В Древнем Египте уничтожение имени человека — стёсывание из камня, сжигание записей — было высшим наказанием. Хуже смерти тела. Потому что тело умирает — имя продолжает существование. Уничтожить имя — значит уничтожить человека окончательно.
Это не суеверие. Это понимание механики, которая работает — и при жизни, и после смерти.
Что такое Рен
Рен (rn) — «имя» в переводе с египетского. Но по содержанию — это принцип идентификации.
Рен — это то, чем вы являетесь, упакованное в звук. Не «кличка» или «слово для обращения». Это звуковое воплощение вашего индивидуального принципа существования.
Именно поэтому:
— знать имя существа — значит иметь доступ к нему;
— произносить имя умершего — значит устанавливать связь;
— уничтожить имя — значит уничтожить существование.
Пока произносится имя — ты существуешь
Это буквальный принцип египетской традиции. Умерший, чьё имя произносят на алтаре, на поминальной церемонии, в ежедневном поминовении — существует. Его имя держит связь между Ба и миром живых.
Именно поэтому в египетских погребальных текстах постоянно звучит формула: «Да живёт имя его». Это не поэзия. Это рабочий механизм: имя произносится — существо живо.
Обратное тоже верно. Забытый умерший — тот, чьё имя не произносится никем — это умерший, который постепенно теряет Ба. Не мгновенно. Но постепенно. Именно поэтому поминовение по имени — это реальный способ поддерживать связь с умершим, а не символический жест.
Рен как ключ навигации в работе с умершими
Это практически важная деталь.
При работе с умершим — психопомпической, поминальной, когда нужно установить контакт — имя является главным инструментом.
Умерший может не видеть. Может быть дезориентирован. Может не понимать, где находится. Но на своё имя — откликается. Потому что Рен — это самая устойчивая часть идентичности. Даже когда Ба фрагментируется, когда Ка уходит — Рен остаётся как якорь.
Вот почему при работе с безымянным умершим (неопознанный, безымянный) — задача номер один: восстановить имя или дать временное. «Ты тот, кого мы не знаем по имени — но мы называем тебя [имя]». Это даёт якорь для работы.
Главы 25 и 26 Книги Мёртвых — именно об этом. Глава 25: «Возвращение умершему его имени». Глава 26: «Возвращение сердца умершему». Не случайно они стоят рядом — Рен и Иб — это два самых важных якоря идентичности.
Магия имени в практике живых
Это работает не только для умерших.
Называние. В практике Хека — называние конкретным именем имеет силу. «Я называю это Исфет» — это не просто слово. Это акт определения, который меняет ваше отношение и вашу способность работать с явлением. Безымянный страх давит сильнее, чем названный.
Сакральное имя. В египетской традиции у жреца есть имя, которое он получает при посвящении. Это не «магическая кличка» — это имя, которое описывает его функцию и принцип. «Тэлим» — это посвятительное имя, а не паспортное. Оно связано с конкретным принципом, который этот жрец воплощает.
Тайное имя. Известен миф: Исида хитростью узнала тайное имя Ра. Знание тайного имени давало ей власть над Ра — власть, которой не было прежде. Это не метафора. Знание истинного имени существа — знание его глубинного принципа — это действительно более полный доступ.
Называть страхи и состояния по имени. «Я боюсь» — размытое. «Я боюсь потерять контроль над ситуацией, потому что привязан к определённому результату» — названо конкретно. Конкретное имя — конкретный доступ к работе с ним.
Рен и идентичность практика
Вопрос «кто я?» — не только философский для лиминального человека. Это практический вопрос о Рене.
Когда Ка становится рыхлым (болезнь, стресс, атака) — ощущение своей идентичности размывается. «Я не понимаю, кто я». «Все мои привычные роли не работают». Это симптом ослабления Рена в практическом смысле.
Работа с Реном в такие моменты: называть себя. Не «я всё тот же». А конкретно: «Я [имя]. Я жрец Анубиса. Я под его рукой. Моё имя существует. Я существую.»
Это не аффирмация. Это якорь. Произнесение своего Рена возвращает связь с собственной идентичностью в момент, когда она расшатана.
Рен — это самая устойчивая нить вашего существования. Имя держит вас здесь. Имя умершего держит их связь с миром живых. Знать принцип Рена — значит понимать, почему слова «Я называю это X» — это не просто слова.
Идентичность персонажей русского фольклора Змею Горынычу. Или — абсолютная змеегорынычеподобность! Без таких сложных слов, как сюжеты, мотивы и функции.
Просмотрев свои 2022-годичные записи на эту тему, я поняла, что основная мысль крохотной куцей главочки без чётких и внятных начала и конца не такая уж и плохая. Я утверждала в этих записях, что при большом желании можно очень и очень многих персонажей уподобить Горынычу. Даже отождествить с ним. И правда!
Сюжет змееборчества, например, подойдёт практически под любого злодея-лиходея русских народных сказок.
Мотивы — можно взять как части этого змееборческого сюжета. Там в общих чертах всё совпадает, опять-таки, для всех злодеев. Сражение, предварительное меряние силами, разгадывание секрета слабости, победа над злодеем и освобождение пленных, заполучение сокровищ, присвоение титулов и званий...
Функции — тоже «общее место»: даритель, помощник, советчик, слуга и др. (если Змей Горыныч в положительной роли как отец главгероя или как спасённый им от гибели), но также, что встречается в сказках гораздо чаще, и злодей, похититель красавицы, сторож различных сокровищ, оружия, волшебных предметов, противник героя, воплощение его «трудной задачи» — победить зло. Злодеев, которые занимаются теми же вещами, пожалуй, абсолютное большинство наберётся...
В общем, на основании вот этого всего, на позитивной ноте, сообщаю вам, уважаемые читатели, что далее будут подряд идти статейки про связь Горыныча с другими персонажами русских сказок (и немного былин). Причём связи будут как самые очевидные (с Кощеем Бессмертным, например, их объединяет то, что они оба похищают прекрасных девиц и потом с ними из-за этого бьются добрые молодцы), так и вообще не очевидные. Например, что может объединять Змея Горыныча с царь-девицей? А вот что: в некоторых сказках Царь-девица спит в своём замке непробудным сном и главному герою необходимо незаметно проникнуть к ней и похитить одно сокровище (то есть она охраняет сокровище, как дракон!), но незаметно не получается, и вот она уже преследует его, будто злой Змей Горыныч! И потом ищет его и довольно жёстко обходится с его братьями, прям по-драконовски, и затем уже вызывает его — будто на смертный бой, идёт он к ней, от безысходности, грозится ведь Царь-девица пожечь огнём город, если муженёк сам не соизволит явиться! А ещё есть сказки, где Царь-девица сражается с главным героем, а она сильная, настоящая богатырша...
Заслуженный журналист, член Правления Совета Прессы Азербайджана, Азер Хасрат выступил с новым резким заявлением – на этот раз о русском культурном влиянии и роли алкоголя.
В опубликованном видео он раскритиковал тех, кто, по его словам, до сих пор «цепляется за русский язык, русскую школу и так называемую русскую культуру».
«Какая культура?» – задается вопросом Хасрат.
По его словам, когда говорят о русской культуре, за красивыми словами часто стоит совсем другая картина – употребление как мужчинами, так и женщинами спиртного, причем не как редкий элемент застолья, а как привычка пить «бутылка за бутылкой».
Хасрат заявил, что алкоголь стал не просто бытовой проблемой, а инструментом влияния. Он отдельно сослался на Дагестан и Чечню, где, по его словам, уже идут кампании против алкоголизации общества.
По версии Хасрата, в этих регионах начинают понимать, что Москва целенаправленно приучала молодежь и мужчин к спиртному, отрывая их от собственных традиций.
«Спиртное – оружие Москвы», – заявил он.
Это не первое резкое выступление Азера Хасрата вокруг темы идентичности, культуры и религии.
Совсем недавно Вести Баку уже писал о другом его заявлении. Тогда Хасрат в программе Bax Da сказал, что ислам, по его мнению, стал для тюркских народов историческим ударом, ослабившим их национальную цельность и приведшим к внутренним расколам.
После этого высказывания он столкнулся с резкой критикой. Позже в комментарии Pravda.az Хасрат сказал, что его слова о религии многим не понравились, но его особенно огорчило то, что часть оппонентов, называвших себя людьми «религии и веры», перешла к оскорблениям и угрозам.
По его словам, угрозы поступали и с фейковых аккаунтов. Некоторые пользователи, как утверждает Хасрат, писали от имени людей из братской Турции и фактически призывали к физической расправе.
При этом он заявил, что серьезной тревоги не испытывает. Хасрат отметил, что считает Азербайджан стабильным и безопасным государством, а угрозы в его адрес не способны изменить его позицию.
В этих историях уже просматривается знакомая схема: сначала Хасрат делает жесткое и провокационное заявление, затем вокруг него начинается общественный спор, после чего он выходит с пояснениями – не обязательно отказываясь от сути сказанного, но уточняя контекст и отвечая на критику.
Новое заявление об алкоголе как «оружии Москвы» снова ставит его в центр чувствительной дискуссии.
На этот раз пересекаются русский язык, русская школа, культурное влияние, алкоголь, национальная идентичность и отношение к Москве.
Для Хасрата это не просто спор о вредных привычках. В его трактовке алкоголь становится частью более широкой проблемы – зависимости от чужой культурной модели и отказа от собственных ценностей.
наверное, его когда-то обижали русскоязычные — с тех пор тема русского языка и не даёт покоя его голове. хотя, скорее всего, он сам плохо владеет русским языком — вот и пытается скрыть это за громкими разговорами об “идентичности”. иногда зависть к тому, чего не смог освоить, превращается в раздражение.
Скобки в заголовке – не кликбейт и не провокация. Это честная фиксация неопределённости, в которой психология находится прямо сейчас. Я пишу это как кандидат психологических наук, преподаватель и практикующий психотерапевт, то есть как человек, чья профессиональная жизнь целиком упакована внутрь этих скобок. И мне кажется, что пришло время поговорить о них вслух, без привычных защитных реакций в духе «вы просто не понимаете, чем мы занимаемся».
Потому что, с моей точки зрения, проблема не в том, что нас не понимают. Проблема в том, что мы сами слишком долго откладывали разговор с собой.
Полтора века одного и того же спора
Когда Вильгельм Вундт в 1879 году открыл первую экспериментальную лабораторию в Лейпциге, психология торжественно объявила о независимости от философии. Появился предмет – «непосредственный опыт». Появился метод – интроспекция, поставленная на экспериментальные рельсы. Появились категории, журналы, кафедры. Всё как у взрослых наук.
Проблема была в том, что предмет оказался узким, как замочная скважина. Через неё было видно далеко не всё, что хотелось. И началась история, которую любой студент-психолог знает наизусть: бихевиористы сказали – забудьте про сознание, изучайте поведение. Психоаналитики сказали – забудьте про поведение, изучайте бессознательное. Гуманисты сказали – забудьте про всех предыдущих, изучайте самоактуализацию. Когнитивисты сказали – забудьте про самоактуализацию, изучайте переработку информации. Каждая новая школа начинала с того, что объявляла предшественников кладбищем заблуждений, и уверенно предлагала свой предмет – такой же узкий, просто другой.
Если вам нужна аналогия, понятная без академического контекста, представьте, что «медицина» – это одновременно хирургия, гомеопатия, шаманство и генная инженерия, и все четыре практики носят одно название, при этом каждая настаивает, что именно она и есть настоящая медицина. Примерно так устроена психология, если смотреть на неё честно.
За полтора столетия психология не выработала единого понимания своего предмета. Это не катастрофа – в конце концов, физика тоже не имеет окончательной «теории всего». Но в физике частные теории складываются друг с другом, кумулируются, как кирпичи. В психологии каждый новый кирпич укладывается в собственный, отдельный фундамент. И вот это уже серьёзно.
Когда результаты не повторяются
В 2015 году международная группа исследователей в рамках проекта Open Science Collaboration попыталась воспроизвести сто классических психологических экспериментов. Результат оказался болезненным: воспроизвелись чуть больше трети. Это так называемый «кризис репликации», и он ударил по психологии сильнее, чем все методологические дискуссии предыдущего столетия, вместе взятые.
Что это означает для человека, далёкого от науки? Примерно следующее: если вы прочитали о «доказанном» психологическом эффекте – например, что определённая поза повышает уверенность в себе, или что подсознательный прайминг влияет на поведение – есть ненулевая вероятность, что при повторной проверке этот эффект просто не обнаружится. Как если бы вы дважды испекли торт по одному рецепту, а на выходе получили сначала «Наполеон», а потом омлет.
Важный нюанс, который часто теряется в дискуссиях: само обнаружение проблемы – это не слабость, а сила. Психология оказалась первой среди социальных наук, которая публично, на весь мир призналась: «У нас проблемы с воспроизводимостью». Медицина, социология, экономика имеют аналогичные трудности, но говорят о них куда тише. Способность к болезненной самодиагностике – вообще-то признак зрелости, а не упадка. Другое дело, что диагноз – ещё не лечение.
Соседи, которые не стесняются
Пока психология занималась самокопанием (профессиональная ирония тут уместна), соседние дисциплины тихо забирали её территорию. Нейронауки взяли себе эмоции, память, внимание. Когнитивная наука – мышление, принятие решений, язык. Поведенческая экономика – мотивацию, иррациональность, выбор. У этих дисциплин есть МРТ-сканеры, большие данные, вычислительные модели и визуально убедительные результаты – мозг, подсвеченный на томограмме, выглядит в научно-популярной статье значительно авторитетнее, чем график средних баллов по опроснику.
Многие исследователи, ещё вчера называвшие себя психологами, тихо сменили вывеску. Теперь они – cognitive scientists, neuroscientists, behavioral researchers. Не потому что предали цех, а потому что в этих рубриках проще получить грант, проще опубликоваться, проще быть услышанным.
Лично меня тут смущает вот что. Нейронаука действительно может показать, какие зоны мозга активируются, когда человек тревожится. Но она не в состоянии объяснить, почему одному человеку тревога помогает собраться перед экзаменом, а другого укладывает на диван на три недели. Корреляты – это не объяснение. Карта активации – это не понимание. Между «я вижу, что происходит в мозге» и «я понимаю, что происходит с человеком» лежит пропасть, и перебросить через неё мост без психологического знания невозможно. Только об этом почему-то вслух говорят всё реже.
Так что, психология умирает?
Нет. Но она перестаёт быть тем, чем привыкла себя считать.
Здесь полезна историческая аналогия. В XVII–XVIII веках существовала «натуральная философия» – единая дисциплина, которая объясняла всё: от движения планет до химических реакций, от электричества до строения растений. Потом она не «умерла», а дифференцировалась в физику, химию, биологию, геологию. Каждая из дочерних дисциплин несёт в себе ДНК натуральной философии, но ни одна не называется этим именем. Никто не скорбит по натуральной философии, потому что все понимают: она жива – просто в другой форме.
С моей точки зрения, психология сейчас проходит через нечто похожее. Фундаментальная психология как «наука обо всём психическом» в прежнем виде, вероятно, не выживет. Но знание, которое она накопила, – о закономерностях восприятия, о формировании привычек, о связи мышления и эмоций, о когнитивных искажениях, о развитии личности – это знание никуда не денется. Оно уже вшито в медицину, в образование, в технологии, в экономику. Психология рассыпается не в пустоту, а в десятки живых, работающих дисциплин, которые несут в себе её генетический материал.
Вопрос в другом: останется ли кто-то, кто будет помнить, откуда этот материал взялся? И, что важнее, останется ли кто-то, кто будет продолжать задавать вопросы, на которые ни нейронаука, ни когнитивистика, ни экономика отвечать не умеют?
Что есть у психологии, чего нет ни у кого
Психология – единственная дисциплина, которая работает с субъективным опытом как предметом, а не как побочным продуктом. Нейронаука изучает мозг и обнаруживает корреляты переживаний, но само переживание для неё – эпифеномен, тень на стене. Философия рассуждает о сознании, но не работает с конкретным человеком, сидящим напротив. Психиатрия лечит расстройства, но её фокус – на патологии, а не на понимании нормы. Психотерапия помогает, но нуждается в научном обосновании, которое не сводится к «нам кажется, что это работает».
Именно здесь находится ядро, которое невозможно растворить в смежных дисциплинах, даже если очень постараться. Человеческий опыт – тревога, стыд, радость, чувство собственного тела в пространстве, переживание времени, ощущение «я» – всё это требует языка, который не сводится ни к нейронным паттернам, ни к экономическим моделям. И этот язык – психологический.
Есть и второй аргумент, вполне прагматический. Общественный запрос на понимание себя не снижается, а растёт. Популярность психотерапии, приложений для ментального здоровья, подкастов о «внутреннем мире» – всё это не мода, а устойчивый тренд, отражающий реальную потребность. Люди хотят понимать, что с ними происходит. Вопрос лишь в том, кто будет производить знание, на которое это понимание опирается. Если не психологи – то кто? Тарологи? Нейромаркетологи? Авторы мотивационных рилсов?
Не исчезновение, а конвергенция
Чистая «общая психология» – та, которую полвека назад преподавали как незыблемый фундамент, а студенты записывали в тетрадки определения ощущения, восприятия и мышления – в этом виде, вероятно, уходит. И я говорю это без злорадства. Скорее с тем чувством, с которым провожают не чужого, а своего.
Но на месте этой психологии рождается что-то новое, и оно интереснее. Психология будущего – это не кабинетная наука, ведущая бесконечный внутренний спор о природе психического. Это дисциплина, которая умеет ставить правильные вопросы о субъективном опыте и проверять ответы с помощью современных инструментов: вычислительных моделей, нейровизуализации, анализа данных, виртуальных сред, систем с искусственным интеллектом. Она доносит результаты до практики – медицинской, образовательной, технологической – и получает от практики обратную связь, которая делает следующий вопрос точнее.
Психологу больше не нужно стесняться работы на стыке. Напротив, именно на стыке рождается то, что определит лицо дисциплины завтра. Вот я, например, в диссертации изучал, как человек воспринимает собственное тело в виртуальной среде, - и этот вопрос одновременно относится к психологии восприятия, к нейронауке, к технологиям, к клинической практике (расстройства пищевого поведения, реабилитация, фантомные боли). Это психология? Безусловно. Это только психология? Нет. И именно это «не только» делает её живой.
Или представьте систему на основе ИИ, которая анализирует речь пациента в психотерапевтической сессии и помогает терапевту замечать паттерны, ускользающие от человеческого внимания. Машина обнаруживает паттерн – но только психолог знает, что с ним делать. Без психологического знания это просто числа на экране.
Конвергенция – не предательство цеха. Это его шанс.
Скобки (пока) остаются на месте
Психология (не) наука. Скобки снимет не дискуссия на форуме и не административное решение, а то, смогут ли психологи заговорить на языке доказательств, не потеряв при этом главного – внимания к живому человеческому опыту. У меня есть основания для осторожного оптимизма. Не восторженного, не декларативного, а спокойного, рабочего: я каждый день вижу, что знание о том, как человек переживает свою жизнь, остаётся необходимым. Ни одна технология его не отменяет, ни одна смежная наука не заменяет.
Форма изменится. Название, возможно, тоже. Суть – нет. Потому что пока есть человек, способный сказать «мне больно» или «я не понимаю, что со мной», будет нужен кто-то, кто это услышит, поймёт и поможет. А это и есть психология – со скобками или без.
Нам ещё много с чем предстоит определиться. В первую очередь для себя.
Если тема отозвалась и вам интересно почитать другие мои тексты - можно сделать это здесь, на b17.
Одна и та же ситуация может проживаться по-разному. И дело не в обстоятельствах, а в том, с какого уровня человек на неё смотрит. Именно уровень мышления определяет, какое решение будет принято и к какому результату это приведёт.
1️⃣ Есть внешний уровень — когда причина всегда снаружи. «Это из-за них», «так сложилось», «обстоятельства не те». В этом случае у человека нет влияния на происходящее, есть только реакция и ощущение, что от него мало что зависит.
2️⃣ Следующий уровень — действия. Здесь появляется ответственность: «я сделал не так», «надо было по-другому». Но часто это переходит в самокритику, а не в реальные изменения.
3️⃣ Дальше — уровень способностей. «У меня не получится», «я не умею», «это не про меня». На этом уровне человек начинает ограничивать себя ещё до того, как попробовал.
4️⃣ Ещё глубже — уровень ценностей. «Это важно» или «в этом нет смысла». И именно здесь определяется, будет ли вообще какое-то движение, потому что без внутренней значимости действие не запускается.
5️⃣ И самый глубокий уровень — идентичность. «Я такой», «со мной что-то не так», «я не из тех, у кого получается». В этот момент речь уже не про ситуацию, а про самого человека. И именно здесь формируется самое сильное ограничение, потому что человек перестаёт пробовать.
❗️Главное, что все это может не озвучиваться и не осознаваться.
Потому, что проблема не в самих мыслях, а в том, на каком уровне они возникают.
Одна и та же ситуация в жизни на уровне действий - может быть исправлена, а на уровне идентичности - превращается в устойчивый сценарий.
И пока это не определено - кажется, что дело в обстоятельствах. А на самом деле - результат уже запрограммирован тем, на каком уровне работает ваше мышление.
Самое интересное в том, что по внешним признакам можно определить, с какого уровня "сквозит".
