Я бы заметил, что нарратив: "Пьяное быдло захватило власть и расстреляло лучших", это частный случай более общего и регулярно встречающегося: "Они там все идиоты, а мы просвещенные эльфы"...
Проблема тут исключительно в том, что "просвещенные эльфы" когда ретранслируют этот нарратив, тем самым демонстрируют отсутствие самых минимальных зачатков критического мышления, ибо оное (всмысле критическое мышление) не про критику других, а про умение вести внутреннюю контраргументацию своей позиции... так, как состоись оный диалог, то этот Эльф в самом начале рассуждений спотыкнулся бы о очевидную нелогичность подобной картины мира:
Ведь если "Они там все идиоты, а мы тут умные", то почему же кучка тупых идиотов управляет высоколобыми эльфами?
И что же мешает умным отобрать власть у глупого? Ведь для умного, обмануть глупого это как конфетку у ребенка отобрать...
... И поскольку за вышенаписанное, у тебя мой дорогой Эльф уже потянулась рука влепить мне минус и клоуна, то я напоследок еще раз попробую раздуть в тебе искорку самосознания и саморефлексии:
Мой пост он не о том, что не надо раскачивать Лодку... он про необходимость рефлексировать.
Ведь даже образ раскачиваемой Лодки заслуживает оного, ведь когда его используют, у Вас за этим образом проступают Башни Кремля...
Но у тех, кто изначально делает нарративный посев, за этим словосочетанием проступает Аттика... Ибо это из "Государства" Платона... то-есть где-то за 2400 лет до наших дней, Платон сравнивал государство с кораблем и рассуждал о матросах думающих, что им виднее как управлять кораблем, хоть они и ничего не знают о лоцманском деле и навигации ...
То-есть помимо рефлексии, было бы еще неплохо иметь фундамент для оной... И возведение этого фундамента лучше начинать внезапно сначала, ака с Антички и брошюрка с жизнеописаниями Гая Светония Транквила даст несопоставимо больше для понимания того как реально обстоят дела сейчас, чем миллионы роликов на ютюбе, ибо меняется лишь сеттинг, но не базовый принцип:
«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чём говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас» (с) Думмер с окраины спальника. Экклезиаст с окраины междуречья.
В 1948-м году была написана всем известная, но мало кем прочитанная книжка Джорджа Оруэлла "1984". Я тоже "не читал, но одобряю". Есть "беглая" экранизация для тех кому лень читать, но книжка, по слухам, толще и умнее. В ней в числе прочего описывается "новояз", - сокращённый и упрощённый язык для контроля мыслей граждан. Если из языка убрать определённые слова, то народ и думать об этом не будет.
В конце 1960-х ту же идею в современную философию вводит Мишель Фуко. Тоже "не читал, но одобряю". Философы для того и занудные чтобы их никто не прочёл, а если прочёл, то не понял.
В российской культуре эти идеи бегло и смешно раскручивал Виктор Пелевин. Читал, одобряю.
Естественно сам метод изобретён не в 1948-м году, а гораздо раньше. До 18-го века почти вся литература религиозная, и там "контроль дискурса" был делом "богоугодным". В 18-19-м веке, как народ начал писать-читать, расцветает институт цензуры и люстрации (почтовая служба выборочно вскрывала-читала любую переписку, это даже не скрывалось от населения).
Ту же теорию эволюции Дарвин опубликовал в 1859-м не потому что был самым умным, а потому что разрешили. Ну кого вы удивите естественным отбором в мире где уже минимум сотни лет народ без какого-либо образования выводил искуственным отбором породы животных и растений для сельско-хозяйственных нужд?
Смешно? Недавно на работе я узнал о новом ИТ термине "fan out" (буквальный перевод что-то типа "сделать веером"). Это "новослово" означает "распараллелить". Но "параллели" это длинно, "иностранно". "Развеерить" как-то попроще, по-нашенски ... Это не единственный пример в мире высоких технологий. "Тех-бро" (ещё одно новослово) обожают жаргон что твои братки.
Жаргон этот для нас "неродной" и нами воспринимается как спец-терминология, но по-английски звучит именно как жаргон, и тем не менее "естественно". Дело в том как устроен английский: большинство слов односложные, словарный запас очень скромный, но в зависимости от контекста слова могут означать что угодно. Английский язык это, по сути ... новояз. "Плюс плюсовой" новояз.
Джордж Оруэлл описывал окружающую его реальность Англии 1948-го года. ВМВ только закончилась, экономика под контролем государства "по законам военного времени", продуктовые карточки, грядущая англификация всего мира. К 2050-му году на новоязе говорить-читать-писать будут все, это считай уже сбылось.
Чем хорош английский? Его несложно выучить. Это очень приятный бонус для иммигрантов. А ещё ребёнок у которого английский родной и единственный не вынужден напрягать мозги и запоминать роды и окончания падежей и склонений. Ему не нужно согласовывать формы слов в предложении. Итого: к школе средний англо-американо-канадско-австралийско-новозеландский малыш не успевает развить мозг так же хорошо как ребёнок говорящий на более грамматически сложном языке. Его мозг "не ходил в спортзал". Ему сложнее даются абстракции, логика, математика. Зато и "мыслепреступлений" меньше.
Именно поэтому США, при неплохой рождаемости и развитой (и хорошо оплачиваемой) системе образования вынуждены импортировать инженеров. Насколько всё плохо, понимаешь когда идёшь в хороший американский технический университет и видишь что 3/4 студентов - "азиаты" (т.е. условные индусы и китайцы). Учтите что в оставшейся четверти тоже есть иммигранты в первом поколении, просто они внешне неотличимы от "коренных".
В чём-то Задорнов был не прав, но ... Недавно слушал популярного американо-индусского ютуб-инфлюэнсера который высказывал об американцах ту же "гипотезу" что и Задорнов. Ту самую, да.
Süddeutsche Zeitung (SZ) ("Южногерманская газета") покидает платформу X. Причина: тамошнее огрубление стало невыносимым. SZ так же невиновна в этом, как и любая другая ежедневная газета, само собой разумеется.
Andreas Bohnenstengel, CC BY 3.0 DE, via Wikimedia Commons
Сервис коротких сообщений X (ранее Twitter) стал беднее на одну достопримечательность. Süddeutsche Zeitung объявила о своём уходе с помощью «предварительного последнего поста». С её точки зрения, «растущее огрубление платформы больше не позволяет вести конструктивный публичный диалог». Мюнхенская ежедневная газета, в конечном счёте, лишь повторяет то, что многие журналисты и СМИ из мейнстримовского поля постоянно твердят: X стал невыносим, слишком правым, слишком грубым и способен только на скандалы. С тех пор как Элон Маск приобрёл платформу, они особенно охотно повторяют это прозрение – как будто раньше Twitter был таким миролюбивым и чутким.
В принципе, SZ, безусловно, права. Этот X — настоящий ад тотального огрубления. Однако возможно, что автор этих строк и уходящая ежедневная газета говорят о совершенно разных вещах. Ведь ещё недавно эта платформа была для мейнстрима идиллическим местом — хотя и тогда было грубо. Но грубое обращение приходилось терпеть только тем людям и мелким медийщикам, которые сомневались в официально публикуемом мнении. Им платформа вешала дисклеймеры под посты, которые, согласно прочтению правительственной повестки, считались критическими — чтобы каждый видел, с каким конспирологическим психом или поперечником (Querdenker) он имеет дело. Теперь хор критических голосов звучит всё громче, и никто больше не маркирует эти высказывания своевременно. Дисклеймеры больше не в моде. Ситуация перевернулась, и вдруг грубияны прежних времён обнаружили огрубление, которое уже давно воцарилось в публичном пространстве. Так что SZ опоздала.
Хроника объявленного огрубления
Огрубление и мейнстрим: это история, полная недоразумений – или, лучше сказать, полная моральных отрицаний. Уже несколько лет Германия находится в эмоциональном чрезвычайном положении. Можно сказать, что с началом нового века, с утверждением нового социального законодательства, которое сопровождалось стигматизацией бедности и безработицы, Федеративную Республику привели в состояние ментального перекоса. Социальных сетей тогда ещё не существовало; огрубление происходило со стороны медиа.
Безработные, а ещё хуже — долгосрочно безработные, были объявлены людьми второго сорта. Их не считали жертвами системы, отсутствие рабочего места трактовали как личный недостаток. Да, даже как нечто, заложенное в их характере. Тогдашний министр экономики Вольфганг Клемент — человек, который мог опрокинуть в глотку стакан пива менее чем за две секунды, что, вероятно, и было его главной квалификацией для министерского поста, — распорядился напечатать для своего ведомства брошюру, в которой безработных приравнивали к паразитам. Это был климат тех лет — тотально огрубевший. С полным презрением говорили о тех, кто получает социальные трансферты, кому в конце месяца не хватало денег, а иногда и хлеба. Слова «язык вражды» ещё не родилось, но само явление уже существовало. Хотя не на таких платформах, как Facebook или X, — их тогда ещё не было. Политически активные пользователи уходили на форумы, которые привлекали мало внимания, там они оставались в своей среде — мейнстрим же мог совершенно беззастенчиво ополчаться на неимущих. Та бессмыслица, которую творили в ток-шоу по этому поводу — например, министр Клемент выдумывал цифры о мнимой недосягаемости безработных, — оставалась практически без комментариев. Конечно, некоторые возмущались на уже упомянутых форумах. Но кто это замечал?
Что ж, нужно быть справедливым до некоторой степени: у SZ был — и есть — Хериберт Прантль. Он регулярно критиковал то, как политики и медиа обращаются с людьми, которые не могут найти работу. Но стандартом такое понимание, конечно, не было. Когда сегодня мейнстримовые СМИ критикуют, насколько огрубела атмосфера в стране и особенно в соцсетях, они забывают, что тогда они обладали монополией, которая позволяла им бесконтрольно грубо говорить о людях в стране, у которых не было лобби и которые соответственно не могли защититься. Их протест против сокращения социальных выплат, который повторялся по понедельникам в разных городах, быстро выставлялся как дерзкая акция людей, которые подсаживаются на поезд понедельничных демонстраций, за несколько лет до этого приведших к концу ГДР. Мол, они присвоили себе хорошее дело, чтобы продвигать свою ретроградную повестку, — такова была оценка; у граждан не было возможности защититься от подобных интерпретаций. Их считали социальными романтиками, что тогда означало примерно такое же уничижительное отношение, как сегодня к «понимающим Россию» (Russlandversteher).
Поучать вместо информирования
Тогда и началось огрубление. Медиа воспринимали себя как продолжение политической воли к реформам и реформаторского рвения. Почти ни одно мейнстримовое СМИ не сомневалось в курсе на сокращение социальных выплат — казалось, наступило новое время, отныне каждый был «ИЧП-шником» (Ich-AG), кто действительно хотел, тот якобы мог добиться всего. Капиталистическая система победила, конец истории должен был означать и конец социального государства. Что реформы всегда необходимы, разумеется, общее место — но тогда утвердили совершенно новый образ человека и общества. Локоть стал символом республики на подъёме. Ответственным витало в голове некое существо, существующее лишь для того, чтобы встроиться в рынок. Оно должно быть гибким — и всегда доступным и готовым к использованию. Кто прилип к своему клочку земли, того жизнь накажет — и почему это общество должно поддерживать кого-то в Лерте пособием по безработице, если он может мыть посуду в Шонгау? Насчёт клочка земли автор этих строк повторяется часто. Тогда он сам был безработным, и курирующий его сотрудник биржи труда объяснил тогда ещё молодому человеку, как обстоит дело с прилипанием к своему клочку земли: так ни до чего не дойдёшь. Поэтому нужно выбирать: родина, семья, друзья, региональная привязанность — или мобильность и гибкость? Это тоже было огрублением в кабинете чиновника.
Эта логика человеческого капитала, который больше не должен считаться с семьёй, друзьями и родиной, должна была лишить граждан уверенности, сделать их покорными нуждам рынка. Левые, тогда ещё сопротивлявшиеся этой неолиберальной революции расползающегося нигилизма, тем не менее облегчали капиталу задачу: ведь он — как уже упоминалось — атаковал понятие родины, человек должен был быть глобалистом, а не существом в локальной системе координат. Поскольку «в левых кругах» родину в любом случае считали правым конструктом, они не стали адаптировать это понятие в мудрой предусмотрительности, а отвергли его, как и реформаторы. И эта враждебность к родине тоже была частью огрубляющей повестки, поскольку она быстро клеймила людей, которые хотели жить в своём городе, в своём районе, как крайне правых.
Мейнстрим тем временем уже давно начал сворачивать своё информирование, чтобы заменить его поучением. Особенно явным это стало с осени 2015 года. Критические голоса, которые с недоумением сопровождали решение администрации Меркель об открытии границ, перечисляя самые разные пункты критики, были не только заглушены, но и грубой рукой затолканы в «правый угол». Того, кто высказывал опасения, что его коммуна не справится с этим новым курсом — финансово, социально и культурно, — мейнстрим быстро дискредитировал. Зигмар Габриэль назвал обеспокоенных граждан — ярлык, который позже с презрением использовался СМИ, — «сволочью» (Pack). Милыми господами, конечно, те, кто орал и хулиганил, не были. Но называть граждан свысока грубыми словами — это был прорыв плотины.
Играют ли газеты в безвоздушном пространстве?
Тогда был необходим защитный барьер против огрубления элит и их медиа. Но они всё больше нацеливались на людей, которые хотели бы видеть определённые вопросы внутри немецкого общества принципиально иначе решёнными или хотя бы хотели бы их задать. Им отказывали в дискурсе, более того, стигматизировали их и сближали с людьми, которые когда-то видели надежду в группе Хоффмана, а в рассказах деда о приключениях в СС — истории из любовной старой поры. Это было недостойно — и это было грубо. Медийная сфера оставалась странно одномерной, участвуя в патологизации инакомыслящих. То, что сегодня Восточную Германию считают тёмным местом, где люди якобы трансформировались из социализма в неонацизм, связано именно с теми мейнстримовыми СМИ, которые сейчас возмущаются огрублением в обществе и соцсетях — и теперь хотят бежать из последних, потому что считают это невыносимым.
А куда могли бежать граждане, если их медийно заталкивали в углы, где они никогда не хотели оказаться? Спрашивал ли их кто-нибудь? Они тоже находили невыносимым то обращение, которое им и другим гражданам оказывали. Но что они могли сделать? От X уйти можно, но не от тех СМИ, которые до сих пор претендуют на господство в толковании в стране — и им обладают, если честно. Нужно ли ещё говорить о ковиде и о том, как обращались с гражданами, которые были недовольны политикой ограничительных мер? Для многих ковид считается началом медийного огрубления; якобы только с этого момента произошёл разрыв доверия между человеком и СМИ. Но ковид лишь наполнил бочку, которая уже была почти полна до краёв, теми последними каплями, которые были необходимы для переполнения. Разрыв был заложен уже до этого, был уже больше, чем волосяная трещина — да, отчасти уже и совершился. А SZ — как и весь мейнстрим — вышла на пик формы в эти годы; каждый критик считался потенциальной жертвой, которую можно и нужно было разносить в пух и прах. Утрата человечности? Да откуда же ты только взялась?
Конечно, можно уйти из X, если считаешь это нужным. Многим вообще было бы полезно вырваться из параллельного мира быстро набросанных коротких сообщений. Потому что в этих сетях тебя ждёт только безумие — кто проводит там слишком много времени, тот может только заболеть. Покидать X и при этом ныть, потому что тебя угнетает тамошнее огрубление, тогда как ты сам, по собственной оценке, всегда старался быть дружелюбным: это тот самый неприятный привкус, который не стоит спускать мейнстримовым СМИ. Потому что это именно мейнстрим не только благоприятствовал огрублению, но и строго его форсировал. Неужели ежедневные газеты и ток-шоу в этой стране всерьёз полагали, что они движутся со своей ненавистью и травлей в безвоздушном пространстве? И они хотят иметь граждан, которых можно поливать грязью в зависимости от политической повестки, и которые никогда не будут держать на них зла за это? Если да, то они хотят глупых граждан — а поскольку глупых, видимо, гораздо меньше, чем они надеялись, они теперь покидают социальные сети и плачут об огрублении, которое обрушилось на них, как буря, которую они не могли предвидеть. Неприятно, когда с тобой грубо обращаются, не так ли, SZ?
Этот тип переживания по-новому организует всю систему психических функций. Как мы помним, в свободном, пластичном, сознании первого уровня центральной, организующей, была сенсомоторная функция, вокруг нее в раннем возрасте группировались и развивались другие психические функции. На следующей стадии развития в центр сознания перемещается память (Выготский Л. С., 1984; Валлон А., 1956, 1967), которая является основной формообразующей функцией второго уровня. Другие функции организуются вокруг нее и поэтому предстают в своих особых ракурсах: накапливаются моторные и речевые навыки; чувственно-аффективные комплексы связываются именем, которое становится их неотъемлимым индивидуальным признаком; мышление проявляется как способность оперировать усвоенными приемами, накопленными алгоритмами разрешения актуальных, конкретных задач.
Если аффективные механизмы сознания первого уровня обеспечивают оптимальный режим наиболее полного и объективного восприятия непрерывного потока информации, то механизмы второго уровня создают первые активные формы ее субъективной организации. Фиксация аффективных стереотипов жизни, вероятно, является основой развития константного предметного восприятия. Контрастно дифференцируя, полярно разводя приемлемое и неприемлемое, второй уровень выделяет устойчивые оппозиции картины мира, что создает основу для развития дискурсивного логического мышления.
В развитии этого уровня сознания возможны индивидуальные различия, связанные, как нам представляется, с широтой диапазона оценки качества среды как хорошего. Если диапазон достаточно широк, субъект развивает разнообразные и прочные контакты с миром, приносящие ему много радости, но, возможно, будет не очень разборчив в них. В случае более узкого диапазона субъект получает преимущество в точном определении качества, в развитии тонкого вкуса, но защитные стереотипы могут доминировать в его отношениях с миром. То есть опять, как и при обсуждении возможных индивидуальных различий в развитии первого уровня, мы видим на одном полюсе человека, активно вступающего в контакты с миром, а на другом - чуткого, но несколько отстраненного ценителя жизни.
Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000
Чеченцы люди очень практичные. Они давно поняли простую истину - человек может быть сколь угодно начитанным, интеллектуальным, образованным, он может прочитать кучу книг, разбираться в юриспруденции, науке, истории, обладать прекрасным чувством юмора, ораторским искусством, уметь красиво излагать свои мысли, знать любую теорию по любым направлениям и играть на арфе.
Но всё это не имеет ни малейшего значения, если он слабак. Это знает любой гопник, истина очень простая - но до интеллектуалов она всё никак не доходит.
Чеченцы живут на планете Земля. То есть там, где если ты дерешься с детства, где ты можешь в любой момент достать нож, запугать, оборать, ударить абсолютно ни за что незнакомого человека в морду и пустить оппоненту кровь - ты в 99% победишь в любом споре.
А Вассерман из другой реальности. Из реальности, где пухлый розовощекий мальчик с умными глазами живет у мамы до 40, носит смешной жилет и запоем глотает толстые книжки, развивая мозг. И эта реальность проигрывает прямо сейчас, у нас на глазах. Вспомните "Повелителя Мух" Голдинга и судьбу умницы Хрюши. Он был очень умный, он много знал и мог спасти сообщество своими знаниями. Он очень хорошо аргументировал... но оппоненты по дискурсу просто раздавили его большим камнем.
Кто определяет цифровой дискурс? Исследование показывает, как финансируемые государством НПО управляют онлайн-дебатами в Германии – и почему это угрожает свободе слова.
Эндрю Лоуэнтал, директор liber-net, изучает государственное финансирование НПО и их влияние на формирование цифрового общественного мнения в Германии.
В пятницу вечером актовый зал на Мариенштрассе, 26, заполнился до последнего места. Эндрю Лоуэнтал, директор liber-net, начинает своё выступление. На экране он демонстрирует обширную базу данных о финансировании со стороны федерального правительства: согласно данным, миллионы евро были направлены неправительственным организациям, аналитическим центрам и проектам по борьбе с «дезинформацией». Лоуэнтал называет эту сеть «цензурной сетью», целенаправленно ограничивающей разнообразие мнений.
Дискуссия о цензуре в интернете и регулировании контента в последние годы набирает интенсивность, причём Германия играет в ней ключевую роль. Сотни НПО и финансируемых государством инициатив оказывают влияние на формирование цифрового общественного мнения, поддерживаемые миллионными суммами из государственного бюджета.
Liber-net, организация по борьбе с цифровой цензурой, провела совместно с Лоуэнталом и его командой всестороннее исследование этой системы. Их отчёт «Цензурная сеть: Регулирование и репрессии в Германии» документирует более 330 субъектов, получающих государственные субсидии для, среди прочего, модерации онлайн-контента. В интервью Berliner Zeitung Лоуэнтал разъясняет результаты исследования и опасности, которые представляет для свободы слова тесная взаимосвязь государственного финансирования и практик цензуры.
Господин Лоуэнтал, что послужило отправной точкой для вашего проекта по контролю контента в Германии?
Целью нашего проекта было составить карту всего ландшафта контроля цифрового контента в Германии. Многие люди, говоря о цензуре, думают только об официальных запретах, но реальность гораздо сложнее. Речь идет не только о блокировке контента, но и о том, какой тип дискурса поощряется, а какая информация считается «истинной» или «ложной». Существовало множество отдельных исследований и репортажей о цензуре и дезинформации, но не хватало всестороннего обзора о том, какие организации и субъекты работают в этой сфере.
Мы хотели выяснить, сколько НПО, министерств, академических учреждений и аналитических центров занимаются контролем над цифровым контентом. Особенный интерес для нас представляло развитие в последние годы, поскольку мы обнаружили, что Германия входит в число ведущих стран Европы по модерации контента.
Почему именно Германия, а не, скажем, Италия или Франция?
Германия играет очень важную роль в Европе не только в политическом плане, но и в сфере цифрового управления. Берлин является центром НПО в Европе и оказывает огромное влияние на цифровую политику Европейского союза (ЕС). Влияние немецкого правительства и поддерживаемых им НПО значительно выросло в последние годы. Кроме того, Германия является не только важным игроком в ЕС, но и стратегически значимым партнёром США, что повышает её политическую значимость. Мы уже провели первоначальные исследования и быстро выяснили, что Германия выделяет значительно больше ресурсов на контроль контента, чем другие европейские страны. Кроме того, НПО здесь очень активны и хорошо финансируются. Если рассматривать эти факторы, Германия, безусловно, является крупнейшим и наиболее значимым игроком в этой сфере в Европе.
В нашем отчёте отмечается значительный рост финансирования гражданского общества с 2016 года. Как вы считаете, каковы причины этого увеличения?
Рост финансирования в первую очередь политически мотивирован. События 2016 года, в частности избрание Дональда Трампа в США и референдум о Брексите, заставили многих в западном мире усомниться в цифровом пространстве и распространении «фейковых новостей» и «дезинформации». Это было воспринято как прямая угроза демократии. Реакцией стала массовая мобилизация государственных и частных средств для борьбы с этими проблемами. Во время пандемии Ковида это давление ещё больше возросло, поскольку коронавирус рассматривался как «инфодемия», где дезинформация подрывала общественное доверие к мерам здравоохранения.
Эндрю Лоуэнтал, руководитель liber-net, в редакции Berliner Zeitung.
В тот период борьба с дезинформацией стала политической целью, и за счёт выделения значительных финансовых средств организации и инициативы по противодействию «дезинформации» получили особую поддержку. В период с 2020 по 2023 год в Германии было выделено почти 60 миллионов евро на контроль содержания. Эти финансовые средства позволили многочисленным НПО значительно расширить свой охват и влияние, что также привело к усилению контроля над общественной коммуникацией.
Можно ли по-прежнему говорить о неправительственных организациях, если они финансируются правительствами?
Главная проблема, которую мы выявили, — это растущая близость между НПО и государственными институтами. Эти НПО получают значительное финансирование от правительства, что приводит к их меньшей независимости, чем они заявляют. Они берут на себя задачи, которые традиционно выполнялись журналистами или государственными учреждениями, но часто без необходимой прозрачности и подотчётности.
Ещё одна проблема заключается в том, что многие из этих организаций не являются нейтральными, а преследуют политические цели. Они часто вовлечены в борьбу с «дезинформацией» или модерацию контента, при этом создаётся впечатление, что они определяют, какое мнение является «правильным». Это приводит к опасной ситуации, когда критические или инакомыслящие голоса, направленные против правительства, маркируются как «неправильные» или даже «опасные». В результате общество становится всё более расколотым.
Какая программа или инициатива федерального правительства вызвала у вас особый интерес?
Без сомнения: программа «Жить демократией!» (DL) Федерального министерства по делам семьи, пожилых граждан, женщин и молодёжи (BMFSFJ). Она стала важным инструментом управления онлайн-дискурсом в Германии. С ежегодным финансированием, достигающим почти 200 миллионов евро, она поддерживает проекты, направленные, среди прочего, против «языка ненависти», «теорий заговора» и «экстремистского контента» в интернете. Среди поддерживаемых инициатив — например, Федеральное объединение по борьбе с ненавистью в сети и Correctiv, которые борются с «дезинформацией» на таких платформах, как TikTok.
Фонд Амеду Антонио также получает значительные средства для проектов по борьбе с правым экстремизмом и «ненавистью в сети». Его широкое определение антисемитизма, включающее политическую критику Израиля, демонстрирует, как такое финансирование может косвенно влиять на общественные и политические дебаты. В целом программа направлена на управление и регулирование публичного дискурса, особенно в цифровых медиа.
Однако крупнейшим получателем средств программы «DL» является организация по защите молодёжи: с 2017 года она получила в общей сложности 8,8 миллионов евро из восьми различных грантов, в том числе для мер по борьбе с «экстремистским контентом», «пророссийской пропагандой» и распространением «теорий заговора» в зашифрованных мессенджерах, таких как Telegram.
Какую роль в этой системе играют так называемые фактчекеры?
Проверяющие факты часто заявляют, что объективно исследуют истину, но сами не всегда объективны. Во многих случаях они ориентируются на официальную точку зрения правительства или политические позиции организаций, которые их финансируют. Особенно это стало очевидно во время Ковида – обоснованная критика мер и требований вакцинации отвергалась как «теории заговора».
«Дезинформация», — подчеркивает Лоуэнтал, заключая фразу в кавычки.
Кроме того, ещё одна большая проблема заключается в том, что проверяющие факты обычно не подвергают сомнению главных действующих лиц, таких как правительства или крупные корпорации. Вместо этого они часто сосредотачиваются на менее влиятельных людей или небольших группах, имеющих меньший охват. Это приводит к искажению восприятия, поскольку по-настоящему могущественные игроки остаются в значительной степени бесконтрольными.
Как вы оцениваете влияние Закона о регулировании сетей (NetzDG) и Закона о цифровых услугах (DSA) на свободу слова и цензуру в Интернете?
Законы NetzDG и DAS оказывают значительное влияние на свободу слова в интернете, заставляя платформы быстро удалять контент, часто без надлежащей юридической проверки. NetzDG обязывает платформы удалять «очевидно незаконный» контент в течение 24 часов. Это давление, требующее быстрых действий, приводит к тому, что многие платформы предпочитают удалять контент в профилактических целях, чтобы избежать штрафов, вместо того чтобы ждать судебного разбирательства. Это способствует форме самоцензуры, при которой модерация контента часто осуществляется на основе неясных или субъективных критериев.
DSA делает ещё один шаг вперёд, обеспечивая, чтобы ответственность за модерацию контента лежала не только на властях, но и на самих платформах, которые должны удалять «незаконный» контент в короткие сроки. При этом отсутствует чёткое судебное рассмотрение, что позволяет во многих случаях осуществлять цензуру быстрее и без прозрачных правовых процедур. Эти законы способствуют смещению акцента с поддержки свободы слова в сторону усиленного внимания к «безопасности» и борьбе с дезинформацией и языком вражды. Такое регулирование часто приводит к поспешным и непрозрачным действиям платформ, без возможности для пользователей оспорить удаление их контента.
Какое влияние эта система оказывает на общество?
Долгосрочные последствия чрезвычайно тревожны. Когда свобода слова ограничивается, а инакомыслие всё больше подавляется, это приводит к отчуждению населения от утвердившихся институтов. Люди начинают испытывать недоверие — как к медиа, так и к правительству. Это усиливает поляризацию и ставит под угрозу демократический порядок.
Если бы вы были канцлером, что бы вы порекомендовали для изменения этой системы?
В первую очередь, я бы провёл тщательную проверку и сократил финансирование НПО, занимающихся контролем контента. Необходимо чёткое разделение между правительством и этими организациями, чтобы не допустить реализации политических программ через «чёрный ход». Также важно вернуть фокус к подлинным демократическим процессам, в которых граждане могут свободно выражать свои мнения без страха перед государственными репрессиями или контролем со стороны НПО.
Я считаю необходимым вернуть ответственность за проверку фактов в руки журналистов. Проверка информации и предоставление достоверных фактов должны быть одной из ключевых задач журналистики — а не организаций, которые получают частичное частное или государственное финансирование и могут преследовать политические цели.
Как эти механизмы могут измениться, если оппозиция придет к власти?
Это очень важный вопрос. Ранее среди многих прогрессивных сил было распространено мнение, что не следует создавать законы или инфраструктуры, которые вы не готовы применить против себя в случае изменения политической власти. История знает множество примеров, когда механизмы цензуры, созданные одной партией, впоследствии использовались другой партией против своих политических оппонентов.
После убийства Чарли Кирка в США последовала цензурная реакция со стороны американской администрации. Интересно, что Трамп до сих пор не использовал эти инфраструктуры в полной мере. Это демонстрирует, что механизмы цензуры, создаваемые в настоящее время, в будущем могут быть использованы другими политическими движениями — например, АдГ в Германии — в случае их прихода к власти.Политика сегодня, кажется, часто мыслит лишь краткосрочными перспективами, не осознавая, что эти инструменты репрессий могут быть обращены против тех, кто изначально их поддерживал.
Эндрю Лоуэнтал — австралийский писатель, исследователь и активист свободы слова. С 2022 года является директором Liber-net, организации по борьбе с цифровой цензурой. С 2004 по 2022 год возглавлял некоммерческую организацию EngageMedia в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Стал известен благодаря сотрудничеству с журналистом Мэттом Тайбби над «Файлами Твиттера» (2022–2023), которые раскрыли государственное влияние на модерацию контента.
