AlexKrasovsky

Он с удовольствием смотрел на себя в телевизоре, такого мужественного, подтянутого и элегантного, чеканящего слова, которые через мгновение должны были перевернуть Францию. Да что там Францию — весь мир. Ему даже показалось, что Трамп одобрительно подмигнул ему с портрета на стене и прошептал: «Молодец, сынок!» Он опять сел, а Брижит встала за его стулом и начала ласково поглаживать его плечи, а сам же он нежно сжимал её руки.

Усилием воли он прогнал умиление и вернулся к себе — к тому, в телевизоре.

«Я, как главнокомандующий вооруженными силами, — продолжил он там, — немедленно отдаю приказ о начале массовой реиммиграции лиц, родившихся в наших бывших колониях в Африке и Азии, на их исторические родины. Процедуре подлежат все лица, независимо от времени их прибытия во Францию, а также их потомки. Исключения ни для кого не предусмотрены. Суда для их перевозки уже пришвартованы в портах Марселя, Тулона и Ниццы и готовы их принять. Транспортировка этих лиц в страны назначения будет осуществлена под конвоем военных кораблей. Кроме того, предусмотрена также доставка перемещаемых лиц в страны назначения военно-космическими силами методом их парашютного десантирования.

Уверен, что руководители стран назначения с пониманием воспримут меры, предпринимаемые Францией для их же блага. Ведь перемещаемые лица, обогащенные европейским образованием и культурой, несомненно, приведут свои исторические родины к небывалому доселе процветанию.

Теперь о неприятном, но необходимом, — сурово сдвинув брови, продолжил он. — Должен предостеречь перемещаемых лиц от возможных провокаций и неповиновения власти. В трудные для родины минуты мы готовы вспомнить о величайших страницах нашей истории — о Великой французской революции. И будем действовать в соответствии с историческими примерами. Мною подписан указ, — он помахал бумажкой с экрана и сделал значительную паузу. — Каждый, ударивший коренного француза рукой, — строго посмотрел он с экрана, — будет наказан через гильотинирование руки. Если ударит ногой — будет гильотинирована нога. Само собой, изнасилование француженок будет караться аналогично. Уже развёрнуты мобильные операционные, 5 тысяч военных хирургов готовы немедленно приводить эти меры в исполнение.

Соотечественники, я отдаю себе отчет, что меры эти чрезвычайные. Но они, увы, необходимы. Ведь только это спасет Францию и весь цивилизованный мир. Иначе человечество осиротеет, ибо без Франции нет цивилизации!

Свобода, равенство, братство!»

На этих словах Макрон за столом ударил от восторга кулаком по столу, да так сильно, что заболела рука. А потом, почему-то, ухо. И он проснулся. Проснулся от боли. Потому что ухо выкручивала ему жена.

— Брижит, что ты делаешь? — возмущенно пробурчал он, бросив в неё подушку.

— Вставай, мой Наполеон! — игриво ответила она. Вставай, мой Эммануэль Жан-Мишель Фредерик! Тебе маркиз де Zélensky звонит. По наисрочнейшему делу. У него там снова всё пропало.

Восходящее солнце ласково светило сквозь каштаны в окна их спальни в восточном крыле Елисейского дворца, где снятся такие чудесные сны...

— Вот этим!

— Как?! — несколько ошарашен тот. — Что это?!

— А так! — гордо отвечает она. — Просто всем новым игрокам букмекерская компания «Бет-Бум-Вин-Тыр-Пыр» дарит 10 тысяч на бесплатные ставки. И на них, всего за вечер, я заработала 200 тысяч!

— Ах ты моя умница! — слёзы счастья и гордости за любимую наворачиваются пареньку на глаза. — Иди-ка, я тебя поцелую…

Коля недоверчиво покачал головой. «Ну-ну, ищите дураков, — презрительно сказал он смартфону, — так не бывает». Однако следующая же реклама немедленно ему доказала, что еще как бывает! Там очередная девушка также открывает для себя мир бесплатных ставок и тоже за вечер неплохо зарабатывает. И уже 250 тысяч! А там и её подруга подтягивается. И первая девушка открывает подруге страшную тайну, что в спорте она ничего не понимает, но ставить надо на коэффициенты, которые меньше, ведь это так просто и практически никакого риска! Это и правда оказалось просто, потому что подруга, благодаря ей, тоже начинает немедленно зарабатывать! Правда, чуть поменьше чем главная героиня, всего-то 150 тысяч, но это же тоже хлеб! Тут девушки, радостно обнявшись, подмигнули Коле, а затем, опустошив ближайший банкомат, сели в такси и сообщили зрителям, что поехали за покупками. А чтобы всем стало окончательно ясно, куда они поехали, между ними стоял пустой пакет из ЦУМа. Пакет там, наверное, был потому, что они были очень предусмотрительными: на полученный выигрыш они собрались накупить много чего и пакеты в ЦУМе просто могли закончиться.

А вот здесь Коля начал уже задумываться... И немедленно, уже в третьей рекламе, какой-то мужик, такой простой и родной, в майке-алкоголичке и в трениках, да еще и на фоне ковра на стене, снял все его сомнения! Потому что он тоже повторил эту же схему! И у этого мужика тоже все получилось! Он, правда, за покупками не поехал, а просто бескорыстно поделился полученным знанием с окружающими.

И Коля понял, что что-то в этом всё-таки есть. Ну не могут же всё время в рекламе врать? Ведь если они врут, то получается, что деньги для букмекеров важнее всего? Но это же не так! Потому что самое главное, как говорят все в телевизоре (и они совершенно правы!), — это преемственность поколений, справедливость, долг и честь, а не какие-то там деньги!

И он решился! Скачал приложение и зарегистрировался в нем, а затем внёс 100 рублей. И чудо! Букмекер не обманул! На балансе было уже 10 100 рублей. Здесь Коля облегченно выдохнул. Ведь если не обманули в малом — то не обманут и в большом. Ведь правильно?

Правильно. Они не обманули и в большом... Когда он сделал свою первую ставку на любимую команду, то пульс у него был около ста. А через два часа, когда ставка сыграла и баланс стал уже 18 250, пульс точно скакнул за сотню.

Вот тогда-то у него и появился смысл в жизни, и мир его изменился. Казалось, что Солнце теперь светит ярче, и люди выглядят добрее и даже коты во дворе орут радостнее. А он играл и играл. Уже три недели. И почти все время выигрывал. Он оттачивал мастерство и чувствовал себя Алладином, желания которого исполняет джинн. Случались, конечно, и проигрыши, но он относился к ним философски. Да и про теорию вероятностей он тоже в школе что-то такое слышал. Подробности, правда, в памяти не отложились, но что такая теория есть — это он знал твёрдо. А еще первый миллион, заработанный исключительно умом, грел душу. Он, которому еще месяц назад 20 тысяч казались нереальными, космическими деньгами, каждый час открывал банковское приложение и любовался там на главной странице семизначным числом, окончательно уверовав в свой ум и исключительность.

А на случай проигрыша у него был план. Потому что он был умный и осторожный. А план был простой и надёжный. Он про него в интернете прочитал. Просто в случае проигрыша следующую ставку нужно удваивать. И когда-нибудь она обязательно выиграет! Не в первый, так во второй раз. Ну на крайний случай, в третий. Ну а в четвертый — уж точно!

Порадуемся за Колю и оставим его на пару недель. Не будем ему мешать. Пусть он еще заработает… Путь его миллион превратится в два!

* * *

Минуло две недели и вот мы снова у Коли дома. Он, правда, немного изменился: теперь он небрит, неряшлив и сильно пьян. Это простительно, потому что его финансовое положение несколько ухудшилось, и от этого он немного нервничает. Под залог квартиры взят кредит, деньги заняты у всех друзей и родственников, что-то добавили и добряки-микрофинансисты. И сейчас он сидит в кресле и напряженно смотрит в телевизор. Потому что после двенадцатого проигрыша подряд сегодня он играет ва-банк. Ставка «Обе забьют» и ее сумма — пять миллионов. И до развилки в его судьбе осталось всего ничего. Потому что идет уже 89 минута матча, на табло 0-1, и его любимая команда проигрывает.

«Этого не может быть! — мысленно орал он, — так не бывает!» Мда… Честно говоря, Гамлет с его «Быть или не быть?» выглядел просто сопляком по сравнению со страстями, бушующими здесь.

И вот оно! Судья уже подносил свисток ко рту, чтобы зафиксировать окончание матча, когда нападающий его команды, филигранно обыграв двух защитников, ворвался в штрафную противника и, получив сзади по ногам, рухнул на газон. И судья показал на одиннадцатиметровую отметку. «Да! — заорал Коля, взмывая с дивана. — Да! Да!! Да!!!»

Пострадавший поставил мяч на точку и отошел для разбега. «Ну, — шептал Коля, сжимая и разжимая потные кулаки и скрежеща зубами. — Ну!!!» Он стоял, вперив взгляд в экран, и не дышал. Разбег, удар, мяч сотряс штангу и отскочил в поле. И тут же раздался финальный свисток.

Коля со стоном рухнул на диван. И мир его рухнул вместе с ним. Потому что он снова стал нищим. А вдобавок ещё и бездомным. И уже завтра коллекторы начнут стучаться в дверь уже не его квартиры. Выхода из всего этого он не видел. Хотя один выход был. В окно. И через час он его выбрал...

* * *

Директор «Бет-Бум-Вин-Тыр-Пыр», ковыряя в зубах зубочисткой, слушал доклад помощника.

— … еще «Подмосковный молодежник» и канал «Крэш» опубликовали статьи с заголовками «Букмекерская компания довела юношу до самоубийства», — продолжал тот. — После работы с ними они изменили заголовки на «Мужчина не выдержал проигрыша любимой команды». Тексты статей тоже поправили. Мы там уже не упоминаемся.

— Мда… Скажи-ка, какая неприятность… — директор поморщился. — Чуть не реализовались репутационные риски. Ну это вы молодцы. Оперативно сработали.

— Спасибо, Карабас Барабасыч. Стараемся…

— Сколько мы на покойничке заработали? Посчитали?

— Конечно. Доход от клиента, или по-модному LTV, составил пять миллионов. Минус 200 тысяч на работу с прессой. Итого чистый LTV — 4,8 миллионов.

— Жаль... За сколько ж он управился? За пять недель? Рекордсмен... А мог бы еще жить и жить. И платить... — он вздохнул. — Ну да ладно… На вот, — он достал из бумажника тысячу и протянул помощнику. — Пойди купи свечку и поставь там за него, куда следует.

— Доброе у вас сердце, Карабас Барабасович, — прижав руки к груди и глядя ему в глаза, проникновенно проговорил помощник. — Золотой вы человек...

— Ладно, Серёжа, — скривился тот. — Не вылизывай. Да, и оформи как благотворительность! Мы потом налоги на это уменьшим. Нечего деньгами разбрасываться! Копейка, она, знаешь, рубль бережёт.

— Гениально!

— Ну хватит, — опять поморщился тот. — Кстати, знаешь что? Пора нам и о пенсионерах подумать.

— Благотворительную акцию устроить?

— Нет. Не в том смысле. Смотри… Вот такая идея. Бабка у деда спрашивает, мол, таблетки купил? Дед тут же открывает шкаф, а оттуда сыплются деньги. И он ей отвечает, что я теперь тебе, лапушка, не только таблетки, но и аптеку куплю. Вот так вот, в общих чертах. Скажи там рекламщикам, пусть докрутят…

— Хорошо, Карабас Барабасыч. И вы меня уж извините, но это снова гениально! Не могу молчать!

— Пошел вон! — в спину помощнику полетел карандаш, но тот успел спрятаться за уже закрытой дверью. Директор улыбнулся и придвинул к себе папку с документами. Дела не ждали. Ведь деньги сами собой не заработаются...

— Да… В голову не лезет. Давай честно. Здесь все свои. Это ты отличился? У тебя любовница??

— Да боже упаси! — Миша хмыкнул. — Это не моя история, ты же знаешь. Хотя, — он грустно улыбнулся и поднял палец вверх, — в этом что-то есть. Спасибо за совет. Подумаю...

— Притормози! Ничего я тебе не советовал! — Олег помолчал, а потом тревожно проговорил. — Неприлично, конечно, но я всё-таки спрошу. На правах старого друга. Можно?

— Ну спрашивай…

— Может Лена любовника завела? — тихо, опустив глаза, неуверенно поинтересовался Олег. — И ты узнал?

— Дружище, ну это фу… — Миша грустно улыбнулся, — заводят кошек и собак! А не любимого человека… — он развел руками и улыбнулся еще раз. — Ты уж как-нибудь иначе сформулируй. Всё-таки о моей любимой жене говоришь. Что-нибудь типа «Не появился ли в её жизни тот роковой мужчина?» Ну или «Может страсть захватила ее с головой?»

— Ну хорошо, поэтичный ты мой! Считай, что спросил! Со всем уважением! Ну? Появился?

— Нет. И еще долго, надеюсь, не появится.

— Тогда ничего не понимаю… Ты её разлюбил?

— Люблю больше жизни! О, кстати, — он разлил коньяк по бокалам, — давай выпьем за прекраснейшую женщину на свете — за мою любимую жену!

— Потом выпьем! Ты можешь нормально объяснить? Что случилось-то?! Всё же хорошо у вас. Легенды даже о вас ходят.

— Олежка, в нашей семье все безупречно. Ты же знаешь. 99 баллов из 100. Кроме одного. Я — недообнятый…

— Какой-какой?!

— Не-до-об-ня-тый… Ну это когда тебя не обнимают. Вообще. А это, поверь, очень тяжело и настроения вот совсем не добавляет.

— Недообнятый…О как… Новое слово в медицине. Ты только послушай себя! Ты хочешь разрушить семью лишь из-за того, что она тебя редко обнимает? Я правильно понимаю?

— Ну наверное, да! — Миша немного повысил голос и видно было, что он говорит о наболевшем. —А «редко» — это не про меня! Потому что меня ВООБЩЕ не обнимают. Чтоб ты понял, я могу пересчитать по пальцам за двадцать лет, сколько раз она просто так положила мне голову на плечо.

— Да почему?!

— Да потому!!! Потому что она так воспитана. У них, мол, в семье, видишь ли, обнимать друг друга было не принято. Ну и я такая и прими, мол, меня такой, какая я есть. Генетика, мать её… Но зато она выражает любовь через заботу там, поступки и вот это вот всё... Это, конечно, да… Этого не отнять. Но это не то, понимаешь? Совсем не то...

— Да уж… — Олег ошарашенно замолчал. — Еще вопрос. Для полной клинической картины, так сказать. А, как бы это помягче спросить, как у вас, ну ты понимаешь?

— Если ты про это, то там на пять с плюсом. Там полный порядок. Там обнимается всё, до чего она может дотянуться. Там вопросов нет.

— Так ты побольше тогда это самое. И всегда будешь обнятый!

— Спасибо за совет, но не пойдет. Мне ж это не только там надо… — он наколол на вилку оливку и, помахивая ею,возбужденно продолжил. — Я что, многого хочу?! Нет, ты скажи! Я ж простого хочу. Чтобы мы сидели на диване, взявшись за руки, пока мы смотрим фильм. Чтобы, проходя мимо, она провела рукой мне по спине. Чтоб я чувствовал её тепло просто так, а не по расписанию.

— Так… — задумчиво сказал Олег. — В первом приближении понятно… Вот смотри, если есть какая-то проблема в семье — то первым делом надо разговаривать. На любом женском форуме про это написано.Тот редкий случай, когда я с ними согласен.Так что отвечай — ты с ней разговаривал об этом или нет?

— Да, — ответил Миша, но как-то сухо. — Причем неоднократно.

— И?

— Что «и»? Понимает она всё. И даже соглашается...

— Вот видишь, — Олег даже радостно потер руки. — Всё же решается! И заметь, словами. Два человека поговорили — и ура!

— Ну да, ну да…

— Что за пессимизм в голосе?

— Да какой к черту пессимизм. Просто хватает её на два-три дня. А потом всё по-прежнему.Черт его знает, может оперативная память короткая. В общем забывает она всё, что обещала... 

— В смысле, забывает?

— Ну вот так. Просто забывает. Два-три дня пообнимает, а потом опять все по-прежнему. Нет, ну конечно, когда я домой прихожу — меня всегда ждет поцелуй. Но он такой, знаешь… Формальный что-ли… Чмок, привет... Ну что ты так удивленно смотришь?! Ну как тебе объяснить? Ну это как гаишник тебе на автомате говорит «Добрый день», а ты понимаешь, что ему совершенно фиолетово, добрый будет у тебя день или нет!

— Философ…

— Станешь тут философом… Нет, ну ты скажи, вот почему кошка вон больше ласки получает, чем я? Я-то чем хуже?!

— Да я откуда знаю, что у вас там за отношения с кошкой.

— Нормальные отношения… Да бог с ней, с кошкой! Я вот что не понимаю: ну это же не на пять кило похудеть! Здесь не надо никаких усилий. Вообще! Просто поднять руки и обнять мужа. Мимоходом. Просто так. Без повода. Просто проходя мимо. И расход энергии на это — ноль калорий!

— Мда… — Олег сочувственно посмотрел на него и задумался.

— Ну и что мне делать?!Давай, советуй...

— Ну не знаю… Малышевой напиши, — засмеялся тот.

— Ага! — Миша тоже засмеялся. — Боже упаси! До сих пор вздрагиваю, как вспомню ту песенку на Первом канале. Ну ту, про яички, исполненную в костюме мошонки. Боюсь представить, что она из нашей семейной драмы сделает.

— Нда… Не вариант. Согласен...

Помолчали. Каждый думал о своем.

— А давай-ка выпьем. — Миша вдруг тряхнул головой. —Теперь можно. Только, знаешь,без тоста! И так всё понятно…

— Ну, давай...

Выпили, закусили, опять помолчали.

— Подожди! — Олег был настойчив. Эта семейная драма совершенно не давала ему покоя, да и другу очень хотелось помочь.— Слушай, а я вот никогда не задумывался, что это так важно. Вот совсем. Меня-то всегда обнимают.

— Где ж тебе понять... Ты ж не женат...

— А какая разница?

— А разница огромная… Потому что все твои дамы пока в демо-режиме. А как промышленная эксплуатация начнется, вот тогда и почувствуешь. Хотя, наверное, у всех по-разному. У кого как… Здесь уж как повезет.

— Ну тебе же повезло?

— Да. Очень. И во всём. Во всём, кроме этого.

— Знаешь, — твердо сказал Олег, приняв какое-то решение. — Пойду-ка я покурю.

И, провожаемый неодобрительным взглядом некурящего Миши, он вышел на улицу.

Там, усевшись на лавочку и глядя в спину памятнику Тимирязеву, он закурил,а затем вытащил телефон и набрал номер Лены. Разговор был долгий и затянулся на четыре сигареты. Он очень нервничал и на правах старого друга даже несколько раз повысил голос. Потому что на удивление очень тяжело оказалось достучаться до её разума и сердца в этом, казалось бы, пустяковом вопросе.

Наконец, удовлетворенный результатом, он встал, обошёл памятник и, качаясь с носков на пятку, сообщил Тимирязеву, что очень жаль, Климент Аркадьевич, что ни хрена вы в генетике не понимаете. И что это вам не хлорофилл описывать. А здесь,знаете ли, психология и семейная драма, и семью надо спасать.И вот пока вы здесь без дела стоите, овеваемый прохладным московским ветерком, — подумайте об этом. Вот что для человечества важнее? Крепкая семья или этот ваш хлорофилл?

Почему-то не дождавшись ответа от Тимирязева на этот философский вопрос, он вернулся к другу за стол, где они, оставив эту грустную тему, слегка заплетавшимися языками говорили о футболе, сойдясь на том, что Факел — Шинник после Барселоны могут смотреть только извращенцы и умственно неполноценные, обсудили баб вообще (причем говорили о них с уважением), удивились, что русский язык вдруг неожиданно вошел в тройку самых популярных языков в Москве, ну и в очень осторожных выражениях оценили текущую политическую ситуацию.

Пары вокруг танцевали, и Олег, проникнувшись важностью своей миссии, даже заставил Мишу подняться из-за стола, и под негромкую музыку попытался обнять его, чтобы согреть его своим дружеским теплом, недоданным в семье, но в этом не преуспел. Миша вырывался и громко говорил, что ему это совсем не нужно, а нужно совсем другое, то, чего ты мне не можешь дать. Олег же, не давая ему вырваться, громко и настойчиво убеждал его, что он может дать ему все что угодно и он легко ему это докажет. А Миша не соглашался и громко сообщал Олегу, что он ему очень благодарен, но он хочет, чтобы всё между ними осталось как было. Этот дружеский порыв остался непонятым окружающими, потому что взгляды, которыми они окидывали друзей, вдруг стали настороженными и где-то брезгливыми, и осуждающий шепоток даже прошелестел по залу.

Недоразумение благополучно разрешилось, потому что вдруг с ними оказалась Лена... Вот только что её не было, а теперь она уже сидела бок о бок на одном диване с Мишей, и ему было хорошо…Олег с удовольствием наблюдал за делами рук своих: они сидели, обнявшись, и одной рукой она держала его за руку, второй же ерошила ему волосы и что-то шептала, а он был похож на кота, которому чешут за ухом. И взгляды окружающих неуловимо изменились: более они не были брезгливы, понимание и дружелюбие светилось теперь в них.

Олег умилился, подмигнув Лене, оставил на столе несколько купюр и незаметно ушел.

* * *

Олег позвонил Мише через неделю спросить, как дела. И обнятый ли он теперь окончательно и бесповоротно? И был очень удивлен ответом, что Лены хватило только на четыре дня, а потом все снова тихо сошло на нет...

— Алиса, ты дома? — раздался из коридора удивлённый женский голос.

— Да, мама, заходи. Я дома. — голос Алисы звучал на удивление деловито и абсолютно ничего не выдавало, что секунду назад её буквально выдернули из рая.

— Мама? — удивленно посмотрел на нее Андрей.

— Да, — еле слышно прошептала она и сжала ему руку.

В комнату вошла дородная женщина и остановилась на пороге, с удивлением рассматривая их.

— Это Андрей, —смутившись, сказала Алиса, — мой коллега. Он за справочником зашел, — она показала на книгу, лежавшую на диване. — А это моя мама, Варвара Андреевна.

— Очень приятно, — одновременно сказали мама и Андрей друг другу, отчего Андрей прыснул, а мама осталась серьёзной и даже не улыбнулась. От неё вдруг повеяло холодом и стало понятно, что она солгала и что вовсе ей не приятно, а совсем даже наоборот. — А почему свеча горит? — мама вопросительно кивнула на предательски непогашенную свечу.

— Электричество выключали, — ответила Алиса, краснея. Она совсем не умела врать: от лжи уши у неё начинали пунцоветь.

— Да? — мама, пристально посмотрев на уши дочери, а потом на Андрея и сопоставив одно с другим, недовольно пробурчала. — Ну-ну… — После этого мрачного «ну-ну» она замолчала и о чём-то задумалась. И по выражению её лица было ясно, что мысли эти были нерадостны. Молодые люди тоже застыли в молчании, глядя на маму, как кролики на удава. Наконец, приняв какое-то решение, мама твёрдо сообщила дочери. — Я у тебя переночую. Далеко до дома добираться. Папе позже позвоню. Молодой человек же скоро уходит? Да, молодой человек? — с некоторым нажимом в голосе спросила она.

Да… — неуверенно ответил Андрей, ошарашенный всем происходящим. — Наверное...

— Вот и правильно. А то поздно уже, — сделав над собой некоторое усилие, мама даже смогла любезно улыбнуться. — Вам же на работу завтра, а у Алисы еще дела.

— Да и не особо поздно еще, девяти даже нет, — также с улыбкой проговорил Андрей, глядя на Варвару Андреевну и надеясь врожденным обаянием растопить лёд на сердце суровой дамы. — И суббота завтра.

— Нет-нет, Андрей, правильно? — Он кивнул. — Извините, всегда путаю имена. Алисе еще ужин готовить и не позже одиннадцати спать. У неё режим.

— Я уже почти приготовила, — еле сдерживая слёзы, почти прошептала Алиса. — Как чувствовала, что ты зайдешь.

— Вот молодец какая, — похвалила её мама, — вот и давай, как проводим молодого человека, так и поужинаем. Папа, правда, из-за тебя голодный остался, — добавила она с укором, — но это ничего… Устроит себе разгрузочный вечер. Посидит на кефире. Иногда это даже полезно.

Здесь Андрей окончательно понял, что ему точно не рады и, провожаемый в спину одобрительным взглядом мамы, направился к двери.

— До свидания, Варвара Андреевна, — вежливо сказал он, светски наклонив голову, — очень приятно было с вами познакомиться…

— До свидания, Сергей.

— Андрей, — мягко поправил он с улыбкой, — а впрочем, это неважно…

Открыв дверь, он незаметно для мамы вопросительно посмотрел на Алису, на что та потихоньку качнула отрицательно головой. Тогда он, проговорив: «Ну, до понедельника», сделал общий поклон и окончательно распрощался с дамами, одна из которых была заметно расстроена, а вторая — совсем даже наоборот.

Проводив гостя и переместившись на кухню, где, основательно разместившись за столом с бокалом вина, мама с чувством выполненного долга довольно наблюдала, как Алиса у плиты хлопотала над лапшой с креветками. И уже спустя десять минут, Варвара Андреевна терпеливо втолковывала дочери, которая, низко наклоня голову, смотрела в тарелку, что она еще так молода, а мужчинам от нас только одного и надо, и очень плохо, что она обманула мать, сказав, что идет в подруге, а сама привела домой первого встречного, и такие отношения точно до добра не доведут. И это могло очень плохо кончиться. Но она сделает всё, чтобы всё всегда кончалось хорошо. И вообще, разве ей плохо живётся с мамой и папой? Нет, нет, пожалуйста, ответь! Ты ещё так молода и наивна. И делай что хочешь, но я, как мать, не могу позволить, чтобы с тобой случилось несчастье.

Когда этот милый семейный ужин наконец подошел к концу, мама проследила, чтобы Алиса, перед тем как отправиться в спальню, обязательно почистила зубы. Затем разместившись на том самом диване, где каких-то два часа назад Алисе могло бы быть так хорошо, она до глубокой ночи смотрела по ТВ какую-то пошлую гадость, охраняя сон и честь любимой дочери. А в соседней комнате Алиса в это время беззвучно плакала в подушку, тщетно пытаясь уснуть. Ей было уже 30 лет…

* * *

Будильник, как обычно, выдернул Алису из сна в шесть. Рядом на диване спал сын. Волосы у него слиплись, рот был полуоткрыт, и он чему-то улыбался во сне. Она, с любовью посмотрев на сына, поцеловала его, подоткнула одеяло и отправилась на кухню.

Этот час с шести до семи утра безраздельно принадлежал только ей — все, о ком она заботилась, будут спать еще час. Сварив кофе, она вышла на балкон с чашкой в руках. Зажгла сигарету (от этой вредной привычки она отучить себя не могла) и, прихлебывая маленькими глотками кофе, смотрела на просыпающийся город. И мысли против её воли возвращали её в прошлое…

… Она была поздним ребенком, мама родила её, когда ей было около сорока. Как раньше писали в анкете, она родилась в интеллигентной семье: мама — кадровик в министерстве, папа — математик.

Папа её жизнью не интересовался. Она не помнит, чтобы он за всю жизнь хотя бы раз обнял её. Ну, есть дочь — и есть. Так получилось. А как это получилось — его не интересовало. Семья, наверное, была для него была множеством, а дочь — одноэлементным подмножеством, возникшим при ветвлении или бифуркации.

Жизнь с родителями была тяжела. Папа, понятно, был не от мира сего, но мама контролировала каждый её шаг. И чем она становилась старше, тем контроль становился жестче. Звонки раз в полчаса с отчетом: где, с кем, зачем? Если в течение часа мама не звонила, уже Алиса начинала тревожиться: а не случилось ли с ней чего?

Кроме того, мама страдала бытовой инвалидностью. Готовить она не умела, да не хотела, вершиной её кулинарного искусства была яичница с сосисками. Очень выручали полуфабрикаты, продаваемые в министерском буфете. Там была даже отварная гречка, чтобы министерские работники не тратили драгоценные минуты досуга на скучные бытовые дела. Ну и, конечно же, котлеты, голубцы, плов, рыба и прочие общепитовские радости. Фирменным же первым блюдом у мамы был суп из пакетов. И как-то так получилось, что когда Алиса достаточно повзрослела, все бытовые дела легли на неё.

Училась она отлично, чему подтверждением была школа, оконченная с золотой медалью. Потом институт (тоже оконченный с красным дипломом), престижная работа и ипотека, чтобы наконец-то съехать от родителей. Вслух она этого не говорила — мама бы никогда не простила, — поэтому пришлось пойти на извинительную ложь. Квартиру якобы выделили на работе. Причем бесплатно, как ценному сотруднику. Не отказываться же… Про то, что половина зарплаты уходила на выплаты по кредиту — об этом она благоразумно умалчивала.

Когда она, наконец, въехала в свою квартиру (специально купленную в районе, очень далеком от отчего дома, о чём она позже горько пожалела), она заплакала от счастья и впервые за много лет легла спать счастливой. Но счастье её было недолгим. Уже утром её разбудил звонок в дверь. На пороге стояли родители, которые твердо были настроены на э-ге-гей какой счастливый день. И этот день начался. Сначала они направились на выставку в музей, затем побродили по городу и пообедали в ресторанчике. А ближе к вечеру мама позвала её к ним. Чтобы поужинать и провести вечер в кругу семьи. Надо ли говорить, что и этот ужин готовила Алиса. Счастливый день окончился около десяти вечера, и она отправилась на такси домой. Немного расстроенная нарушенными планами, она легла спать, мечтая уже о своём завтрашнем счастливом дне. Однако около восьми утра ее снова разбудил звонок в дверь. И это, конечно, опять были заботливые и любящие родители. Очередной счастливый день уже стоял у её порога.

В общем, после её переезда практически ничего не изменилось. Мама продолжала контролировать каждый ее шаг по телефону и лично. Расстояний для нее не существовало. Запланированные с друзьями встречи срывались потому, что у мамы вдруг резко подпрыгивало давление от мысли, что доченьки нет рядом, о чём она тут же незамедлительно сообщала ей по телефону. И надо было бежать спасать маму. А потом надо было ехать к родителям и готовить ужин, потому что у папы больной желудок и он не мог есть ничего, что не приготовлено руками любящей дочери.

Завести отношения было практически невозможно, потому что мама не оставляла её своим вниманием ни на минуту. Вот в таких вот нечеловеческих условиях в её жизни и появился Андрей. После той пятницы, которая ему надолго запомнилась, у них всё-таки получилось ещё раз встретиться и на этой встрече дело там, к счастью для Алисы, наконец-то дошло не только до первого поцелуя. После того, как это случилось (боже, каких ухищрений ей стоило выпасть из-под контроля мамы на полдня!), у Алисы ещё долго горели уши при общении с ней. И когда их отношения стало невозможно скрывать — пришлось всё-таки поставить маму в известность (на этом настоял Андрей), что у неё появился любимый человек. От таких радостных новостей маме даже пришлось вызывать неотложку.

Она переехала к нему, но все равно практически каждый вечер Алиса забегала к родителям, потому что их надо было накормить, и обязательно с ножа, потому что вчерашнее они принципиально не ели. Такой едой они брезговали, да и опасность пищевого отравления никто не отменял. Они очень серьёзно заботились о своём здоровье.

Учитывая привычки родителей, а также столичные расстояния, домой она возвращалась не раньше одиннадцати. Андрей пытался втолковать ей, что это ненормально, что на ней паразитируют, что у каждого, конечно, в жизни свой крест, но крест в виде мамы — это нечто удивительное. Что нормальные родители делают все, чтобы жизнь их детей удалась, а здесь-то и делать ничего не надо — просто оставить её в покое и отпустить. Что это ненормально — не желать дочери счастья, и так не бывает. По крайней мере он такого никогда не встречал. Алиса согласно кивала, глаза её наполнялись слезами, но она никогда не плакала на людях. Никогда. Если ты плачешь — значит, ты виноват перед ними. Этот урок от мамы она запомнила на всю жизнь.

А потом ещё и незапланированная беременность. Честно, она не хотела ребёнка. Где-то в глубине души она боялась, что он повторит её судьбу. Но что-то там с днями было рассчитано неправильно, и случилось то, что случилось.

Андрей любил её и пытался терпеть и даже честно вытерпел два года, но её мамы всё-таки оказалось для него слишком много. Она не оставляла Алису ни на минуту и постоянно была рядом. А если её не было рядом, то она всё равно была рядом. Но уже по телефону. Алиса понимала, что так долго продолжаться не может, и однажды ей придется сделать выбор между ним и родителями. И под давлением мамы она этот выбор сделала.

Потом, когда она осталась одна, под предлогом помощи матери-одиночки мама с папой окончательно перебрались к ней. Родители поселились в спальне, Алиса же с сыном спали на диване. На том самом диване, который едва не приютил счастливых любовников в тот зимний романтический вечер.

Теперь же все были счастливы. Алёшка от того, что мамочка и дедуля с бабулей всегда рядом, папа счастлив от того, что быт его устоялся, и он каждый день ест еду, приготовленную заботливыми руками дочери и опасность отравления практически отсутствует, мама — от того, как замечательно устроена вся их жизнь и как она чудесно всё это придумала. Счастлива ли была сама Алиса, у неё не спрашивали. Зачем? Конечно, счастлива, это же всем ясно. Ведь они — большая дружная семья и по-другому невозможно.

Пора было готовить завтрак и через полчаса будить Алёшку и маму, которая благородно освободила Алису от обязанности забирать и отводить внука в садик. Папу будить было не надо, сегодня поликлиники у него в расписании не было.

У Алисы начинался еще один счастливый день…

– Хэлло, мистер Перес, сэр, – улыбаясь фирменной американской улыбкой, ответил Слутц. – Если можно, просто воду, сэр. Спиртного не употребляю. Я сторонник здорового образа жизни.

– Отлично! – председатель одобрительно кивнул. – Всем бы нам так! Ну прошу, прошу!

Посетитель уселся, а председатель, забрав со стола папку с документами, разместился в кресле напротив.

– Сынок, можно я буду звать тебя Ленни? – доверительно спросил председатель, глядя в глаза Слутцу. – Ведь Демократическая партия – это одна большая семья!

– Конечно, сэр! Я даже польщён, сэр!

– Вот какая штука, Ленни… Неприятности у партии, – с грустью посмотрел председатель на Слутца и, дождавшись, когда тот поднёс стакан с водой к губам, неожиданно взорвался: – И ты, ты, чёртов ублюдок, один в этом виноват!

Слутц поперхнулся водой, закашлялся и осторожно поставил стакан на столик.
– Простите, сэр… Что вы имеете в виду, сэр?

– На, почитай, – председатель метнул папку с документами точно на колени Слутцу.
Слутц, с опаской поглядывая на него, начал быстро просматривать содержимое папки. По мере прочтения настроение у него заметно портилось, и американская улыбка тускнела прямо на глазах.

– Грёбаные суки, – тихо бормотал он, читая, но председатель услышал.

– Это точно… – с ненавистью глядя на Слутца, тихо проговорил он. – Ещё какие суки! А скажи-ка мне, ты, оклахомский ублюдок, зачем ты всех дам, входящих не просто в кабинет, а в кабинет, мать твою, сенатора Соединённых Штатов, хватаешь за лобок? Это что за манера такая здороваться? Просвети старика, будь добр!

– Сэр, у вас неверные данные, – опустив глаза, еле слышно ответил Слутц. – Да и какой же вы старик? Вам же всего 60... И потом, при чём здесь Оклахома? Я – коренной вашингтонец и родился в Вашингтоне, в столице величайшей страны мира!

– Потому что ты оттуда избирался, если ты забыл! По Оклахомскому избирательному округу. Да какая теперь, к чёрту, разница?! – он глубоко задышал, успокаивая нервы. – Ладно, беру оклахомского ублюдка обратно! А ты давай-ка про лобок поподробнее! То есть про лобки. В этом досье про них много!

– Да что такого? Там случайно всё получилось…

– Да? – заинтересованно посмотрел на него председатель. – Научи, как можно леди случайно за лобок потрогать?

– Ну как… – Слутц задумался, подбирая слова, а потом, осторожно поглядывая на председателя, продолжил: – Мы договорились об интервью, она зашла в кабинет, вдруг поскользнулась и начала падать. Я и поддержал. И совершенно не думал в тот момент о том, куда там мои руки попадут... У меня была задача спасти даму!

– Ну и куда ты попал? Руками, я имею в виду?

– Я не уверен, сэр, но одной рукой я, наверно, совершенно случайно попал именно в то место, про которое вы упомянули, а вот второй…

– Да, там и про вторую есть. Ну давай-давай, не томи!

– А второй я поддержал её за другое место... Ну там, где спина переходит в ноги. Исключительно для устойчивости. Иначе мы бы оба рухнули на пол… Наверное…

– Бинго! Ну просто бинго! Там ещё написано, что, держа её за жопу и за сам знаешь что, ты назвал её зайчуткой и предложил стать твоей любовницей.

– Это наглая ложь, сэр! Я никого, подчёркиваю, никого никогда в жизни не называл зайчуткой! Я говорю «зайчонок». И только зайчонок!

– Это, конечно, в корне меняет дело… – председатель задумчиво посмотрел на Слутца. – А что, можно, пожалуй, и так… А про тех трёх что скажешь? – он показал пальцем на папку, лежащую на коленях Слутца. – У которых аналогичные претензии?

– А это несомненно происки русских, сэр!

– Почему русских? – председатель даже оторопел и с интересом посмотрел на Слутца.

– Сэр, но это же общеизвестный факт! Если с американским сенатором случается какая-нибудь неприятность – значит, без русских не обошлось. Открою вам тайну, – он доверительно наклонился к председателю, – они нас ненавидят! Просто так! Без всяких оснований! Ставлю на это миллион долларов!

– Ах ты, вонючий скунс, – задумчиво, но даже с каким-то уважением посмотрел на него председатель. – Миллион долларов, говоришь? Ладно, это может сработать… Но запомни, Ленни: я это делаю не ради тебя, а ради блага нашей великой страны!

– Да, сэр! Конечно, сэр! Спасибо, сэр!

Председатель подошёл к столу и снова нажал кнопку интерфона: «Джессика, детка, соедини с шефом комитета по этике. Да, жду… Хэлло, Гарри! – сказал он, когда услышал уверенный голос, заполонивший весь кабинет. Он переключил разговор на трубку, которую плотно прижал к уху. – Гарри, тут такое дело… У меня сидит Ленни Слутц. Кто-кто… Сенатор Леонард Слутц. Да, тот самый, который зайчутка. Да, ты всё правильно понял. В общем так… Я его послушал… Да. Внимательно. В общем, руководство Демократической партии в лице меня и комитет по этике в лице тебя по итогам проведённого разбирательства не нашло никаких поведенческих нарушений у сенатора Слутца. Согласен? Аудиозапись с зайчуткой? Скажешь, что Сенат США не имеет должного инструментария для её исследования. Да, ассигнования на закупку необходимого оборудования до сих пор не выделены. Да, лично президентом Трампом. Заодно пнём этого рыжего козла ещё раз. Лобок? Нет, давай «нижняя часть тела». Нет, давай и это не будем… Она падала, и он её просто поддержал. Без уточнений, за что… Остальные? Скажешь, что это результат деятельности разведок враждебных нам государств. Спланированная акция, бла-бла-бла и всё такое. Нет, не Ирана. Просто не уточняй, каких государств. Просто враждебных. Понял?» – он минуту послушал и потом тихо и убедительно сказал: – Гарри, если всё будет так, как я тебе сказал, то у тебя появится двести тысяч поводов быть мне благодарным… Что? Четыреста? – он вопросительно покосился на Слутца, который часто-часто утвердительно закивал головой. – О’кей! Договорились. Обнимаю, – и он положил трубку.

Сенатор Слутц смотрел на председателя с обожанием.

– Спасибо, сэр! Я никогда этого не забуду, сэр!

– Ладно, сынок, иди… Иди и помни: не врать и не бояться! Пусть это станет твоим личным девизом!

После того как Слутц покинул кабинет, на журнальном столике остались лежать две бумажки, придавленные стаканом воды. Это были два чека на предъявителя в один из офшорных банков. Один – на миллион долларов, второй – на четыреста тысяч.

Через месяц все обвинения с сенатора Слутца были сняты.

* * *

Жизнь у Анны была обычной: с чёрными и с белыми полосами. Как у всех. Но вот почему-то личная жизнь не складывалась, хоть тресни, хотя шармом и красотой бог её не обидел. Однако, несмотря на все неудачи в этой самой личной жизни, она была твердо уверена, что где-то на свете стучится лбом об стену от тоски по ней достойный её мужчина, которого она обязательно осчастливит своей бьющей ключом женской энергией, а также окружит теплом и заботой. Он уже на подходе, надо только ещё немного подождать, вот ещё чуть-чуть, и они обязательно встретятся. В общем, она не опускала головы и твёрдо верила, что когда-нибудь это всё случится, и принц на белом коне промчится по её переулку, осадит того самого коня прямо перед ней, а затем подхватит её на руки, и они галопом помчатся в счастливую и богатую жизнь.

Давайте уж чуть поподробнее про нашу героиню. Анна была яркой девушкой, но, к сожалению, уже солидных сорока лет. Она всё ещё была мила, красива, обаятельна и всё так же легко сходилась с людьми, как и 20 лет назад. Полуголой на спор (были и такие случаи в её жизни!) легко могла станцевать в ресторане на столе и так же легко подружиться с приятной мужской компанией, а потом закончить вечер с этой же компанией в сауне. Причём всё это делалось исключительно из любви к искусству, безо всякой материальной заинтересованности. Очень много таких случаев было в её искрящейся весельем жизни. Она была настоящий человек-праздник. Если бы она родилась в индейском племени апачей, имя бы ей было «Скачущая по хуям», но мы не будем её так называть. Потому что это пошло и некрасиво. Пусть она будет для нас лёгким воздушным человеком…

Когда-то, давным-давно, она даже была замужем. Однако муж, не выдержав её лучистого характера, смог продержаться с ней всего полтора года. Тот брак был ранним и по любви, детьми и имуществом они обзавестись не успели. И больше порог ЗАГСа она никогда не переступала. А ей тогда было и не надо! А потом, когда с той поры незаметно минуло 20 лет, вдруг стало надо. Но на горизонте, увы, ничего не вырисовывалось. Она считала, что это сглаз, а что же ещё? В общем, печалька...

Цену себе она знала, поэтому статус в соцсетях у неё был соответствующий. Ну этот, всем известный: «Меня трудно найти и легко потерять». Шкаф у неё дома просто ломился от Версачче и Луи Виттона, купленных на местном рынке у Ашота, который, глядя на неё масляными глазами, клялся мамой, что это всё оригиналы, доставленные контрабандой прямиком из Парижа. Прочие признаки успешной женщины также были у неё налицо. Даже губы с искусственными припухлостями и выпуклостями совершенно не портили её. Губы у неё, знаете, были сделаны со вкусом: у некоторых дам на верхней губе небольшой воробей гнездо может свить, а у Анечки было не так — лишь изящная невесомая колибри могла там найти себе приют… С ноготочками и ресничками всё тоже было в полном порядке.

Вдобавок она была дипломированным специалистом: за плечами было целых полтора года торгового училища! И нагруженная по уши знаниями, полученными в Alma mater, она гордо восседала на кассе в «Пятерочке», неуловимо отличаясь породой от прочих дворняжек кассиров-самоучек.

А как же светская жизнь, спросите вы? Там тоже всё было в порядке. Традицией было раз в неделю коротать вечерок в кафе «У Самвела», где под лёгкий флирт с посетителями они обменивались с подружками новостями. Да и в Анапе вот уже двадцать лет в августе она была завсегдатаем: в каждой лавке там была перепробована чурчхела, и среди друзей она считалась непревзойдённым знатоком изумительных креплёных вин местной лозы.

Однако совершенно не прибавляло настроения ей то, что молодость стремительно заканчивалась. Это она понимала по свиданиям из службы знакомств. Взгляды потенциальных женихов стремительно затухали: уже не было в них того кобелиного блеска, её никто больше мысленно не раздевал, а кое-кто даже брезгливо поджимал губы, оглядывая её пожухлые прелести. Если раньше выбирала она, то теперь выбирали её. И честно сказать, выбирали всё реже. На второе свидание осмеливались единицы, ну а уж третьих, с интимным продолжением, можно было пересчитать по пальцам. Ещё и целлюлит вдруг начал громко заявлять о себе, откуда-то взялся лишний вес (а что вы хотите, ежевечерние пицца и пиво у телевизора даром не проходят!), а грудь, задорно торчавшая раньше, теперь немного поникла. И ничем, кроме сглаза, она это объяснить не могла.

* * *

Все эти грустные мысли метались в её голове, пока руки сами, на автомате, продолжали обслуживать покупателей. Но вдруг она кожей почувствовала на себе чей-то оценивающий взгляд, который оживил в ней те забытые чувства из ещё недалёкого прошлого, когда она была ещё свежа и желанна. Она подняла глаза, и когда посмотрела на смотрящего, поняла, что принц всё-таки доскакал до неё.

Принцу, правда, было под 70. Но он был умопомрачительно одет, вещи на нём были явно не от Ашота, а рядом с ним топтались два охранника с наушниками в ушах. Третий охранник контролировал обстановку у входа. У окна, куда она быстро бросила взгляд, было припарковано роскошное авто (она почему-то сразу поняла, что это Роллс-Ройс). Как и зачем занесло этого принца в эту дыру в Домодедове, было загадкой.

— Анна, прошу прощения, — взглянув на бейджик, а потом проникновенно глядя ей в глаза, сказал он. — Меня зовут Леонард. Леонард Нарышкин. Может, слышали? Кстати, можно просто Лео.

— Мужчина, — надменно ответила она (боже, чего ей это стоило!), — нам запрещено разговаривать не с покупателями. Вы покупатель? Что-то не могу разобрать...

— Я понял, — он повернулся к одному из охранников, — Миша, всё это сюда. На ленту, — он показал подбородком на элитный алкоголь, полка с которым находилась под неусыпным наблюдением Анны. — Кстати, — тревожно посмотрел он на неё, — а вы не замужем? — И, дождавшись отрицательного движения головой, он облегчённо выдохнул.

Один из охранников, отжав очередь, уверенно стал за спиной очередной бабушки, которая трясущимися руками протянула Ане один-единственный творожок. Очередь недовольно забурчала, но, наткнувшись взглядом на его твердо сжатые губы, а также на могучие плечи, покорно направилась к другим кассам.

Сам же Миша, подогнав к полке две тележки, двумя руками, не глядя, начал быстро и небрежно сгружать всю эту алкогольную роскошь в припаркованный транспорт. Он почему-то был похож на грузчика, который бросает кирпичи в кабину грузовика. И было похоже, что его совершенно не волновало, разобьётся ли очередная бутылка или нет. Набив с горкой обе тележки, он подкатил их к ленте, в то время как второй охранник, заняв место по ту сторону кассы, приготовился паковать покупки.

Работа кипела: Миша выкладывал бутылки на ленту, Анна их пробивала, а второй охранник укладывал купленное в другие тележки. Сам же Леонард обосновался около Анны и, жадно глядя на завиток около её уха, проникновенно журчал туда что-то приятное. Аня бездумно пробивала покупки, у неё кружилась голова от предчувствия счастья, и слушала она невнимательно. Однако урывками, сквозь туман в голове, до неё доносилось что-то про её исключительность, про музыку какого-то Ликрана и почему-то про зонтики, которые зазвучали в его душе при одном только взгляде на неё, и что эти зонтики заполонили всё пространство «Пятерочки», отражаясь от воображаемых колонн и капителей (что такое «капитель», сука?!). И как же он счастлив, что ему именно сейчас захотелось мороженого, ну как в детстве, и он заехал сюда, где и увидел её. И что они обязательно поедут вместе в Лондон, ну если она будет не против («Нет, нет! — мысленно заорала она, — я не против!»), где он познакомит её со своими друзьями, с семейной парой Карлом и Камиллой. И непременно с мамой. И мама будет очень рада. Потому что вы, Анна, изумительная и замечательная! И что при одном взгляде на вас я понял, как вы прекрасны, и что вы — моя судьба...

Здесь алкогольный поток, наконец, иссяк, и Леонард вежливо замолчал. Анна, взглянув на итоговую сумму, нервно сглотнула. Потому что цифра на экране сильно напоминала её годовую зарплату.

— Скидочная карта у вас есть? — у неё появился законный повод твёрдо посмотреть ему в глаза.

— Увы, нет, — с какой-то грустной улыбкой ответил Леонард. — Но это неважно…

— Я своей пробью? — вопросительно посмотрела она на него.

— Конечно, конечно, — предупредительно ответил он. — Делайте как вам удобно.

Она поднесла свою карту к терминалу, и сумма снизилась на 20 тысяч.

— Видите, какая экономия, — гордо проговорила она, — а вы говорите...

— Как мило, — пробормотал Леонард, с восторгом глядя на неё. — Действительно, экономия. Миша, заплати, — обратился он к охраннику. — Из представительских.

Миша достал карту, терминал пискнул, и кассовая лента змеёй поползла из него, достигла пола и начала двигаться дальше, сворачиваясь кольцами.

Леонард выудил из тележки первую попавшуюся бутылку, посмотрел на этикетку и поджал губы. Затем он почему-то положил её обратно.

— Это вам, — сказал он Анне, обведя руками всё это алкогольное великолепие. — Прошу принять в дар.

— Мерси, — почему-то пискнула она и даже попыталась сделать реверанс, но на табурете у неё это как-то не получилось.

— Вот моя визитная карточка. — Он протянул ей глянцевый кусок картона с золотым обрезом (она мельком взглянула на неё, там значилось «Нарышкин Леонард Станиславович, предприниматель» и номер телефона; на обороте это же было продублировано на английском). — Пожалуйста, отмените все ваши дела на завтра. Подарите этот день мне. А потом и всю жизнь. Позвольте записать ваш телефон? — здесь она задумчиво, с поволокой во взгляде, посмотрела на него и нехотя, как бы борясь с собой, позволила. — Утром я вам позвоню. Позвольте руку?

Она как в тумане протянула ему руку, он галантно наклонился и, глядя ей в глаза, припал к её руке долгим поцелуем. Затем он выпрямился, кивнул ей головой и в сопровождении охраны направился к двери. У двери он оглянулся и снова с улыбкой посмотрел на неё, затем ещё раз кивнул и окончательно покинул магазин.

Аня, открыв рот, смотрела ему вслед. Что и говорить, ухаживать он умел, не то что этот мудак Серёга. Затем, решительно тряхнув головой, она с трудом, но увезла две тележки подарков в служебное помещение. Потом вернулась за кассу, где и продолжила работу, судорожно считая минуты, оставшиеся до конца рабочего дня.

* * *

С трудом оформив на завтра выходной, она вышла на бульвар, где и рухнула на первую же скамейку. В сумке у неё лежал какой-то ликёр и шампанское из подарков Леонарда. Она перекрестилась, достала телефон и ввела в поисковую строку запрос про своего нового знакомого. После прочтения первых строк челюсть у неё отвисла, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. И ничего удивительного. Потому что...

...Нарышкин Леонард Станиславович оказался владельцем фабрик, газет, пароходов и основателем множества благотворительных фондов. Он входил в список Форбс, и доказанных денег у него было под 200 миллиардов долларов («Лучше бы в рублях, — тревожно подумала она. — Он что, телевизор не смотрит? Там же постоянно рассказывают, что доллар — самая ненадёжная валюта. Он же всё время падает»). Её Лео был гражданином мира: количество имеющихся у него паспортов не поддавалось исчислению. Он даже был рыцарем и его считали тайным другом английского короля.

А что там за друзья такие из Лондона? Ну эти Карл и Камилла? Ну-ка… Кто-кто?!!! Ни фига себе… Блядь, вот это друзья семьи… Офигеть… «Всё сходится, — ошарашенно подумала она. — Тот тоже принцем до 73 лет был. Как и мой. Значит, если я выйду за Лео замуж, то буду называться не Аня Курочкина, а леди Анна, супруга сэра Леонарда. Ох, блядь… Девчонки просто умрут от зависти!»

Такие новости чего-то властно от неё потребовали. Она открыла сумку, свинтила пробку с бутылки с ликёром и сделала глоток прямо из горла. Чтобы успокоить нервы. А потом ещё один. И лишь затем продолжила увлекательное чтение.

Что там с семьёй? Опа! Был четырежды женат, сейчас разведён. Светская хроника утверждала, что причины разводов — измены жён. Здесь он никакого компромисса не признавал («Будем осторожнее, — подумала она. — Это важно! Пупсика своего я не расстрою»).

Детей нет (Отлично! Значит, будут. Я постараюсь! Очень!). Отец умер, матери 95 лет. «Скажите, какой отличный возраст, — тепло подумала она о будущей тёще. — Я буду очень изысканно смотреться на её похоронах на лабутенах и в маленьком чёрном платье от Шанель». Буду держать своего Лео за руку, проникновенно смотреть на него и шептать: «Милый, она прожила достойную жизнь. Не надо плакать… Она сейчас на небесах танцует с твоим папой ча-ча-ча. И у них всё хорошо...» А он пожмёт ей руку и благодарно скажет, глядя на неё глазами, полными слёз и любви: «Спасибо тебе, любовь моя… И да, кстати, завтра мы встречаемся с Карлом и Камиллой, помнишь, я тебе про них рассказывал. Они просят приехать к ним завтра домой, в Кларенс-Хаус. Это в Лондоне. Он хочет выразить соболезнование. Они не смогли появиться на похоронах, это не по этикету. Потому что этикет выше королей. А Камилла, кстати, очень хочет с тобой познакомиться. Очень...» О, кстати, попрошу у Камиллки корону, чтобы сделать пару селфи. Чтобы девчонки умерли от зависти окончательно!

Она так ясно увидела это, что зубы свело от счастья, и она даже помотала головой. Но что-то ещё тревожило её, что-то осталось невыясненным… А, точно. Что там за капители такие и Ликраном с зонтиками? И умница Гугл снова не подвёл. Прочитав, она надела наушники и послушала минуту. Честно говоря, ей не понравилось. Она подумала, что это пиздострадания и никакого драйва. Тем более что мужик и баба пели там на каком-то непонятном языке. Таня Буланова 100 очков этой блевотине вперёд даст. А Серёжа Жуков этому Мишелю Леграну с его «Шербурскими зонтиками» (теперь она знала, о чём речь!) вообще не оставит ни единого шанса. С капителями тоже всё прояснилось.

Глотнув ещё на дорожку и положив телефон в сумку, она решительно встала и направилась в свою однушку. Готовиться к будущей счастливой жизни...

* * *

Солнце разбудило её и кошку, которая уютно устроилась у неё на груди. С трудом сфокусировав взгляд на окружающем мире, она вздрогнула. Пол был завален объедками и пустыми бутылками, вокруг валялись коробки от пиццы. Обеденный стол стоял накренясь, потому что одна ножка у него была сломана. Повернув лицо к стенке, она обнаружила в своей постели Серёгу, который, пуская слюни на подушку, выглядел ну совершенно не сексуально — не то что вчера. Она вспомнила, что всё-таки заставила сходить его в душ, несмотря на то что он яростно утверждал, что совершенно не испачкался. И заставила даже сбегать за презервативами. Потому что ей, на пороге новой жизни, неприятности были не нужны. И вот за это она себя похвалила.

А потом она себя поругала. За то, что всё-таки позвонила вчера этому самому Серёге. За то, что исполнила перед ним свой коронный номер в виде голого танца на столе под Серёжу Жукова (вот почему бедный стол не выдержал!), который на полную громкость в два часа ночи оповещал всё Домодедово, что 18 ей уже и можно целовать её везде. За ночной скандал с Марьей Степановной, председателем ТСЖ и старой сукой, которая всё-таки вызвала полицию и кричала ей через дверь: «Когда же ты, шалава, сдохнешь! Сил никаких нет!». За то, что, подбоченясь и гордо стоя голой перед закрытой дверью, громко втолковывала полицейским через замочную скважину, что к ней надо обращаться «леди Анна» и никак иначе, и что если они немедленно не уберутся, то она пожалуется английскому королю, а он позвонит Путину, и тогда им всем пизда.

Вспомнив всё это, она смущённо улыбнулась и, подумав: «Ну что ж, пусть это будет мой дембельский аккорд», — направилась в туалет. Там, усевшись на унитаз с открытой дверью, она закрыла глаза и начала грезить о своём будущем величии.

Громко зазвонил телефон. И она услышала, как Серёга снял трубку. Она успела заорать: «Не трогай!», но было уже поздно.

Цепенея, она услышала, как Серёга хрипло бурчал: «Алло… Какой Леонард? А… Леонард… В общем, пошёл на хер, Леонард. А баба занята. Понял, упырь? Да. Я её трахаю. Ага. Да. Да... Передам. Ну и тебе счастливо...»

— Что же ты делаешь, козёл! — истерично завизжала она, каким-то чудом со спущенными трусами добежав до него из туалета, и вырвав у него телефон. — Леонард! Леонард, послушай! Ты всё не так понял! Это мой брат внезапно приехал из деревни. Напился и себя не помнит! Леонард!!! Ну ответь!!!

Гробовое молчание было ей ответом, а потом раздались короткие гудки. Руки её разжались, телефон упал на диван, и сами собой потекли слёзы.

— Что ж ты наделал, мудак, — прохрипела она. Губы у неё тряслись, ненавидящий взгляд просто испепелял Серёгу. — Пошёл вон отсюда, пьянь!

— Но-но, сука, за базаром следи!

— Заткнись, мразь! — она нажала на повтор, но робот сообщил, что номер уже не зарегистрирован.

Она села на диван, обхватила себя руками и завыла в голос. Её точно кто-то сглазил. И теперь в этом не было никаких сомнений.

Завеев погоревал недели две и решил жениться. Весь поселок пришел в смятение - и оттого, что Завеев не выдержал положенный срок после смерти супруги, и оттого, что на склоне лет, когда люди думают о смерти, возмечтал вступить в брак. И, главное, возмутило всех, что он замыслил взять в жены девочку-сироту Евфросинью, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

Все его отговаривали, даже сын приехал из Красноярска и стыдил. И не только стыдил, но даже и намекал на материальную заинтересованность невесты после вашей, папа, смерти, которую осталось недолго ждать. Но назло общественному мнению, а также преодолевая религиозные запреты, старик настоял на своем.

Священник долго беседовал, увещевал. Под конец беседы стал грозить, как водится, геенной огненной. Завеев, однако, не сробел. Он с упорством изувера противостоял всеобщему недовольству.

И девочка эта, Евфросинья, также на удивление всем, не поддалась уговорам, не покорилась перед угрозами, утверждая с завидным бесстрашием, что любит Егиазара Семеновича и жить без него, без его участия не сможет. И когда он сумел так влюбить ее в себя, чем словчил соблазнить — непонятно.

По закону венчаться они не могли, пока невеста не вступила в свое совершеннолетие. И некоторое время они жили невенчанно, буквально под улюлюканье всего поселка и ближайших к поселку иных селений.

В общем, вопреки всему, жили они долго и счастливо, родили троих детей и в один день не умерли. А даже совсем наоборот: в 1960 году они встретились автором рассказа тов. Нилиным на строительстве Братской ГЭС.

Среди множества вопросов я задал ему и вопрос о судьбе соседей — тех, кто высмеивал его, женившегося на девочке.

— Примерли, — сказал он. И в глазах его блеснула искра озорства тут же, впрочем, погашенная слезой слабости. — А девочка эта, как вы изволили выразиться, вот она, — указал он на маленькую старушку, сидевшую у ярко освещенного солнцем зеленого штакетника на лавочке. И снова повторил уже без вспышки в глазах: — А соседи наши, те самые, все примерли. Все, все до одного. Никого не осталось. — И помолчав: — Некому, одним словом, теперь смеяться.

«Матушка Земля… — прошептал одиннадцатиклассник Саша, ошарашенный сюжетом, — вот это поворот! Если честно — педофилия и геронтофилия в чистом виде. Но от нас не этого ждут...» И он, покусывая колпачок ручки, начал набрасывать на черновике тезисы будущего Шыдэвра. Там было вот что:

1. Физиологически конечно это фу, бэ. 61 год и 16. Фу, бэ на них еще раз! И про то, что жили невенчано, писать не буду. Это не скрепно. Об этом умолчим. Хотя можно про Лолиту и Гумберта намекнуть. Сколько им там было? Ему 37, ей 12? Но там были пиздострадания без всякой духовности, а у нас будет крепкая семья, высокие нравственные идеалы и приоритет духовного над материальным. Понимать надо разницу! В общем, что-нибудь в этом роде...

2. Да, жили скучно. Да, обыденно. Никакого драйва. Но может в этом и есть настоящая жизнь? Тем более, что если брак, как учит Церковь, угоден Богу, то он обязательно вознаграждается детьми. А детей у них трое. Значит, трижды благословенные. А все примеры из мировой литературы, ну там, где не скучно и не обыденно, ни до чего хорошего не доводят. И совместным деторождением, увы, не отмечены. Например, Каренина и Вронский, Ромео и Джульетта, де Бюсси и Диана де Меридор и пр.

3. Значительно улучшилось здоровье нации. После 60 лет мужику трех детей изготовить, да еще без всяких суррогатного материнства — это, знаете, о-го-го! Но это тогда, до Революции, он был старик, а сейчас был бы зрелый человек в последней стадии молодости. И всё это благодаря Единой России и принятым её законам. И до пенсии еще пять лет! А кстати, сколько лет им было, когда они с автором о жизни разговаривали? Тээкс… Посчитаем. В 1902 году ему был 61 год, значит он родился в 1841 году. А она, соответственно в 1886. Получается, она родилась после отмены крепостного права. Можно это как-то обыграть, мол она родилась уже в свободной Россия, сбросившая с плеч ярмо рабства? Пожалуй нет, здесь не в тему… Отвлеклись. Значит в 1960 году ей было 74 года, а ему — 119 лет. Сколько?! Точно, 119. Значит, советская медицина, правопреемницей которой стала медицина российская, уже тогда добилась невероятных успехов в деле увеличения продолжительности жизни. А теперь и российская медицина совершает успехи, которым завидует весь мир, опять же благодаря мудрым законам, принимаемой Единой Россией. Фу, бэ, опять, конечно, но переживём... Очень нужно 100 баллов по сочинению. Очень!

4. Кстати, а почему наш герой не включен в Книгу рекордов Гинесса? Там старейший мужчина — японец Кимура, который дожил до 114 лет. А наш Егиазар — до 119 подтвержденных годиков. И это только до беседы с автором рассказа. Может он еще лет пять потом прожил? Опять западный мир принижает достижения России. Может еще раз про Единую Россию что-нибудь вставить, или хватит? Ладно, потом решу.

5. Все это надо втиснуть в 300 слов. Единую России и РПЦ похвалить, Запад поругать. Закончу, пожалуй, так: «Рассказ вызывает искреннее восхищение, ведь история Егиазара и Евфросиньи — это настоящий гимн чистой, настоящей любви, которая не знает сословных и возрастных границ, не боится пересудов и стоит выше человеческого закона. Помимо этой удивительной преданности, произведение подкупает своей жизнеутверждающей мудростью: автор с невероятной теплотой показывает, что жизнь и счастье принадлежат лишь тем, кто осмеливается жить по велению сердца. Любовь героев, пройдя через десятилетия и общественное порицание, остается бессмертной и торжествует в их детях, и в том светлом спокойствии, с которым старушка Евфросинья смотрит на мир, не утратив ни капли вечной душевной молодости».

Спустя неделю, когда оглашали результаты, учителя посматривали на Сашу странно. Потому что, кроме своих законных 100 баллов, он получил также и приглашение канала СОЛОВЬЕВ LIVE на стажировку.