AlexKrasovsky

Завеев погоревал недели две и решил жениться. Весь поселок пришел в смятение - и оттого, что Завеев не выдержал положенный срок после смерти супруги, и оттого, что на склоне лет, когда люди думают о смерти, возмечтал вступить в брак. И, главное, возмутило всех, что он замыслил взять в жены девочку-сироту Евфросинью, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

Все его отговаривали, даже сын приехал из Красноярска и стыдил. И не только стыдил, но даже и намекал на материальную заинтересованность невесты после вашей, папа, смерти, которую осталось недолго ждать. Но назло общественному мнению, а также преодолевая религиозные запреты, старик настоял на своем.

Священник долго беседовал, увещевал. Под конец беседы стал грозить, как водится, геенной огненной. Завеев, однако, не сробел. Он с упорством изувера противостоял всеобщему недовольству.

И девочка эта, Евфросинья, также на удивление всем, не поддалась уговорам, не покорилась перед угрозами, утверждая с завидным бесстрашием, что любит Егиазара Семеновича и жить без него, без его участия не сможет. И когда он сумел так влюбить ее в себя, чем словчил соблазнить — непонятно.

По закону венчаться они не могли, пока невеста не вступила в свое совершеннолетие. И некоторое время они жили невенчанно, буквально под улюлюканье всего поселка и ближайших к поселку иных селений.

В общем, вопреки всему, жили они долго и счастливо, родили троих детей и в один день не умерли. А даже совсем наоборот: в 1960 году они встретились автором рассказа тов. Нилиным на строительстве Братской ГЭС.

Среди множества вопросов я задал ему и вопрос о судьбе соседей — тех, кто высмеивал его, женившегося на девочке.

— Примерли, — сказал он. И в глазах его блеснула искра озорства тут же, впрочем, погашенная слезой слабости. — А девочка эта, как вы изволили выразиться, вот она, — указал он на маленькую старушку, сидевшую у ярко освещенного солнцем зеленого штакетника на лавочке. И снова повторил уже без вспышки в глазах: — А соседи наши, те самые, все примерли. Все, все до одного. Никого не осталось. — И помолчав: — Некому, одним словом, теперь смеяться.

«Матушка Земля… — прошептал одиннадцатиклассник Саша, ошарашенный сюжетом, — вот это поворот! Если честно — педофилия и геронтофилия в чистом виде. Но от нас не этого ждут...» И он, покусывая колпачок ручки, начал набрасывать на черновике тезисы будущего Шыдэвра. Там было вот что:

1. Физиологически конечно это фу, бэ. 61 год и 16. Фу, бэ на них еще раз! И про то, что жили невенчано, писать не буду. Это не скрепно. Об этом умолчим. Хотя можно про Лолиту и Гумберта намекнуть. Сколько им там было? Ему 37, ей 12? Но там были пиздострадания без всякой духовности, а у нас будет крепкая семья, высокие нравственные идеалы и приоритет духовного над материальным. Понимать надо разницу! В общем, что-нибудь в этом роде...

2. Да, жили скучно. Да, обыденно. Никакого драйва. Но может в этом и есть настоящая жизнь? Тем более, что если брак, как учит Церковь, угоден Богу, то он обязательно вознаграждается детьми. А детей у них трое. Значит, трижды благословенные. А все примеры из мировой литературы, ну там, где не скучно и не обыденно, ни до чего хорошего не доводят. И совместным деторождением, увы, не отмечены. Например, Каренина и Вронский, Ромео и Джульетта, де Бюсси и Диана де Меридор и пр.

3. Значительно улучшилось здоровье нации. После 60 лет мужику трех детей изготовить, да еще без всяких суррогатного материнства — это, знаете, о-го-го! Но это тогда, до Революции, он был старик, а сейчас был бы зрелый человек в последней стадии молодости. И всё это благодаря Единой России и принятым её законам. И до пенсии еще пять лет! А кстати, сколько лет им было, когда они с автором о жизни разговаривали? Тээкс… Посчитаем. В 1902 году ему был 61 год, значит он родился в 1841 году. А она, соответственно в 1886. Получается, она родилась после отмены крепостного права. Можно это как-то обыграть, мол она родилась уже в свободной Россия, сбросившая с плеч ярмо рабства? Пожалуй нет, здесь не в тему… Отвлеклись. Значит в 1960 году ей было 74 года, а ему — 119 лет. Сколько?! Точно, 119. Значит, советская медицина, правопреемницей которой стала медицина российская, уже тогда добилась невероятных успехов в деле увеличения продолжительности жизни. А теперь и российская медицина совершает успехи, которым завидует весь мир, опять же благодаря мудрым законам, принимаемой Единой Россией. Фу, бэ, опять, конечно, но переживём... Очень нужно 100 баллов по сочинению. Очень!

4. Кстати, а почему наш герой не включен в Книгу рекордов Гинесса? Там старейший мужчина — японец Кимура, который дожил до 114 лет. А наш Егиазар — до 119 подтвержденных годиков. И это только до беседы с автором рассказа. Может он еще лет пять потом прожил? Опять западный мир принижает достижения России. Может еще раз про Единую Россию что-нибудь вставить, или хватит? Ладно, потом решу.

5. Все это надо втиснуть в 300 слов. Единую России и РПЦ похвалить, Запад поругать. Закончу, пожалуй, так: «Рассказ вызывает искреннее восхищение, ведь история Егиазара и Евфросиньи — это настоящий гимн чистой, настоящей любви, которая не знает сословных и возрастных границ, не боится пересудов и стоит выше человеческого закона. Помимо этой удивительной преданности, произведение подкупает своей жизнеутверждающей мудростью: автор с невероятной теплотой показывает, что жизнь и счастье принадлежат лишь тем, кто осмеливается жить по велению сердца. Любовь героев, пройдя через десятилетия и общественное порицание, остается бессмертной и торжествует в их детях, и в том светлом спокойствии, с которым старушка Евфросинья смотрит на мир, не утратив ни капли вечной душевной молодости».

Спустя неделю, когда оглашали результаты, учителя посматривали на Сашу странно. Потому что, кроме своих законных 100 баллов, он получил также и приглашение канала СОЛОВЬЕВ LIVE на стажировку.

Счастливо и размерено текла их семейная жизнь, пока не завелась на работе у Евгения новая коллега. Некоторые филологи брезгливо заметят, что заводятся мандавошки, а суть женщин — внезапно появляться, но не будем спорить. Пусть их, этих филологов! Тем более, что коллега (её звали Кларой) завелась не прямо у него, а в дружественном подразделении, квартировавшем тремя этажами ниже.

Что там скрывать — коллега была по-настоящему прекрасна. Лет ей было около 25, в комплекте имелась идеальная фигурка и чудные голубые глаза, с восхищением смотревшими на мир. А какая там была линия бёдер, ммм… А грудь! А ножки! Она была ожившей музыкой Морриконе в женском образе, кто понимает, о чем я… В общем, поначалу их пути просто пересекались, — они невзначай встречались у кулера и в кофе-пойнтах, и, наконец, их знакомство переросло в крепкую офисную дружбу. Она присоединилась к их офисной банде, и начались пятничные посиделки, совместные кофе-брейки и прочие офисные радости. Он с удивлением открыл для себя, что она мало того, что знала, чем Северная Америка отличается от Южной, но еще и отлично разбиралась в Четырёх благородных истинах буддизма! Ей также (без помощи Гугла!) было известно, чем сталь отличается от чугуна, и что Бетельгейзе больше Сириуса в 500 раз! Кроме того, она легко и непринуждённо поддерживала разговор о футболе и теннисе, и даже разбиралась в сортах виски. Удивительная женщина! В общем, Клара оказалась отличным парнем, не друг, а мечта! И если бы не любимая жена, он искренне мог бы утверждать, что прекраснее и интереснее женщины в жизни еще не встречал!

Правда, его несколько тревожило, что её изумительные голубые глаза вместо абстрактного созерцания мира начали всё чаще останавливаться на нём, и в них он с удивлением видел уже не просто дружескую радость от встреч, а нечто другое. Цинично говоря, в них уже отчётливо читалось желание. Как зрелый и опытный мужчина ошибиться в этом он не мог. Он давно собирался ей сказать, что в любовном плане никакого будущего у них нет, что он действительно любит свою жену и по-настоящему с ней счастлив, но всё как-то не представлялось повода. И вот однажды этот повод представился...

* * *

В тот роковой вторник, когда они оказались в лифте вдвоем, у неё из волос выпала заколка. Она нагнулась за ней, да так неловко, что оступилась и непременно бы упала, если бы Женя не поддержал её. Как так получилось, что секунду спустя она уже целовала его, было непонятно. И тем не менее это случилось. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь, сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от неё. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Она продолжала его целовать, одновременно выделывая руками чёрт знает что, отчего Женя с ужасом почувствовал, что против воли начал несколько увеличиваться в размерах. И поделать с этим он ничего не мог. Как бы вы ни любили свою жену, но физиология — штука такая. «Помогите», — прошептал он, выполняя своё обещание, но помогать ему, кроме Клары, увы, было некому.

Спустя пять минут они уединились в кабинете вице-президента, находящегося в командировке, от кабинета которого у Евгения был ключ. Там и случилось то, что должно было случиться. И молния вжикнула на её спине, и она, подняв руки, выскользнула из платья, которое струйкой стекло на пол. И он впервые увидел уже ничем не прикрытую ту самую изумительную линию бёдер, и его руки сами потянулись туда... Затем, уже не помня себя, он подхватил её на руки и понёс в комнату отдыха на чудный кожаный диван, на котором обычно отдыхал утомленный государственными делами вице-президент, и на котором теперь будут отдыхать они. Оставим же их на полчаса, ибо подглядывать нехорошо.

Позже, когда они уже сидели на диване, он смущенно посмотрел на неё «Что это было?» — спросил слегка ошарашенный всем происходящим Евгений. «А это была любовь», — сверкая счастливыми глазами, сказала Клара и нежно поцеловала его.

Кончилось всё это плохо. Нет, сначала всё было хорошо. Даже очень. Но потом становилось все хуже и хуже. Понятно, что любовь молодой умопомрачительной женщины окрыляла и добавляла лишних пять копеек самолюбию. Потому что полюбили не служебное положение, а его самого. Но пришли и проблемы. Пришлось вспоминать навыки, приобретённые в юности, когда он успешно крутил любовь с тремя дамами одновременно, не считая случайных мимолетных знакомств. Добавились вечерние совещания, незапланированные однодневные командировки, и как-то так вышло, что дома он стал проводить меньше времени. Положение усугублялось тем, что он по-настоящему любил свою жену и от этого раздвоения очень страдал. Вдобавок Клара, поначалу обещавшая только любовь без обязательств, исподволь, тихонько, по-женски, начала строить своё счастье. Вдруг добавились выходы в свет, походы в театры, на концерты, на выставки, поездки на дачи к её знакомым и всё в таком роде. Объяснялось всё это поиском духовного родства. Но ведь никакого духовного родства мужчины в любовницах не ищут. Не верьте тем, кто будет утверждать иное. В любовницах ценятся совершенно другие качества...

И где-то через год это всё выплыло наружу — недоброжелатели открыли жене горькую правду. До самой смерти он не забудет её окаменевшее лицо и слёзы дочери. Кончилось всё разводом — жена попросту не простила ему измены. А дочь, став старше, в редкие встречи пустыми глазами смотрела сквозь него и разговаривала, сжав зубы.

Вот такую цену заплатил он за мимолетное увлечение, которое из крепкой дружбы случайно переросло чёрт знает во что...

* * *

Как умирающий за мгновение видит свою жизнь, так всё это и увидел Евгений за те три спрессованные во времени секунды, прошедшие между её несостоявшимся падением и тем первым поцелуем в лифте. И от этой перспективы он похолодел. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от Клары. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Однако он мягко, но твёрдо, отстранил её и, погладив по голове, грустно сказал: «Кларка, нам надо поговорить. Давай через час в сквере». Она повлажневшими глазами посмотрела на него и грустно кивнула. А потом очень удачно открылась дверь лифта, в него зашли люди, и больше они были не одни.

Спустя час, сидя на лавочке, он, держа её за руки, искренне объяснял, почему они не могут быть вместе. И про некоторую разницу в возрасте, и про свою жену, которая была послана ему небом и больше ему ничего не надо, и про их любовь и уважение друг к другу, и про то, что он никогда ей не изменял и не собирается. Она глотала слёзы, кивая в ответ на его возвышенные речи. Он утешал её тем, что просто её время еще не пришло и она обязательно встретит свою половинку. И он будет добрый, умный, сильный и смелый. Потому что она сама красивая, умная, добрая, сильная, да и просто необыкновенная, и по-другому быть не может! Всего-то осталось немного подождать. И он обязательно появится. Ведь я же дождался своего счастья! И ты дождешься. А мы останемся хорошими друзьями, ведь ты, Кларка — отличный парень, да? Она согласно кивала, думая о своем. Евгений дружески поцеловал её щеку, и, с облегчением закончив этот трудный разговор, поднявшись с лавки, оставил её одну.

* * *

А вот если бы Евгений умел читать мысли, то он бы сильно встревожился. Потому что в голове Клары вся эта чушь про «останемся друзьями» и «хорошего парня» даже не отложилась. У неё уже был план. Пятница, в связи с корпоративом, который был запланирован в санатории в Подмосковье, объявлялась у них нерабочим днем. В этот день руководство и офисный плебс должны были слиться в экстазе под заклинания «Мы — команда, мы — семья, всё — для клиента» и прочий корпоративный бред. Заезд планировался в пятницу утром, а для тех, кто не рассчитает сил на фуршете, предусматривалась ночёвка в заранее забронированных номерах. Оставалось сделать так, чтобы Евгений, который и вовсе не собирался пить, силы бы точно не рассчитал. «Я что-нибудь придумаю, — металось у нее в голове. — Например, тост в его честь от самого высокого начальника! Я это устрою! Клянусь, устрою! И пусть только попробует не выпить! А там на меня или упадёт бревно, или укусит пчела, или я подверну ногу. Что-нибудь да подвернётся! Он донесет меня до номера, а там уже всё будет в моих руках. И ногах! Я ему покажу, козлу, «останемся друзьями»!

До корпоратива оставалось всего три дня…

Первое, что должно было её насторожить, это то, что направление было выписано в медцентр возле Донского монастыря. Странное место, учитывая, что Полина Игоревна сама-то жила на Бабушкинской. Да и само место имело дурную славу: Салтычиха там была похоронена, и первый в стране крематорий заработал именно там. Второе, что также должно было насторожить бдительную московскую пенсионерку, но как-то прошло мимо неё, это то, что временем посещения была указана полночь. Но обладание заветным талоном кружило голову (кто его знает, может после УЗИ и МРТ назначат, чем чёрт не шутит!), и на эти тревожные звоночки внимания она не обратила.

Пенсия не позволяла на такси по поликлиникам раскатывать, дети и внуки в Москве отсутствовали, поэтому за два часа до назначенного времени она, захватив любимую сумку-тележку, направилась в сторону метро.

Там, растолкав тележкой попутчиков, она вошла в полупустой вагон и решительно направилась к угловым сидениям, где обнявшись, сидела какая-то невоспитанная парочка. Остановившись рядом, она, тяжело вздыхая, сурово посмотрела на них. Когда вздохи и взгляды не помогли, она начала немного шевелить тележку так, что она слегка постукивала по коленям сжавшихся прелюбодеев. Битва была неравна, и уже к следующей станции Полина Игоревна стала счастливой обладательницей чудного трехместного углового дивана, подступы к которому были надежно защищены верной тележкой.

«Осторожно, двери закрываются», — доверительно проинформировал всех приятный мужской голос. — «Следующая станция Ботанический сад. И да, Полина Игоревна, гроб на колесиках уже приземлился во Внукове».

Что-то в этом сообщении Полине Игоревне не понравилось. Она посмотрела на попутчиков, но они вели себя как обычно, видно было, что странного сообщения никто не слышал. «Померещилось с усталости, — подумала она и нежно, как верного друга, погладила тележку. — Скажи-ка, какая ведьма... — вспомнилась ей вдруг некстати врачиха. — Ну ничего, без МРТ в следующий раз от неё не уйду. Пусть даже не надеется, жаба!»

«Станция Ботанический сад. Полина Игоревна, гроб на колесиках уже спустился в метро», — продолжал дружелюбно информировать её диктор. А вот здесь Полине Игоревне стало вдруг немного нехорошо. Вытянув шею, она начала тихонько оглядывать попутчиков — может, это они над старым больным человеком шутки шутят? Но нет, в радиусе пяти метров рядом с ней никого не было. В этом ей сильно помогла верная тележка, в которой она вчера по московской жаре пять часов возила два кило скумбрии. Скумбрии в ней уже не было (она не пережила путешествия и сейчас продолжала мирно разлагаться на помойке), но стойкое воспоминание о ней всё еще витало в воздухе.

«Осторожно, двери закрываются», — вновь напомнил о себе диктор. — «Следующая станция ВДНХ. Полина Игоревна, гроб на колесиках едет по рыжей ветке вам навстречу».

Какая-то невнятная тревога, да что там тревога — страх опустился на неё. Полина Игоревна даже немного пожалела, что верная тележка распугала попутчиков. Дружеское сочувствие ей сейчас ох как бы не помешало... То, что она отчетливо слышала про гроб на колесиках, сомнений больше не вызывало. Пульс от этого несколько участился, и она даже ощутила легкое головокружение. Человеком она была мужественным и целеустремленным, но согласитесь, что от такого руки всё-таки немного начнут дрожать. А тут и поезд остановился, и Полина Игоревна замерла, с трепетом ожидая очередного объявления диктора. «Станция ВДНХ, — не заставил он себя ждать. — Полина Игоревна, гроб на колесиках будет ждать вас на Алексеевской. Через три минуты. В конце зала».

Полина Игоревна стрижом взмыла с сидения и, подхватив тележку, бросилась к дверям. Но двери подло закрылись прямо перед её носом, а поезд начал набирать скорость. Она затравленно оглянулась и обнаружила, что в вагоне она осталась одна. Мало того, и в соседних вагонах тоже никого не было. Рухнув на ближайшее сидение, она обречённо закрыла глаза…

Поезд приблизился к станции, затем остановился, и двери открылись. «Станция Алексеевская, — сказал диктор, и голос его был грустен. — Поезд дальше не идёт. Пожалуйста, выйдите из вагонов. Полина Игоревна, вы, кажется, приехали...»

Полина Игоревна неуверенно перекрестилась, хотя ни в бога, ни в чёрта не верила, и ступила на гранитные плиты. Поезд закрыл двери и, грохоча по безлюдной станции, скрылся в туннеле. И странное дело, станция была пуста. Ни одного человека в это еще не позднее для Москвы время не было на ней. Мало того, никто не вышел и из её поезда. И эскалаторы почему-то тоже не работали. Опустив плечи и таща за собой тележку, как собаку на поводке, она направилась в назначенное ей роковое место — туда, в конец зала.

С каждым её шагом свет на станции менялся: он медленно тускнел, заменяясь мрачным, почти церковным полумраком с мерцающими огоньками. А потом и тихая грустная музыка (такая играет в крематории на похоронах), отдаваясь от мраморных пилонов и гранитного пола, заполонила собой всё пространство. Полина Игоревна добрела до ближайшей лавочки и, обессиленно присев на неё, закрыла глаза.

Прошло совсем немного времени, и музыка начала стихать. И тут она услышала скрип. Повернув голову на звук, она увидела, как из-за дальнего пилона появился гроб в чёрно-красной обивке и медленно поехал по направлению к ней. За гробом клубился густой туман, в котором отчётливо угадывались какие-то многочисленные фигуры в саванах.

Гроб действительно был на колесиках, и на его крышке лежало два венка с траурными лентами, на которых золотом было что-то написано. Он неумолимо приближался, и, наконец, остановился в двух метрах от неё. Прищурив глаза, она с трудом, но все же смогла разобрать надписи на венках. На одном было написано «От контрольно-ревизионного управления Госплана СССР», на другом «От мэра Москвы».

— Вот мы наконец и встретились, Полина Игоревна, — голосом Безрукова с какими-то бархатными интонациями доверительно сообщил ей гроб.

— Я готова, — твердо сказала Полина Игоревна и решительно встала. Когда встреча, которой она так страшилась, наконец произошла, страх куда-то исчез, и осталось лишь тревожное любопытство. — Хотя и жаль, что так рано. Сколько дел не доделано, — с горечью добавила она.

— А вот и не надо спешить, — тихо и понимающе сказал гроб. — Успеете еще...

— В смысле?! — московский апломб вдруг вернулся к Полине Игоревне. Она сама не знала как это вышло, наверно генетика включилась, но теперь уже она смотрела на гроб взглядом, присущим коренным москвичкам от рождения (презрительно сжатые губы и надменный взгляд сверху вниз, даже если у самой рост метр пятьдесят). То есть я сегодня не умру? Вы не за мной явились?

— Я не за вами. Я к вам. Чувствуете разницу?

— Чувствую… — задумчиво ответила Полина Игоревна. — И?

— Есть возможность отложить нашу окончательную встречу лет на десять-пятнадцать, — сообщил гроб. — Правда, при одном условии...

— Каком?

— Ах, милейшая Полина Игоревна... Вы же даже не представляете, сколько проклятий сыплется на вас из-за вашей тележки...

— Тележки? — ошарашенно покрутила головой Полина Игоревна и посмотрела вниз и вбок на своего верного друга, тревожно сжавшегося у её ног. — Это как? Не понимаю...

— Да из-за вашей тележки всё человечество желает вам смерти! «Чтоб она сдохла, чтоб она провалилась» постоянно несется к нам ввысь. Особенно из метро. Особенно в час пик. На вашем счету минимум пятьдесят проклятий в день, 18 250 проклятий в год. И это только вы одна… А сколько вас таких, представляете?

— Человечество?! Эти обмылки, там, в метро, у вас считаются человечеством?! Ну знаете… — её даже затрясло от возмущения.

— Человечество как человечество, — задумчиво ответил её гроб. — Другого у нас нет. Цифру представили? Масштаб ощутили?

— Представила… — Полина Игоревна задумалась. Цифра её, честно говоря, потрясла. — Но как же мне без неё? На Чертановской нарезной батон, например, на пять рублей дешевле и, значит, надо ехать. Далеко, не хочется, но надо! А в центр Москвы как же без тележки? Я уже лет десять без нее никуда! Нет, я так не могу!

— Вы отказываетесь? — интонация гроба неуловимо изменилась и в ней начала ощущаться угроза. — Понятно… — Гроб начал разворачиваться изножьем к эскалатору, а его крышка вдруг стала подниматься.

— Подождите! — испугалась вдруг Полина Игоревна. — Что вы делаете?

— Вы недоговороспособная. И поэтому нам пора. Собирайтесь. Покойника же ногами вперед перемещают? Так что я ложусь на курс.

— Послушайте, есть предложение! Можно договориться хотя бы на раз неделю? По субботам? С 6 до 8 утра?

Гроб не отвечал, крышка его открывалась всё шире и шире, пока окончательно не стала на попа. Туман сгустился, траурная музыка зазвучала громче, а безликие фигуры, вдруг увеличившись в количествах, начали угрожающе приближаться.

— Подождите, — испуганно пискнула Полина Игоревна. — Я согласна. Чёрт с вами!

— То-то, — мрачно сказал гроб. — Но помните про договор. И вашим всем передайте. К каждой приду... До встречи, Полина Игоревна. И да, езжайте-ка вы домой. УЗИ я перенёс. На завтра. На 11 утра.

С этими словами крышка начала опускаться, и гроб начал отдаляться в сторону пилона, из-за которого он ранее и появился, а вскоре и окончательно исчез в тумане. И сам туман тоже начал понемногу рассеиваться, и музыка становилась тише и, наконец, наступила полная тишина. Полина Игоревна опустилась на лавку, всем телом ощущая прохладу мрамора. Дыхание её постепенно восстанавливалось, а пульс снижался. Она скосила глаза и не обнаружила рядом верной тележки. Она исчезла. Это было больно, но ей надо было учиться жить без неё.

Свет окончательно погас, и на станцию пала тьма. А потом внезапно, как будто кто-то хлопнул в ладоши, станция приняла обычный вид: включился свет, заработали эскалаторы, одновременно прибыли два поезда, толпа людей вышла из них и заполонила собою перрон.

Полина Игоревна влетела в прибывший поезд и, забившись в угол, до самой Бабушкинской мрачно смотрела в пол, не проронив ни слова.

* * *

Из секретного доклада мэру Москвы.

Уважаемый Сергей Семенович!

В связи с участившимися жалобами на женщин пенсионного возраста, которые в час пик с сумками-тележками практически парализуют движение, особенно на станциях с большим пассажиропотоком, было принято решение о проведении операции «Гроб на колесиках», объектом которой была выбрана являющаяся неофициальным лидером движения «Тележка — наше всё» П.И. Акшимовская.

Во избежание негативных последствий для объекта операции бригада врачей, располагающая реанимационным оборудованием, была дислоцирована непосредственно на станции Алексеевская. В состав бригады также был включен и врач-психиатр.

МХАТ им. Чехова обеспечил режиссерское сопровождение операции, предоставил необходимое оборудование, реквизит, звуковое и световое оформление, а также актерскую труппу. Операция проводилась с привлечением специалистов ФСО, силами которых было осуществлено сопровождение объекта от места проживания до места проведения операции, отключение мобильной связи в её зоне, разведение транспортных потоков на станции, а также её полное временное обезлюживание.

Отмечаем, что по истечении трёх суток после проведения операции «Гроб на колесиках», количество женщин пенсионного возраста с сумками-тележками на станциях московского метрополитена, упало практически до нуля.

В случае необходимости, по мере отрицательного роста воспитательного эффекта, готовы к дальнейшему проведению подобных операций под кодовыми названиями «Желтые занавески» и «Черная рука».

Видеозапись операции прилагается.

* * *

Резолюция мэра: «Ознакомлен. Всем причастным объявить благодарность в приказе. Подготовить благодарственные письма в адрес МХАТ им. Чехова и ФСО. Бабке Акшимовской провести полное медобследование, по результатам назначить лечение (без ограничений по стоимости), а также выделить бесплатную путевку в санаторий мэрии «Золотой бордюр» сроком на три месяца.

Причина переполоха была известна. Какой-то гений, простой программист из ЦИК, негодяй, подонок и провокатор, бежал в Израиль, но перед побегом успел знатно нагадить: перенастроил ГАС ВЫБОРЫ, да так, что они не позволяли голосовать за других. Принцип «Один человек — один голос» был им жестко реализован. Мало того, урны непостижимым образом связанные им с системой распознавания лиц, также блокировались при попытке проголосовать за другого. Нечего и говорить, что попытки подбросить пачки бюллетеней за ЛДПР или «Новых людей» ни к чему не приводили. Ну, и вишенкой на торте была полная блокировка возможности какого-либо влияния на результаты. Сейчас этот подонок, сбежав от карающих рук правосудия, вел прямую трансляцию из вражеского мессенджера, с особым цинизмом дублируя эту же трансляцию еще и на отечественном абсолютно безопасном канале из трех букв, откуда неслось: «на 100% верифицированные голоса», «манипуляции невозможны», «вброс голосов исключен» и даже «всё, как Панфиловой нравится». Говорят, что этим подонком был один из ста сыновей Павла Дурова. А может и нет… Правды пока не знал никто.

— Вот до чего эти ваши интернеты доводят... — прохрипел Зюганов, ошарашенно оглядывая присутствующих. — Что делать-то теперь, а?! Вот же тварь! Ну ладно бы 30%. Это еще понятно. Но у нас же 80 будет. Это пиздец, товарищи...

— Vox populi — vox Dei, — радостно потирая ладони, ответил ему Алексей, самый молодой член ЦК, едва достигший 40 лет. Поймав на себе удивленные взгляды старших товарищей, быстро пояснил. — Глас народа — глас божий. Это на латыни, если что...

— Ох… — простонал Зюганов, — Какой же, господи прости, ты еще дурачок. Во всём. Запомни, что за глас божий у нас отвечает товарищ Гундяев. Без вариантов.

— Да ладно! — Лёшенька прямо сочился радостью. — Пусть отвечает. Мне по барабану. Я туда не лезу. А мы первым делом заберем себе комитеты по бюджету, собственности и коррупции. А оборону пусть забирает, кто хочет! Мы теперь сила! Народ за нас! Мы им теперь покажем кузькину мать! Всем!

Тихо открылась дверь, и появилась побелевшая от ужаса секретарша.

— Геннадий Андреевич, — сдавленно проговорила она, — вас к телефону. Срочно…

— Кто? — проговорил Зюганов, с тревогой глядя на неё.

Она, открывая рот как рыба, показала трясущимся пальцем вверх.

— О господи, — сказал Зюганов и перекрестился. — Спаси и сохрани.

С этими словами он быстро, как мог для своих 80 лет, вышел в соседнюю комнату. Соратники ждали его молча, они были мрачны и встревожены, праздновать победу почему-то не хотелось.

Через десять минут Зюганов, неся в руке лист бумаги, вернулся в зал. И на удивление был даже не особо то и мрачен. Усевшись, он торжественно оглядел свою боевую когорту, и удовлетворенно кивнул.

— Значит так. Первое. Нас поздравили с убедительной победой. Выразили надежду на плодотворное сотрудничество и что вместе плечом к плечу, ну и так далее.

— Ура? — вопросительно посмотрел на Зюганова Лёша.

— Ни хера ни ура... Второе. Поступило предложение где-то месяца через два нашу партию, которая сейчас КПРФ, переименовать в «Коммунистическую партию единой России». Минюст уже в курсе и поддерживает. Обещают без бюрократии. Сделают в течение часа после поступления заявления.

— Дайте догадаюсь, — Лёша мрачнел прямо на глазах. — Я так понимаю, что где-то через годик из названия и «Коммунистическая партия» тоже пропадет?

— Не уверен, но скорее всего да…

— Это же пиздец! Товарищи у нас же нагло крадут нашу победу! Да еще и партию фактически запрещают!

— Кстати, насчет пиздеца. Лично тебе просил передать. Сам! — он поднял глаза к потолку. — Я даже на бумажку записал. Вот, — он надел очки. — Скажи-ка, добрый молодец, а тебе название Кайман Нэшыныл Банк ЛыТыДы что-нибудь говорит?

Лёша ошарашенно замолчал. Он не отвечал, но кровь, внезапно отхлынувшая от его лица, предательски свидетельствовала, что об этом банке на Каймановых островах он что-то такое слышал.

— В общем, ты понял, — сказал Зюганов. — Сиди на жопе ровно и не отсвечивай. А если всё-таки не понял, то вот еще послушай, что ещё тебе просили передать, — он искоса глянул на листок. — Почему-то про какую-то Машу Сладкову напоминают, которой 13 лет было, когда ты ей английский подтягивал. Мол, ты в курсе. И что-то такое прозвучало про 15 лет тюрьмы почему-то...

Лёшина бледность на щеках внезапно сменилась багряным закатом, ноги отказали. Зюганов сочувственно посмотрел на него, полез в нагрудный карман и вытащил две таблетки.

— На как тебе, сынок, валидольчик и капотенчик. Не закален ты еще в политических битвах. — он протянул сраженному бойцу медкомплект, а потом обратился к коллегам по партии. — В общем так, — проникновенно сказал он. — Поздравляю всех с победой, всего вам доброго и хорошего настроения. Надеюсь никому не надо напоминать, что надо вести себя хорошо? Потому что всё мы где-то Лёша, да? И у каждого у нас найдётся своя условная Маша Сладкова.

— А как же избиратели? — робко поинтересовался из дальнего угла какой-то коммунистический деятель. — Они ж нам верят… Что ж делать то теперь, а?

— Ну не знаю, — веско ответил на этот провокационный вопрос Геннадий Андреевич. — Ну как-нибудь так...

Он встал, и напевая «Вставай, проклятьем заклеймённый», вышел из зала. Настроение заметно улучшилось и жизнь снова налаживалась.

Безмятежно прогуливаясь между столиками и ласково поддерживая друг друга под локоток, богатейшие граждане нашей великой страны обменивались новостями, попутно интересуясь здоровьем лошадей, собак и жён собеседников. Однако сквозь натянутые улыбки сквозила некоторая озабоченность. Ждали первого заместителя администрации шефа, который утром позвонил сегодняшнему неформальному председателю и сказал, что непременно подъедет. С важным известием. Минуток на пять, не больше. Мол, он всё понимает, время — деньги и всё такое. Поэтому будет краток.

От таких новостей, честно говоря, всем было тревожно. Ничего хорошего от этого креативного и настойчивого обитателя Кремля они не ждали. Потому что всех этих качеств у него было слишком. До чрезвычайности. Все знали, что одной из его любимых книг была «Незнайка на Луне», за что его за глаза называли Знайкой. Он делал вид, что этого не знал, но ему было приятно.

Наконец, по суете охраны у дверей стало понятно, что высокий гость прибыл. Главный олигарх (он же председатель), надев на лицо дружелюбную улыбку с оттенком житейской мудрости, поспешил навстречу прибывшему.

— Здорово, купцы? Как торговлишка? — раздвинул губы в улыбке гость, с удовольствием оглядывая общество. — Орлы! Чистые орлы! И даже орлицы, — он нашел глазами единственную затесавшуюся в эту компанию женщину-олигархиню и улыбнулся ей, но уже с искренним удовольствием.

— Да какая торговлишка, барин, — горестно вздохнул председатель, поникнув плечами. — Одних убытков сколько несём, туды его в качель.

— Ладно, Олегыч, не прибедняйся, — весело ответил высокий гость и, дождавшись ответной улыбки, дружески хлопнув его по плечу. — Здесь все свои!

Спустя пять минут, когда схлынула суета и все расселись за столы, Знайка (будем называть его так) поднял бокал и, дождавшись тишины, сказал:

— Дорогие друзья, от себя я говорить ничего не буду. Вообще ничего. Потому что имею полномочия от шефа передать вам его самые теплые слова с пожеланием здоровья, удачи, а также успехов в капиталистическом труде!

— Спасибо, — поднял бокал председатель, проникновенно глядя в глаза тостующему. — Душевно… Мудро… Спасибо шефу и ура!

— Ура, — грохнуло тут же по залу голосами и звоном бокалов. — Ура!!! Ура!!! Ура!!!

Суета накрыла зал. Все чокались и искренне улыбались. Доброе слово от шефа дорогого стоило…

— Все выпили? Всем хорошо? — поверх опущенных на нос очков он дружелюбно оглядел собравшихся и вдруг внезапно посерьёзнел. — Тогда к делу. Как и обещал — буду краток.

Гомон стихал, собравшиеся тоже посерьёзнели, а кое-то даже незаметно включил диктофон.

— В общем так… Новости такие. Вчера вечером у шефа кое-кто был. И даже пряники к чаю принес, — олигархи застыли, боясь пропустить хоть слово. — Ну, покалякали о том о сём, потом к государственным делам перешли. Ну и заговорили об обезлюживании…

— А, — понимающе кивнул председатель, — я кажется догадываюсь, кто заходил. Это же та самая, которая с сосулями отличилась?

— Точно, — кивнул Знайка. — Зришь в корень!

По залу прокатился смешок.

— А вот смеяться не надо, — Знайка значительно замолчал. — Это чревато. Очень её шеф уважает, кто не в курсе. И прислушивается. Во всём.

Смех начал стихать и олигархи снова посерьезнели.

— Ну и до чего в итоге договорились? — озвучил чаяния всех председатель.

— А решили в итоге и о народе подумать. И не в том смысле, как в том анекдоте про «душ по триста не помешало бы», — шутку оценили и по залу вновь прокатился смех, — а по-настоящему. В общем гостья озаботилась демографией и предложила при регистрации брака каждой молодой семье выдавать квартиру от государства. Особенно в регионах, наиболее пострадавших от этого, как его чёрт… от обезлюживания. Одна только беда, что денег в бюджете на этот праздник милосердия нет — Знайка снял очки и начал молча их протирать. Протирал он их долго и пауза затягивалась. В зале сгустилась тревога.

— Владиленыч, не томи, — не выдержал наконец председатель. — Что дальше?

— А дальше шеф нажал на кнопку селектора и запросил две справочки. Первую — сколько денег у всего населения страны, и вторую — сколько у вас, у всех пятидесяти здесь присутствующих. И вы будете смеяться, но цифры оказались практически одинаковыми. Вот такие вот дела…

— И? — буркнул председатель. Настроение у него вдруг начало портиться. — И где здесь криминал?

— Да нет здесь никакого криминала. Но и хорошего для вас тоже ничего нет… В общем, шеф умножил ваше совокупное состояние на 0,1, как бы десятина хе-хе, — он довольно хмыкнул, — и получил где-то пять триллионов рубликов. А потом поделил пять триллионов на 120 тысчонок за квадратный метр. И у него получилось 41 миллион 666 тысяч квадратных метров. Красивая цифра. Особенно 666. А потом он еще поделил это на 60 квадратов площади одной квартирки. И получил около 700 тысяч квартир. 2,8 миллиона счастливых человек, считая мужа, жену и двух будущих детей! Как вам идея?

— Бесподобно… — тихо сказал председатель и тревожно посмотрел на притихший зал.

— В экселе считал? — тихо спросил вдруг кто-то от дальнего стола, но его почему-то услышали и гробовая тишина опустилась на зал. Вилка, упавшая из чьих-то вдруг ослабевших рук, произвела впечатление грома, внезапно треснувшего над головой.

— В уме… — задумчиво ответил Знайка, пытаясь разглядеть спросившего. — Шеф всегда считает в уме. Ум у него острый, вам ли не знать… Кстати, а кто там этим интересуется? Я не разглядел, а, Олегыч?

— Не обращай внимания, друг мой. Это кто-то из молодых. Недавно с нами. Не научился себя еще в обществе вести.

— А… — Знайка смягчился. — Ладно… Только передайте ему, что с такими шутками он никогда не станет старым.

— Передам, — председатель незаметно погрозил кулаком виновнику переполоха и вновь повернулся к Знайке. — И что потом? Ну когда шеф всё посчитал?

— Да пока ничего... В поручение это пока еще не переродилось. Но что будет потом, одному богу известно. В общем, эта идея в голове у шефа уже живет. В размере 0,1. Но легко может стать и 0,15. И даже 0,2 в тяжелые времена. В общем, отправил он меня с этим к вам. Как голубя мира. Уведомить и посоветоваться, так сказать. Так что вам теперь с этим жить! Бизнес же у нас социально ответственный или как?

— Еще какой, — задумчиво проговорил председатель, думая о своем. — Очень, очень ответственный. Это точно.

— Ну вот, в принципе, и всё. А вы идейку обсудите… Плюсы там, минусы…В общем, вы здесь держитесь и хорошего вам настроения! А я поехал. Был краток, как и обещал. Пять минут не получилось, уж простите, но в пятнадцать уложился!

Он, в сопровождении председателя, отвечая на рукопожатия и кивая головой, стремительно прошел по залу, дошёл до предупредительно распахнутой двери и исчез.

Зал после его ухода ошарашенно молчал, переваривая услышанное.

— Мда… — мрачно сказал председатель, оглядывая общество. — Вот такой вот сюрприз от нашего киндер-сюрприза, — он подозвал начальника охраны, сказал ему что-то тихо на ухо, на что тот понимающе кивнул и тут же направился к метрдотелю. И менее чем через минуту весь обслуживающий персонал покинул обеденный зал и в зале остались только члены клуба. — Что думаете, коллеги? Покалякаем о делах наших скорбных?

— Покалякаем, — грустно ответил ему Химик. — Только я вот не понимаю, с какого хера я должен стать на 10% беднее! И ради кого? Ради этого гумуса? Никто же их не просил рожать!

— Концепция изменилась. Теперь просят. И очень настойчиво!

— Пусть идут в бизнес, если тяжело, — зло сказал Химик. — Им же советовали умные люди! Да и вообще, где деньги на это брать? У меня только вот — он полез в карман, вытащил оттуда смятую пятёрку и показал обществу, — жена на хлеб дала.

Зал грохнул от смеха. Сквозь хохот слышались крики «А мусор на помойку вынести не попросила?!», «Огород там прополоть?!» «Таксуй по вечерам, если денег не хватает»! Председатель, улыбаясь, дождался, пока смех начал стихать, сделал успокаивающий жест руками и продолжил.

— Повеселились? А теперь давайте без эмоций. — твердо сказал он. — Всем же понятно, что нам выкручивают руки? В смысле еще не выкручивают, но путь показали.

— И что они нам сделают если откажем? — надменно спросил Металлург.

— Много чего…

— Ну, например?

— Вот смотри. Тут тут сидишь такой. Богатый… Умный… Господом богом в макушку поцелованный. И думаешь, что ты что-то здесь решаешь. А вот ни хрена! Завтра Верховный суд решит, что ты нищий — и ты нищий! Да что там Верховный? Обычного Урюпинского тебе хватит.

— Это ещё почему?!

— По кочану! Потому что Меркурий во втором доме и полнолуние! И хорошо еще, если останешься ты после этого нищим и здоровым, а не нищим и больным. Понял?!

— Понял, успокойся.

— Очень надеюсь, что понял! А теперь вопрос ко всем, — он тяжело посмотрел на собрание и тихо спросил. — А вот что вы умеете полезного делать, кроме как предприятия отжимать?! Молчите?! А Олежка-иноагент вам бы правду сказал! Как он там выразился? «Ни-Ху-Я!» — он поперхнулся, смущенно посмотрел на женщину-Товароведа, и обреченно махнул рукой. — А… Да что с вами разговаривать… В общем, вам только на кассе в Пятерочке стоять! Как раз по вашей квалификации!

— Олегыч, ну что ты разошелся. Понятно же всё, — успокаивающе сказал Газовик. — Обидно только, что с этими делиться надо. С кормовой базой. Это как корову партнером по ферме взять. Не по понятиям это.

— Не по понятиям, говоришь? Ну-ну... — председателю очень хотелось сплюнуть, но он сдержался. Успокаивая дыхание он, взяв в руки стакан воды, отвернулся к окну.

— Танюша, — обратился к Товароведу Нефтяник, — а ты что думаешь? Рассуди нас по-женски.

— А что я? Понятно же, что делиться надо. Но не с этими же! — сказала она, брезгливо сжав губы. — Не для них моя розочка цвела!

— Понятно… — задумчиво сказал председатель и снова развернулся лицом к обществу. — Я резюмирую? — он дождался одобрительного гула и продолжил. — В общем так. План такой. От помощи государству мы не отказываемся. При каком-нибудь форс мажоре. Мы опора, плечом к плечу, бла-бла-бла и всё такое. Но именно вот этот вот кейс противоречит всем постулатам рыночной экономики. Бесплатная раздача квартир ни до чего хорошего ещё не доводила. Вспомните, чем СССР закончил.

— Плохой пример, — задумчиво сказал Фармацевт, — шеф по СССР ностальгирует.

— Ты прав... — ответил председатель. — Но это так, схема. Детали потом докрутим. Согласны? — он дождался утвердительных кивков и продолжил. — Второе, надо попытаться отбить процент. Думаю до 2-3% получится. Как считаете? Не сильно обеднеете?

— Можно и на один попробовать договориться, — хмуро ответил Банкир, — хватит с них и этого.

— Миша, не хами. — сказал председатель, твердо глядя ему в глаза. — Это может плохо кончиться, ты же знаешь. И давать уже не тем, а этим! Чувствуешь разницу?

— Да знаю, знаю… Это я так, по привычке.

— Херовая привычка. Она тебя до добра не доведет. Надо понимать с кем можно, а с кем нет. Ну что, решили? — спросил он, обращаясь ко всем.

— Решили. — хором ответили ему.

— Ну и хорошо. — он налил себе еще воды и залпом выпил. — Завтра позвоню Знайке, договорюсь о встрече с шефом. Пойдем втроем. Я, ты, — он кивнул на Газовика, — и ты, — кивнул он также и на Трубопрокатчика. Всё! Повестка дня исчерпана. А теперь гуляем!

Спустя три часа, когда на Москву уже упала темнота и народ начал потихоньку разъезжаться, председатель все ещё стоял на бульваре и бездумно смотрел в ясное московское небо...

Щуплый прохожий со взглядом, в котором угадывалась лёгкая сумасшедшинка, медленно шёл прямо на него. Было похоже, что он его узнал. Охрана напряглась.

— Добрый вечер, Владимир Олегович, — сказал незнакомец, приблизившись. — Какая удача, что я вас встретил! Теперь моя мечта исполнится, — он искательно заглядывал в глаза председателю и улыбался. Однако поймав надменный взгляд олигарха, он быстро уточнил. — Вам это не будет стоить ни копейки!

— Какая мечта? — мрачно, но заинтересованно спросил председатель, делая успокаивающий жест охране.

— Знаете, я всегда мечтал подержать в руках 30 миллиардов долларов. А тут вот они сами стоят. Прямо на моем пути. Можно я вас потрогаю?

— Что?! — председатель даже поперхнулся, но потом с интересом посмотрел на визави.

— Ну я вас просто потрогаю и дальше пойду. Зато теперь это будет в моей жизни. Подержу, так сказать, в руках эти огромные деньжищи. Вы не подумайте, я даже копейки от вас не отщипну! 30 миллиардов! Долларов! С ума сойти!

— Уже 28. Наверное, — грустно уточнил председатель. — Щупайте, чёрт с вами! Хоть у кого то сегодня будет праздник.

Прохожий подошел к нему и осторожно двумя руками провел его по плечам, затем отошел и благодарно поклонился, прижав руки к груди.

— Спасибо, — сказал он. — Удачи вам и хорошего настроения! — он развернулся и начал неспешно отдаляться. Отойдя на пару метров он обернулся и, восторженно посмотрев на председателя, радостно продекламировал:

Мы гуляли по Неглинной,

Заходили на бульвар,

Нам купили синий-синий,

Презелёный красный шар.

Председатель вдруг улыбнулся. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя вслед удаляющейся фигуре. Потом медленно поднял глаза к небу, постоял ещё немного и, не сказав ни слова, направился к машине.

А вот еще…: «Вторая часть «Крокодила» изображает мещанскую домашнюю обстановку крокодильего семейства, причем смех по поводу того, что крокодил от страха проглотил салфетку и др., заслоняет собой изображаемую пошлость, приучает эту пошлость не замечать. Народ за доблести награждает Ваню, крокодил одаривает своих землячков, а те его за подарки обнимают и целуют. «За добродетель платят, симпатии покупают» — вкрадывается в мозг ребенка». И опять сомнительные с педагогической точки зрения установки, не?

Ну и в резюме выдала: «Я думаю, «Крокодил» ребятам нашим давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть».

Понятно, что после статьи в «Правде», да еще и за такой подписью, Чуковского больше вообще нигде и никогда не печатали. Грустно это всё... Ну и стишок из «Вредных советов» на прощание:

Главным делом жизни вашей

Может стать любой пустяк.

Надо только твердо верить,

Что важнее дела нет.

И тогда не помешает

Вам ни холод, ни жара,

Задыхаясь от восторга,

Заниматься чепухой.

Вот его обычный день: ранним утром, удовлетворив любовницу, тоже утром, но уже поздним, он улетает из Москвы в город N, где уже ранним вечером, плавая в бассейне роскошного отеля, на встречном курсе чуть не сталкивается с 18-летней яхтой «Ирина», которая сходу уточнив не москвич ли он, и получив утвердительный ответ, доверительно, как старому знакомому, сообщает, что у неё очень болит спина, а после секса почему-то не болит. Милостиво снизойдя до её спины, он поздним вечером возвращается в Москву, где дома уже тоже что-то лечит любимой жене, благородно исполняя супружеский долг. И уже ночью, когда жена забылась целебным сном, он, в ванне под шум воды и задушевный телефонный разговор с утренней любовницей, занимается самолечением в одну руку. Чем, наконец, и ставит финальную точку своего трудного дня.

— Чушь какая-то, — задумчиво сказал Артём, приглашая пультом звук, когда захватывающий сюжет прервался рекламой.

— Подонок! Ну просто подонок! — возмущенно проговорила Света. — Да что там подонок, просто козёл! Ну как так можно?!

— Ну почему сразу козёл? — философски заметил Артём, иронически улыбаясь. — А по-моему молодец! Заметь, сколько радости он дарит людям. Хотя ты права — так не бывает.

— Я не говорила, что так не бывает! Я сказала, что он козёл! А чего, кстати, не бывает?

— Ну вот это… Стоит незнакомая дама, он подходит к ней и такой: «Девушка, разрешите прикурить?» Она ему: «Да, конечно… И кстати, запишите мой телефон — вечером я совершенно свободна». Я уж не говорю про четыре секса в день с разными объектами. Да еще в его то пожилые годы. Да еще и с перелётами.

— Три секса, — педантично уточнила Света.

— А, ну да. Сам себя не считается. Это уже так, для души...

— А по-моему, жизненно. Все вы, мужики, кобели!

— Только попрошу не обобщать! И вообще, почему сразу кобели?

— Ну а как? Вам только волю дай. И безнаказанность. Скажешь нет?

— Милая, я ж не такой…

— А я откуда знаю? Может ты тоже на работе ищешь, у кого прикурить?

— Ага, обыскался… Я ж тебе фото с корпоратива показывал. Там совершенно не у кого прикурить! Вот то есть абсолютно...

— А что это за грустный тон, а?! — в ней вдруг проснулся следователь. — То есть если было б с кем, прикурить, то ты бы прикурил?! Ну если бы девушка с зажигалкой была бы в твоем вкусе?!

— Нет! — твёрдо сказал Артём, рассматривая обои. — Ни за что! Кстати, вон пятно на стене. Ты смотри, никогда не замечал...

— В глаза мне смотреть!

Он незаметно вздохнул, вызвал из памяти сцену из «Титаника» с тонущим Джеком, дождался там слов Розы: «I’ll never let you go, Jack» и, войдя в роль, повлажневшими глазами с любовью посмотрел на жену. «Верю, — суровый взгляд погас и немного смягчился и в нём даже промелькнул отблеск любви. — Дай-ка я тебя поцелую, солнышко ты моё. Я ж так тебя люблю!»

Они обнялись и поцеловались. И первый предвестник семейной бури благополучно их миновал. А там реклама, наконец, закончилась, и искусство вновь поглотило их. В той, придуманной сценаристами жизни, сюжет продолжал лихо закручиваться. Герой был уличен женой в многочисленных изменах и между ними происходило жёсткое объяснение. Сначала он всё отрицал, и даже пытался изобразить во взгляде горечь и обиду, но припертый к стенке многочисленными уликами, наконец был вынужден сознаться. Нет, он не говорил, что он сожалеет и что ему очень жаль. Он даже не извинялся. Потому что считал это лишним. Он гордо и даже где-то надменно сообщил ошарашенной жене, что да, он такой и его не переделать, но зато он очень её любит. Очень. Всю. Её голос, тело, запах, как она спит, как она думает, и даже как она двигается. И когда он думает о том, как ему с ней повезло, то слёзы ничем не заслуженного им счастья начинают сами наворачиваться ему на глаза. Разговаривая все эти разговоры низким вибрирующим голосом, он как-то незаметно переместился поближе к жене (объяснение происходило в спальне), и даже прилёг с ней рядом. И вот одной рукой он уже гладит её по бедру, а второй расстегивает пуговицы у неё на груди. А она вдруг начинает прерывисто дышать, и голос её дрожит, тело извивается в страстном желании, а губы уже жадно ищут губы этого подлого изменника. Но в последний момент, выключив тело и включив мозг, мысленно сказав себе: «Ах, что же это я делаю», она нежно отталкивает его от себя. Реклама.

— Нет, ну какая же мерзкая козлина! — сжимая кулачки, снова не сдержалась Светлана, одарив мужа ненавидящим взглядом.

— Спокойно, девушка. И не надо так на меня смотреть. Это же он козлина, а не я. Я здесь ни при чём.

— Ну как же так можно? А?!

— Знаешь, — с шутливой улыбкой взглянул он на неё, — он может не так уж и виноват… В смысле не он один...

— Что?!

— А то. Вот давай порассуждаем.

— Давай. Порассуждай, — в её голосе вдруг прорезался металл.

— Вот вы говорите кобели. А давай посмотрим на это с точки зрения математики. Он же не кобелирует в безвоздушном пространстве? Для кобеляжа нужен партнер. Один, как минимум. Лучше два. Но это редко. И значит что?

— Что? — простодушно хлопая бездонными голубыми глазами, спросила Света.

— А то... Это значит, что на одного условного кобеля приходится одна с… — он замялся, — ну пусть будет самка. О! Отличное слово. И многие из этих самок (о ужас!) даже замужем! А вот теперь можешь смело кричать «И как это можно?» И что ты теперь скажешь про моральный облик женщин? Так что мы не одни такие. Без вас бы кобелировать не получилось. Вообще!

— Вот только не надо обобщать!

— А я тебе что говорил пять минут назад? — спросил он и получил в ответ обиженное молчание. — Но ты же согласна, что математически количество кобелей равно количеству сук?

— Артём!

— Ну а чего... Я ж в биологическом смысле.

— Знаешь что?!

— Что?

— Ничего… — она надулась, сложила руки на груди и отвернулась.

— Вот так всегда, — вздохнул Артём. — Снова одни эмоции. И никакой логики.

А вот это была стратегическая ошибка. Он поздно вспомнил, что женщинам это говорить строго противопоказано. Им очень обидно про такое слышать. И семейная буря, которая пятнадцать минут назад вроде бы их миновала, заинтересованно обернулась и сказав: «О, как хорошо, что я недалеко улетела», легла на обратный курс.

— Вот так значит? — Света так резко обернулась, что её белокурые волосы просвистели в опасной близости от лица Артёма, а затем уперла руки в колени и вызывающе посмотрела на него. — Значит не обобщать? Ну давай тогда про тебя поговорим!

— Про меня-то зачем?

— Затем! Вот скажи, ты мне изменял?

— Никогда, — он сделал удивленное и даже где-то негодующее лицо. — Зачем про такую чушь спрашивать?

— И даже в мыслях не было?

— Не было. Мне не надо. У меня всё под рукой, — он с любовью посмотрел на неё, протянул руку и нежно погладил её по щеке.

— Хорошо, — она отодвинулась от его руки и взгляд её вдруг стал суров. — Представим ситуацию, что ты в командировке.

— О, господи! — он закатил глаза. — Ну давай представим.

— В общем, ты в командировке. Один. Уже месяц. Вечер пятницы, вот такой как сейчас, — она кивнула на диван, скомканный плед и сервировочный столик с вином и закусками. И ты тоскуешь по… — она пошевелила пальцами в воздухе и сделала презрительное лицо, — по женской ласке.

— Ну о’кей. Тоскую. Пока все нормально. Дальше!

— В дверь стучат. Ты открываешь, а там девушка. Тоже из командировочных. И она тоже тоскует по ласке…

— И тоже по женской? Лесбиянка?

— Нет. Она нормальная. Но тоскует. И смотрит на тебя вот так, — она облизала губы, взялась руками за грудь, сделала томный взгляд и призывно задышала.

— А зачем она зашла?

— Да какая разница?! За солью, блядь!

— Не матерись. Симпатичная?

— Да! Такая же как я, только брюнетка.

— Интересный кейс! — одной рукой он взял себя за лоб, второй за подбородок и задумался. —Знаешь, но нет. Твёрдое и бескомпромиссное нет! Ещё и добавлю «Уважаемая Жанна Фриске, держите себя в руках!» Потому что я люблю свою жену и буду всегда ей верен! — он радостно засмеялся. Всегда хотел такое сказать!

— Нет, значит?

— Не просто нет, а твердое и бескомпромиссное нет!

— Ладно, — она оценивающе посмотрела на него. — Усложним задачу!

— Давай, — он весело хмыкнул. — Усложняй...

— Всё тоже. Только теперь ты стоишь, облокотившись на подоконник, и смотришь в окно. Голый.

— Почему голый?

— Потому что жарко!!!

— Сомнительно, но ладно. Голый. Стою. Дальше?

— А дальше эта девушка подходит к тебе сзади, прижимается к твоей спине, обнимает тебя одной рукой, а второй берет тебя за член и жарко шепчет тебе в ухо «Есть ли у вас соль?» И да, кстати, она тоже голая!

— Светка! — он ошарашенно посмотрел на неё. — Ни фига себе у тебя эротические фантазии... Так нечестно!

— Давай! Говори теперь своё твёрдое бескомпромиссное нет!

— Значит брюнетка, похожа на тебя, а у меня месяц не было секса, мне 25, меня держат за член и я тоскую по тебе?

— Не просто тоскуешь, а очень тоскуешь!

— Светка, я ж так тебя люблю...

— Ты мне зубы не заговаривай!

— Ладно… — он надолго задумался. Она насмешливо смотрела на него, но не торопила. — О! Придумал! А давай, это ты прилетела ко мне на выходные? И покрасилась. А этой незнакомой и развратной девушке я даже дверь не открою!

— Нет, — твердо сказала она. Я не смогла прилететь. Билеты у меня с мамой, понимаешь, на Мацуева.

— То есть Мацуев тебе дороже мужа?

— Короче! Ответ? Время вышло!

— Ох… — он вздохнул. — Как же не хочется тебе врать… Но боюсь, ситуация безвыходная. Знаешь, нам потом понадобится помощь психолога. Потому что…

— Потому что ты козёл, — она презрительно посмотрела на него. — Ясно. Сегодня спишь один. На диване.

— Света! — он протянул к ней руки.

— Руки убрал! Кобель! — она вышла и хлопнула дверью.

Семейная буря, уютно расположившаяся на подоконнике, радостно потерла ладошки и довольно улыбнулась. Артём подошел к спальне и открыл дверь.

— Уйди, — раздалось оттуда. — Я думаю. О разводе.

— А вот не надо мужчин в безвыходное положение ставить! Тогда бы ничего не было!

— Сам виноват. Ты сам туда встал. Да еще голый! Потому что ты её ждал! И надеялся!

— Кого я ждал?! — от возмущения у него даже перехватило дыхание. — Ты нормальная? Из-за чего скандал? Из-за придуманной тобой ситуации?! Из-за мыслей в твоей голове?

— Мысли, они знаешь, визуализируются. Мне психолог рассказывала. И значит такое точно когда-нибудь с тобой произойдёт!

— Так это ж твои мысли! Гони их прочь! И не произойдёт!

— Поздно… — она тихо заплакала. — Вселенная уже получила сценарий.

— Да? Ясно… — и он с любовью и жалостью посмотрев на неё, развернулся, вышел из спальни и вернулся на диван.

Следующие его полчаса были грустны. Он мысленно спорил с женой и выходил из спора победителем. Его аргументы были точны и безжалостны, а у неё… а неё их не было. Но одержанная в мысленном споре победа была какая-то нерадостная. Чего-то не хватало, какого-то финального штриха. Да еще и бутылка вина, которая была подготовлена для совместного просмотра, почему-то стремительно пустела. Голова, правда, стала удивительно легкой, но какие-то странные пугающие мысли порхали в ней.

«Визуализация, говоришь, — к нему внезапно пришло озарение, — ну давай попробуем!» Он резко встал, сбросил с себя майку и трусы, приглушил свет и тихо включил романтическую музыку. Затем с бокалом вина он подошел к подоконнику, одернул шторы, и облокотившись на него, начал бездумно смотреть на припорошенную снегом суетливую Москву. Семейная буря, развалившаяся нога за ногу на этом же подоконнике, заинтересованно посмотрела на него и уважительно пододвинулась.

Так прошло не более пяти минут как вдруг он не услышал, а скорее почувствовал по колебанию пола и воздуха за спиной чьё-то приближение. Потом воздух сзади сгустился и он ощутил прикосновение горячих ладоней и тепло женской груди, прижавшейся в его спине. И любимый, до боли знакомый голос, вдруг прошептал ему в ухо: «Молодой человек, если у вас нет соли, то я вам её принесла» отчего мурашки пошли у него по коже. Он медленно, не убирая обнимающих его рук, обернулся — перед ним стояла Светлана и глаза её мерцали. Её белокурые волосы были убраны под темную косынку и в полумраке она была похожа на ведьму. Артём взял её обеими руками за лицо, поцеловал, потом поднял на руки и медленно понес в сторону спальни.

Семейная буря разочарованно вздохнула и растворилась в ночи...