньем, хрюканьем, мычанием. Стайка диких кабанов, тихо похрюкивая сожрёт всё и уйдёт. Олени ревут только во время гона и то только самцы и взрослые. А на ферме какофония, постоянно. Молчат когда воды полно и кормушки полные, в остальном это коммуникация.
Это всё потому что человек естественно отбирал себе более удобных. Хоть и есть этот анекдот: не, ну так каждый может, он максимуму облегчал себе жизнь. А животные поняли что покричи этому двуногому и получишь желаемое, это закрепилось в поколениях.
Дикому зверю немыслимо просить представителя не то что другого вида, своих же из чужого стада. Будешь кричать и жаловаться, первым придёт на помощь не лось с бобром, а волчара и нытик накличет беду на всё стадо, так что свои же и настучат.
Ну, а теперь можете писать свои исключения
Ответ Novichok5 в «Про Чистомена, расчеловечивание и мышление "свой-чужой"»4
Первое, что нужно сделать в такой ситуации: определиться с понятиями. Научное определение агрессии звучит так:
Агрессия — это преднамеренное поведение, направленное на причинение вреда другому. Можно дополнять и уточнять, но это — минимальный набор, который позволяет нам утверждать, что:
Вербальная агрессия, травля, расчеловечивание и т.д. — реальные формы агресии, а не просто слова.
Доминирование, иерархия и критика — не относятся к агрессивному поведению автоматически.
Наиболее въедчивым является миф о 5% агрессоров. Ситуация довольно сложная. В первую очередь из-за того, что понимание агрессии в разных местах разное.
В интернет-дискуссиях, на кухне, в лаборатории, в клинике, в уютной тишине кабинета и приятной мягкости кресла, даже среди разных теорий агрессий — в разных контекста используется разный уровень анализа агрессии. Клинический, криминологический, социальный, поведенческий, бытовой — и смешивать их нельзя. А если смешали — не взбалтывать.
Попытки объединения есть, одна из них очень удачная (называется general aggression model, GAM), но и с ней есть проблемы.
Поэтому, когда мы говорим о 5%, нужно хотя бы примерно понимать, откуда есть пошла молва. Если коротко, то это — эвристика. Собранная из разрозненных источников, часть из которых носит анекдотический характер.
Во-первых, у нас есть клиническая статистика о распросранённости антисоциального расстройства личности и психопатии в узком смысле. Для АРЛ типичные оценки — 1–3%, для психопатических черт — 4–5%.
Во-вторых, у нас есть криминологические данные. В криминологии наблюдается устойчивая статистика (не эксперт, лучше перепроверить): небольшая доля людей совершает непропорционально много насильственных преступлений.
Однако речь идёт о а) зарегистрированном насилии б) в специфических социальных условиях и в) без учёт латентной агрессии (в т.ч. бытовой).
В-третьих, устойчивы псевдоэтологические упрощения, которые мы частично наблюдаем в посте ТСа, мол, в любой популяции есть небольшой процент агрессивных особей, а остальные — относительно мирные.
Это упрощение пошло из старенькой этологии (часто отсылается к волкам, львам и приматам) без учёта пересмотра этих моделей за последние 30-40 лет. Современная этология показывает, что агрессия у социальных видов распределена контекстно. На этому тему можно почитать у меня разбор интересного исследования о связи агрессии и тестостерона.
Если тезис о 5% интерпретировать мягче, а не выбрасывать на помойку, то можно сформулировать так:
В любой популяции есть небольшая доля людей с повышенной базовой склонностью к импульсивной, плохо регулируемой агрессии, которые чаще инициируют конфликты.
В контексте современной этологии также нужно обратить внимание на концепцию альф и омег. По уже намеченной схеме.
Альфы, беты, омеги появились в ранней этологии середины 20 века в исследованиях Рудольфа Шенкеля (знатоки могут поправить). Он занимался изучением волков.
В неволе. Наблюдал за искусственно сформированными группами неродственных особей.
Ключевая деталь здесь такая: иерархия в этих исследованиях наблюдалась в условиях стресса, сильно ограниченных ресурсов и принудительного сосуществования.
Чем-то похоже на школу. Шутка.
Популярность термин "альфа" приобрёл благодаря Дэвиду Мичу. Это ведущий исследователь волков. Спустя время он публично от этого термина отказался. Потому что долгосрочные полевые исследования, проводившиеся около 30 лет показали, что в естественных условиях стая волков — это семья, где альфа-самец и альфа-самка — родители.
Там минимальная иерархия, а та самая агрессия внутри стаи редка и строго регулируема.
Это пример грубого биологического редукционизма. Попытка применить теорию альф (основанную, напомню, на поведении пленённых неродственных волков) к естественным стаям — это то же самое, что пытаться изучать динамику обычной человечской семьи на примере поведения группы людей в лагере беженцев или в другом месте принудительного скопления незнакомцев. В обоих случаях экстремальные условия заставляют существ вести себя неестественно жестоко.
И остался последний (возможно, главный) вопрос:
Становится ли популяция более агрессивной из-за агрессивного меньшинства?
И, к сожалению, ответ здесь почти полностью положительный: наличие агрессивного меньшиства может приводить к росту агрессивности всей популяции через неколько психических и социальных механизмов.
Это продемонстрировано в куче исследований, об этом рассказано в куче книг. Учебник Берковица, учебник Ричардсона и Бэрона, работы Бушмена, Андерсона, Бандуры.
Однако в исследовании подобных тем важно не только то, что общую и индвидуальную агрессию увеличивает, но то, что её снижает. Нормы, самосовершенствование, институты и монополия государства на насилие.
Девочка получила в ночном клубе Леша
Правило номер один: в ночном клубе не происходит ничего, чего бы не предусмотрела этология. Ты не на свидании. Ты на кормушке. Ты — звено.
Девушка. Что она хотела? Реально. Она пришла в ночной клуб. Это уже диагноз. Это само по себе заявка на участие в акте естественного отбора самого примитивного толка. Самые тупорылые тёлки идут на запах самых тупорылых самцов. Закон. Ричард Докинз, мать его, объяснил бы это через эгоистичный ген, который так отчаянно хочет размножиться, что отключает мозг и включает инстинкт найти самого громкого, самого накачанного, самого агрессивно пахнущего тестостероном и дешёвым парфюмом примата в радиусе пяти метров.
Поэтому «выхватить» в клубе — это не романтика. Это не провал. Это — успешная реализация генетической программы по поиску альфа-особи в условиях искусственной пещеры с мигающим светом и бас-бочкой. Горе не в том, что это случилось. Горе в осознании, что вся эта конструкция — от дизайна баночки пива до ритма музыки — существует только для этого. Чтобы два рекомбинантных набора ДНК нашли друг друга по принципу «кто громче орёт и ярче светится».
Деградация? Нет. Стагнация. Зацикленность. Мы не деградируем. Мы идеально отточили древний ритуал подменой символов: вместо дубины — банковская карта, вместо ритуального танца у костра — тряска под соусом из автотюна, вместо удара по голове — размазанное по полу лицо.
И вот этот момент — момент, когда девушка «пиздюливается» — это не сбой системы. Это её апофеоз. Это кульминация. Весь клуб, вся эта многоуровневая инженерия по снижению когнитивных функций, вела именно к этому: к чистому, неопосредованному, животному акту отбора через насилие. Не через намёки, не через разговоры, а через демонстрацию доминантности в самой примитивной её форме.
Если бы она просто «отхватила» где-то в рестике — это была бы другая глава. Глава про социальные маски, про статус, про умение вести беседу. Более сложная, более человеческая, более скучная с точки зрения гена.
Но клуб — это место, где сдирают кожу с цивилизации. Где оставляют только пульс, запах и реакцию «бей или беги». И в этом естественном течении вещей её избили не «плохие парни». Её просто отметила как бракованный материал сама логика этого места. Система выполнила свою функцию по отбраковке слабого звена. И завтра вечером она, или другая на её месте, снова купит билет на эту карусель. Потому что ген требует продолжения. А ритуал — своего завершения.
И ты стоишь, наблюдаешь за этим, и понимаешь, что твоё отвращение, твой гуманизм, твоё «какое свинство» — это всего лишь шум. Статический фон для великого, равнодушного и абсолютно тупорылого механизма воспроизводства. Ты не участник. Ты — осложнение.
Карстен Бренсинг «Скрытая цивилизация. О сексе, культуре, чувствах и зависимостях животных в дикой природе»
Книга немецкого биолога и научного журналиста Карстена Бренсинга «Скрытая цивилизация» – смелый и увлекательный труд, который ломает устоявшийся стереотип о мире дикой природы. Если вы думаете, что животные руководствуются лишь инстинктами в бесконечной борьбе за выживание, Бренсинг готов доказать вам, что их жизнь невероятно сложна и насыщена.
Ключевой тезис Бренсинга заключается в том, что животные – не просто биологические автоматы. Они обладают собственным внутренним миром, сложными социальными структурами, своими «культурными» традициями и даже пороками, которые мы привыкли считать исключительно человеческими. Автор на множестве примеров показывает, что такие понятия, как любовь, дружба, скорбь, ревность, культура, мода, и даже зависимость, имеют прямые аналоги в животном мире.
Структурно книга построена вокруг этих ключевых тем, каждая из которых раскрывается через истории из жизни самых разных существ – от дельфинов и птиц до насекомых и рыб. Несмотря на популяризаторский стиль изложения, Бренсинг опирается на солидную научную базу. В книге цитируются десятки исследований, проведенных ведущими этологами, приматологами и нейробиологами. Это не сборник забавных баек, а серьезный обзор современных достижений науки о поведении животных. Автор, например, подробно разбирает роль окситоцина (гормона «любви и привязанности») не только у людей, но и у животных, или механизмы работы системы вознаграждения в мозгу, которая приводит к зависимостям.
Книга эффективно борется с двумя главными, по мнению автора, заблуждениями. Во-первых, мы склонны считать себя венцом творения и мерить всех животных по себе. Бренсинг показывает, что у животных есть свои, подчас более сложные и эффективные, способы коммуникации, социального устройства и восприятия мира. Во-вторых, идея о «благородных дикарях», живущих в гармонии с природой, – это миф. Животный мир полон жестокости, обмана, извращений и пороков, что, как ни парадоксально, лишь, подтверждает его сложность и сходство с человеческим обществом.
В книге огромное количество интересных примеров, благодаря чему она превращается в череду открытий. Мы узнаем о дельфинах, практикующих нетрадиционные отношения и образующих «банды холостяков» для похищения самок; о сложных брачных ритуалах, где важную роль играет не только сила, но и красота. Шимпанзе, передающие навыки использования орудий труда из поколения в поколение; дельфины, имеющие уникальные «имена», птицы, научившиеся вскрывать крышки бутылок – все это примеры культурной передачи знаний. Бесспорно, что животные способны испытывать чувства: слоны, «оплакивающие» своих мертвых сородичей и навещающие их «могилы»; вороны, способные держать обиду годами; собаки, испытывающие чувство вины. Не обошлось в мире животных и без зависимостей: птицы намеренно поедают забродившие фрукты, чтобы опьянеть; дельфины играют с рыбой-фугу, получая дозу тетродотоксина.
Книга заставляет серьезно задуматься о нашем отношении к животным. Если они так похожи на нас в своих проявлениях чувств, социальной жизни, и даже слабостях, то насколько этично содержать их в зоопарках, использовать в экспериментах или просто считать «ресурсом»? Автор не читает мораль, но его факты говорят сами за себя.
Моя главная претензия к книге – риск антропоморфизма. Описывая поведение животных в терминах человеческих эмоций и понятий, автор всегда балансирует на грани. Хотя он и оговаривается в самом начале, что не проецирует человеческие чувства напрямую, а лишь использует эти слова для описания схожих поведенческих паттернов, местами он все же отходит от своей же концепции.
Ещё одна моя придирка – это некоторый хаос в изложении. Иногда переходы между примерами и темами могут быть резкими. Книга написана в энергичном, журналистском стиле, что подразумевает динамику, но иногда в ущерб систематичности. Например, идёт рассказ о дельфинах, затем фокус повествования перескакивает на птиц, с пропиской «а вот об этой особенности поведения дельфинов вы узнаете в другой главе». Подобная фрагментарность явно не идёт книге на пользу.
Итог: «Скрытая цивилизация» – это интересное путешествие в мир, который находится ближе, чем мы думали. Книга, несомненно, расширяет кругозор. После нее вы уже не сможете смотреть на ворон за окном, любимого котика на диване или слонов в документальном фильме прежним взглядом. Вы увидите в них личности со своей судьбой, чувствами и культурным багажом.
Психология приматов или почему гнобят в школе, на работе, в семье и т.д. Раскрытие "тайн" психологии
"У людей инстинктов нет"... Мрази, да и только. Сейчас я напишу о основном принципе формирования групп и пар у зверолюдей, у которых инстинкты очень даже есть. Внимательно прочитаешь - поймёшь авторский замысел комикса "Ходячие мертвецы" и почему Рик мудак.
- В группе есть ядро и периферия. Полноценной стаей с социальной активностью является только ядро, члены периферии не воспринимаются как члены стаи членами ядра и к ним у них нет ни жалости, ни эмпатии, но члены периферии могут ассоциировать себя с стаей и их в этом могут убеждать;
- Члены периферии служат для членов ядра буфером между ядром и агрессивной внешней средой - хищниками. Членов периферии буквально скармливают тиграм, чтобы члены ядра не пострадали.
Это - акт человеческого жертвоприношения сильным и опасным, который сидит в подкорке у зверолюдей как нормальный и необходимый инструмент выживания.
- у членов ядра: интриги, расследования, взаимные трапезы, взаимное вычёсывание, драки для развлечения, отношения и секс.
Самки ядра рожают "лялечек" от "такой мущщщина" и члены ядра готовы друг за друга херачить даже превосходящих по силе противников.
За членов периферии никто из них не будет серьёзно впрягаться. Членов периферии убеждает, что они "одна стая" то, что члены ядра могут хищника отпугивать, но это не для защиты членов ядра, а потому что жертвенных периферийцев мало и их нужно по возможности экономить. Спасают они себя. Это как экономия картриджа в принтере.
- пока члены ядра задорно спариваются, заводят потомство и выясняют отношения, члены периферии вынуждены много и упорно работать, чтобы прокормить себя и... Членов ядра. "Мужчина должен" касается только членов периферии, члены ядра "никому ничего не должны": ни самки, ни самцы.
- если члены периферии не на полном дне иерархии, то могут купить "секс за еду" у престарелых самок и "безопасность" (будут бить меньше). Самки ядра спариваются с самцами периферии через силу из корыстных интересов, они им противны. Потомство самцы периферии таким образом вряд ли получат - все фертильные самки почти постоянно покрыты самцами ядра, с которыми самки спариваются как в последний раз, вереща на всю округу и стараясь делать это как можно громче. Нраится. Так они также подают другим самкам сигнал о своей "успешности";
- самцы периферии привлекаются к тяжелым и опасным работам, кормя самочек и членов ядра, за что их могут привлекать к охране потомства, что даёт им почувствовать себя в стае, пока самочку покрывают высокоранговые самцы. Прислуживающих самцов меньше бьют другие самцы и меньше гнобят самки;
- большинство членов периферии - самцы, самок там мало, туда сбрасывают самых неугодных: с теми или иными отклонениями, не вписавшихся в группу.
Все члены периферии вечно голодные, запуганные. Их откровенно гнобят, бьют. Только так можно удержать обезьян на периферии, где страшно и опасно. Периферийные должны бояться стаю чуть меньше, чем тигра, чтобы жаться к стае и не уходить в лес. Издевательтсва над слабыми сплачивают группу и снижают уровень внутренней агрессии, так члены ядра "спускают пар".
В периферийные могут попасть и дети, если они по каким-то признакам не понравились самке. Так самка может с удовольствием няньчиться с детьми сестры, а своих гнобить, пусть даже и покормит, но по остаточному принципу и с издевательствами.
- для самок ядра есть "пенсия" - за ними продолжают ухаживать в старости, для большинства самцов - нет;
- что самцы, что самки периферии живут намного меньше членов ядра. Обычно они тощие, голодные, больные. Потому что у них отбирают еду, их бьют и они в постоянном страхе.
Конец первой части.



