Что такое мат, это слова силы, если вы хотите своим словам придать силу и донести сразу до человека информацию, вы используете мат.

Я долго искал от куда матерные слова, думал что это преопреденные слова, остались от ига.

Но оказывается мат действительно слова силы и использовались жрецами, не монахами, а именно особыми жрецами ещё в до христианскую эпоху.

Весь мат относится к Рождению, детородным органам.

Война за Души.
Чтобы сбить цену Души, надо обесценить Жизнь и всё что связано с Жизнью.
Если святые слова отдать толпе как ругательство...

Заметьте, как дети чувствуют матерные слова:
Даже услышав впервые, они понимают что это матерное слово

По этому не используй мат в быту ибо слова те особые.

— Здрасьте, — поднимает на меня взгляд, протягивает гитару. — Настрой.

— Ты ж на бубне играешь.

Вот оно! Бубенчик.

Лиза усмехается. Антон снова берет в руки барабанные палочки, готовясь к атаке.

— Настрой, Саша, — сквозь зубы цедит Добрынин.

— Нет.

Только не при Лизе.

Бубенчик встаёт со стула и выпячивает грудь. Смотрит на меня сверху вниз.

— Тебе напомнить?

— Я помню.

— Действуй.

Чувствую себя тараканом, которого вот-вот раздавят.

— Тюнер мой, я и настрою, — Лиза подходит к Добрынину и выхватывает у него инструмент.— Дай сюда.

Блин, за меня только что вступилась девушка.

— Какого хуя происходит? — Антон встаёт со своего места. — Ему надо, пускай сам делает. Почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать? — смотрит на меня с недоумением.

Лиза тихо настраивает гитару Вани.

— У меня на него компромат. Будет сопротивляться — сдам.

Молчу. Сказать нечего.

— Какой компромат?

— Мои стихи про Кешу… — опускаю глаза в пол. Ну вот и что меня дёрнуло тогда это сделать?

— Написал и написал. Кто из нас хернёй не страдал? — Антон убирает палочки в рюкзак. — Мне на пару пора. Удачи с выступлением.

Вскоре за нами спускается Елена Сергеевна. Выходим из колледжа, идём в сторону метро.

Бубенчик прилепился к Дирижаблю с разговорами, а мы с Лизой плетемся сзади.

— Ты не должен был выбирать меня, — нарушает молчание подруга. — Теперь расплачиваешься за это.

— Хм?

— Ты знаешь.

Знаю. С Ваней мы знакомы с детского сада. Наши мамы — лучшие подруги.

Год назад Лиза перевелась в колледж на курс младше нас. В первый же день я подошёл к ней в курилке, потому что она была одета в футболку с логотипом Motörhead и кепку как у Иззи Стредлина. Вскоре я познакомил её с Ваней. Так и начали гулять втроём.

Добрынин по уши влюбился в Лизу. Красиво ухаживал за ней, дарил цветы, водил в кино. Лиза согласилась с ним встречаться.

Их отношения закончились спустя пару месяцев. Лиза решила, что они не подходят друг другу, и рассталась с Ваней. Бубенчик был настолько оскорблен, что публично унизил её. А я вступился.

С тех пор Добрынин меня ненавидит. Считает, что я предал нашу дружбу. Наверное, ревнует Лизу, хоть мы и не встречаемся.

Пока.

Но вряд ли будем.

А может?

— Саш? — голос Лизы отвлекает меня от мыслей.

— Да?

Слышу, как бурлит мой желудок.

— Почему ты тогда так поступил?

Ну вот зачем она спрашивает? Особенно сейчас.

— Он несправедливо оскорбил тебя.

Лиза отворачивается. Молчит. Я тоже.

Вижу — ёжится от холода.

— Подержи, — сую Лизе чехол с гитарой. Стягиваю с себя балахон, отдаю Лизе, забираю гитару. — Прохладно сегодня, простудишься.

***

Еще спустя какое-то время…

Мы сидим в огромном наполненном зале на последних сидениях. Я рядом с Лизей, которая так и осталась в моём балахоне. Ваня рядом с Еленой Сергеевной.

Шумно, тесно и душно.

— Жарко… — жалуюсь я.

— Серьёзно? — Лиза прикасается к моей шее ледяными пальцами. — А мне нормально.

— Так и не согрелась?

— Нет, но уже лучше, — подруга полностью, вместе с подбородком, зарывается в балахон. Рукава натягивает так, чтобы полностью спрятать руки.

Хочется сказать ей, как мило она смотрится в моей одежде на два размера больше её самой, но не решаюсь. Просто улыбаюсь.

Бросаю взгляд на Бубенчика: Ваня ёрзает по креслу, будто муравей заполз ему в задницу.

Вдруг встаёт с места. Берёт рюкзак. Наклонившись, что-то говорит Дирижаблю и направляется к выходу.

— Пойду умоюсь, — говорю.

— Угу, — кивает Лиза. — Не опаздывай.

Захожу в мужской (вроде бы) туалет. Пахнет хлоркой и алкоголем. Двери кабинок исписаны фломастерами. Возле раковины стоит старый потрёпанный стул со ржавыми ножками. Никто на нём не сидит.

Наклоняюсь: вижу кеды Добрынина.

— Эй, Бубенчик, ты там в порядке?

— Как ты меня назвал, придурок?

— Это твоё новое имя, говнюк.

— Напрашиваешься? — дверь кабинки открывается с противным скрипом. Я замечаю в руках Вани тамблер с фотовставкой его толстого рыжего кота.

— Блять, пьёшь чаёк из чашки с Барсиком?

— Да пошёл ты… — фыркает Добрынин.

— Или не чаёк? — подхожу ближе и принюхиваюсь.

— Бухаешь тут, а?

Ваня закатывает глаза. Вздыхает.

— Думаешь, только у тебя стресс?

И правда. Добрынин с первого класса боялся сцены.

— Что-то ты бледный, — Ваня всматривается в моё лицо.

— Не ел с самого утра.

— Чего так?

— Плохо спал, тошнит.

— Давно мы так не общались, с глазу на глаз, — улыбается Ваня.

— А жаль, — пожимаю плечами.

— Глупо вышло, да? — Добрынин сжимает тамблер ещё сильнее.

— Так бывает… — наклоняю голову. Вслушиваюсь в голос ведущего, объявляющего выступающих. В туалете всё отлично слышно.

— Вы, надеюсь, не встречаетесь? — Бубенчик теребит нитку, торчащую из колледжной эмблемы.

Аплодисменты. Аккорды гитары, очень приятные.

— Не-а.

— А будете?

— В каком смысле?

— Ну… — выдёргивает нитку. — Она тебе нравится?

Кусаю щеку изнутри. Больно. Во рту привкус крови.

— Да, думаю да…

Добрынин отводит взгляд, стучит пальцами по пластмассовой крышке.

— Выпьешь? — протягивает мне тамблер. — Для смелости.

Чешу затылок.

Думаю пару секунд.

Выдыхаю.

— Да, давай.

Выхватываю тамблер и делаю несколько больших глотков.

Знакомый вкус. Крепкий, не разбавленный.

Морщусь.

— Посиди, я пока освежусь, — Добрынин подходит к раковине, дёргает кран и сует ладони под струю воды. Я заползаю в кабинку и сажусь на крышку-стульчак.

— Виски? — делаю ещё глоток.

— Нет, портвейн «Три топора».

— Дешёвка. Как-то раз я им отравился.

Добрынин смотрит на меня сверху вниз. Вытирает руки длинным куском туалетной бумаги.

— Помню, — смеётся.

Закрывает дверь перед моим носом.

Слышу скрежет ржавых ножек по кафелю.

Щелчок.

Звук удаляющихся шагов.

— Вань? — дёргаю дверную ручку. Никак. Дверь не поддаётся. Ручка упирается во что-то железное. Наклоняюсь и смотрю в щель под дверью. Вижу край стула.

— Добрынин, блять, открой! — кричу. — Эй!

Ещё раз. Она не двигается. Стул с той стороны стоит насмерть.

— Чтоб тебя, ёбаный бубен! Ненавижу! — врезаюсь плечом в дверь. Больно. Как это делают в фильмах? Точно не как я.

Снова слышу голос ведущего. В этот раз он объявляет наш колледж. Нашу песню.

— Выпустите меня!

Хватаюсь за ручку, тяну на себя. Трясу, что есть силы.

Стул сдвигается с места.

Аплодисменты из зала.

Дёргаю ещё сильнее. Опираюсь руками о стены и со всей дури вышибаю ногами ручку вместе со стулом.

Дверь открывается. Бинго!

Слышу знакомую до боли мелодию. Когда он успел всё подобрать? Ну, конечно, четыре аккорда всего. Подбирать-то и нечего.

Вылетаю из туалета. Несусь по коридору.

Сбиваю на ходу ведро с тряпками и грязной водой. Извиняюсь перед уборщицей.

Забегаю в зал.

На сцене — Бубенчик. Пританцовывает. Неуклюже шевелит плечами, лаская мою гитару. Как будто трахает при мне мою жену, простите.

Рядом — Лиза. Оглядывается по сторонам, выискивая что-то в толпе. Крепко сжимает скрипку, тихо подпевает Ване.

Кто-то хлопает в ладоши, кто-то снимает всё это на телефон.

— Это моя песня… — хриплю. — Я её написал! — кричу.

Никто, кажется, не слышит.

Пру сквозь ряды, распихивая людей локтями. Один парень роняет телефон — провожает меня злобным взглядом. А дедуля в третьем ряду даже не оборачивается — топает ногой в такт.

Добираюсь до сцены.

Лиза, играющая соло на скрипке, останавливается и медленно опускает смычок.

— Саша, ты здесь, — читаю по губам.

Добрынин продолжает играть на гитаре, но его лицо уже не кажется таким самодовольным.

Забираюсь на сцену, покачиваюсь.

Люди перестают хлопать в такт. Но телефонов, снимающих происходящее на камеру, становится больше. Дедуля не с первого раза, но садится на своё место.

Подхожу к стойке. Микрофон пахнет чужой слюной. Мерзость. Меня сейчас вывернет.

— Лживый ублюдок, — цежу я сквозь зубы.

— Это я её… Я! — тяжело дышать.

В груди — кислая жидкость.

Сдираю шапку, которую почти никогда не снимаю. Подставляю её себе под нос и выблёвываю портвейн «Три топора».

Вытираю рот.

Поднимаю голову.

В первом ряду — мама. Сидит рядом со своей лучшей подругой — мамой Добрынина.

Её щёки — красные. Глаза — охуевшие.

Ваня, грёбаный маменькин сынок.

Лиза кладёт скрипку и смычок на пол, снимает с себя мой балахон и накидывает его мне на плечи.

— Ваня, убери скрипку, пожалуйста, — тычет пальцем в чехол, валяющийся за кулисами.

— Пойдём, у меня была вода в рюкзаке… — быстро уводит меня со сцены.

***

Спустя минут пятнадцать…

Елена Сергеевна и Добрынин вернулись в колледж. Лиза осталась, чтобы привести меня в чувства. Мама тоже здесь. Не сводит с меня глаз. Каждые тридцать секунд благодарит Лизу за помощь.

Вот они и познакомились. Не так, как мне хотелось бы, конечно.

— Отвезу её домой, — мама убирает мою гитару в чехол. — Мне ещё нужно на работу.

Я забыл свой рюкзак в музыкальном кабинете.

— Я присмотрю за ним, — кивает Лиза. — Провожу до квартиры, если нужно.

— Спасибо, Лизочка! — мама забирает гитару. Не смотрит на меня. Не прощается со мной. Уходит.

— Тебе пиздец вечером, — усмехается подруга.

— Знаю, — обнимаю пластиковый стаканчик с водой.

***

Едем вместе обратно в колледж.

В метро, где всегда полно людей, находим местечко в углу и садимся рядом.

— Как ты? — Лиза рассматривает моё лицо, заглядывает в глаза.

— Лучше, — не отворачиваюсь.

Подруга берёт мою ладонь. Крепко сжимает её. Опускает взгляд в пол.

— Ужасный концерт.

— Определённо, — опираюсь на спинку сиденья и выдыхаю.

— Добрынин сказал, что ты напился и попросил его заменить тебя на гитаре.

— Так и было, — вру. Буду ещё ей рассказывать, как он запер меня в кабинке туалета. Я и так жалок. — Не думал, что он присвоит себе мой текст.

— Где ты вообще взял портвейн?

— У Вани.

— Чо?

— Он протащил его в тамблере для чая.

— Пиздец.

***

Выкуриваем по сигарете в курилке.

Спускаемся в подвал.

Я открываю дверь музыкального кабинета.

Слышу звонкий, противный смех.

Запах капусты и сосисок смешивается с ароматом дешёвого пойла.

На пороге — Антон. Снова репетировал? Поправляет очки с умным видом.

— Саша, это правда? — крепко сжимает лямку рюкзака.

Мы с Лизой заходим внутрь.

— Он сблевал себе в шапку, представляешь? — гогочет Ваня. Он не выпускает из рук тамблер с Барсиком.

— О, вот и наша рок-звезда!

Свинья пьяная. Ненавижу его.

Чувствую — Антон уже держит меня за плечи.

Лиза прижимается к стене в ожидании пиздеца.

— А хорошо мы с ней на сцене смотрелись, да?

Помутнение.

Срываюсь с места и ору:

— Я убью тебя, сука! — кидаюсь и тявкаю, как разъяренный щенок перед овчаркой. — Тебе не жить!

Новый законопроект ГД предложит блокировать нецензурную лексику в соцсетях и на стримах — депутаты уверены, что мат «перекочевал» из сети в реальную жизнь.

В Госдуму внесен законопроект о блокировке нецензурного контента в интернете, сообщает RG.RU. Инициатором выступил Андрей Свинцов, зампред комитета по информационной политике:

— «Этот закон уже внесен. Я его лично подписал», — заявил парламентарий в эфире НСН.

По его словам, проблема в том, что мат из соцсетей и блогерских стримов активно проникает в повседневную речь:

— «Вся страна слушает русский мат без причины, хотя никто этого не хочет. Получается, государство его косвенно поощряет».

Как будут бороться с матом?

Законопроект предполагает:

• Автоматическую фильтрацию нецензурной лексики в соцсетях (VK, Rutube и др.);

• Блокировку контента, где мат используется без художественной или смысловой необходимости.

К слову сказать

Россия пытается ограничить мат уже несколько веков:

• 1552 год — Иван Грозный впервые запретил «матерную лаю» указом, но без четких наказаний;

• 1648 год — Алексей Михайлович включил сквернословие в список «супротивных христианству» деяний;

• 2014 год — Владимир Путин подписал закон о запрете мата в СМИ, кино и на сцене;

• 2021 год — соцсети обязали удалять посты с нецензурной бранью.

В беседе с корреспондентом «Ъ» Антрополог Александр Панченко (Институт русской литературы РАН) отмечает:

— «Мат часто мифологизируют: то связывают с язычеством, то с татаро-монголами. На деле это просто агрессивная коммуникация».

Почему мат так живуч?

• Исторически его запрещали, но не искореняли — даже Петр I матерился на Всешутейших соборах;

• В XX веке мат стал частью «мужских субкультур» — от солдат до рабочих;

• Сейчас он теряет табуированность: подростки и женщины используют его свободно.

— «Административные запреты малоэффективны, — считает Панченко. — Язык меняется сам, и через 100 лет нынешние ругательства могут стать нормой».

В российском обществе разгорелась дискуссия о границах допустимого в языке. Новые нормативные справочники по русскому языку, разработанные СПбГУ и утверждённые в апреле 2025 года, расширили список нецензурных слов. Помимо всем известных четырёх матерных корней, в немилость попали такие слова, как «жопа», «говно», «мудак», «шлюха» и их производные.

Однако, как заверили в Роскомнадзоре, ведомство будет придерживаться прежней практики, а новые «нецензурные слова» хоть и грубые, но не табуированные, а значит, формально — не запрещены... но это не точно.

На вопросы о расширении списка «нецензурных» корней, роли брани в обществе и о том, что есть мат, в беседе с «Лента.ру» ответил доктор филологических наук, завотделом Института русского языка имени В. В. Виноградова РАН Анатолий Баранов.

По мнению профессора, расширение списка нецензурных слов слабо связано с реальным речевым употреблением. Слова, попавшие в новый список, различаются по стилистическим характеристикам: одни являются нецензурными с культурными и правовыми запретами, другие — грубыми, неприличными, бранными или диалектными. Такое смешение вызывает удивление.

«Вероятно, это связано с общей политической и идеологической ситуацией, а также с мировоззрением составителей словарей. Общественно-политическая ситуация влияет на носителей языка. Наблюдается усиление консервативных тенденций, возможно, это и проявилось в обсуждаемом нами вопросе», — предположил Анатолий Баранов.

Расширение списка может иметь и негативные последствия. Во-первых, это может привести к более широкой трактовке статьи об оскорблении в КоАП РФ. Во-вторых, это существенно меняет нормы стилистики. Слова, которые раньше относились к определённым регистрам речи, теперь переходят в другой стиль, что не соответствует их истинной роли в речевом общении.

Анатолий Баранов отмечает, что «государственного языка» как такового не существует. Есть сфера использования русского языка в государственных целях, законодательстве, судопроизводстве, официальной коммуникации, дипломатической переписке. И, возможно, составители словаря имели в виду недопустимость употребления слов, названных в словаре нецензурными, именно в этой сфере.

Доктор филологических наук напомнил, что в основе культурного запрета на обсценную лексику в русском языке лежат исторические факторы, связанные с приходом христианства на Русь и борьбой с языческими культами.

Хотя с помощью правил невозможно регулировать язык в целом, в речевом поведении государственных служащих или формулировании законов определённые рамки, по мнению лингвиста, необходимы.

Он подчеркнул, что темы, которые считаются табуированными: секс, физиологические процессы, смерть, — неизбежны. Без слов, обозначающих эти темы, обойтись нельзя, и попытки «заменить» их, в конечном счете, обречены на провал.

«Меняется, конечно, обсценная лексика, и очень сильно», — отметил Баранов. Он привёл пример с выражением «послать на хер», которое со временем стало более грубым, чем «послать на фиг». Также в русском мате появились новые морфологические особенности.

Важно помнить, что бранная лексика встречается гораздо чаще, чем мы можем себе представить, и далеко не всегда служит для оскорбления. Как писал Достоевский, народ сквернословит зря, «чтобы сказать „здОрово“, „отстань“, „какой кошмар!“, а вовсе не для выражения „плохих“ смыслов».

Говоря о влиянии интернета на распространение мата, Баранов отметил, что для онлайн-дискуссий характерны особые приемы, такие как заблюривание, зачёркивание или замена букв символами.

По мнению профессора, запреты на обсценную лексику были оправданы, когда она начала проникать в общественный дискурс, политику и СМИ. Без запретов обсценная лексика не существовала бы и не имела бы тех смыслов, которые она передает сейчас.

«Если обсценная лексика исчезнет, русский язык потеряет важный инструмент для выражения эмоций и мыслей», — считает Анатолий Баранов. Балансирование на грани разрешённого и запретного — это особый способ выражения смысла, доступный только талантливым коммуникаторам.