Видео было опубликовано на ютубе:youtube.com/shorts/wtTKBvDiuc8
Автор выбрал для видео название "Interview with a Russian-German about life in Germany" ("Интервью с русским-немцем о жизни в Германии").
скриншот с названием видеоролика
Надпись на видео русско-немецкого блогера:
[POV: твой русский дядя на следующей вечеринке]
Брюки на резинке очень удобные, но хочется выглядеть стильно и уместно в разных ситуациях.
Простой базовый ремень легко превращает образ в более собранный и красивый.
Чтобы ремень не упал, когда идёшь в туалет да и вообще не уползал куда не надо, — нужны шлевки. То есть петли, которые его удерживают на месте.
Обычно, если есть лишняя ткань после укорачивания брючин, я пришиваю лямки на пояс из этой ткани. ✂️
Но в этот раз свободной ткани не было, зато был плотный шнурок. И я сделала шлевки из него!
Всё отлично держится, можно спокойно танцевать на любой дискотеке. 🤡
Там я показываю и рассказываю, как делаю жизнь удобнее и красивее через шалости со смекалкой ✨ и иногда советую товары в OZON
[ не только про одежду ]
В берлинском зале «Sprechsaal» прошло мероприятие, организованное берлинским отделением BSW [немецкая партия] и соорганизатором — объединением Integral e.V. Оно наглядно продемонстрировало в нынешней политической дискуссии, насколько остро воспринимается вопрос о возможном закрытии Русского дома. Жители города вместе с ведущим земельным кандидатом от BSW Александром Кингом обсудили, как преодолеть политическое нежелание вести диалог, противостоять новому историческому ревизионизму и сохранить важные культурные и свободные площадки. Репортаж Эвы Пели.
Д-р Александр Кинг, сопредседатель BSW Berlin, 12 августа 2026 года высказался за сохранение Русского дома в немецкой столице (фото: Тило Грезер).
Тот, кто действительно намерен оборвать все нити диалога между Россией и Германией — пусть даже это, в кавычках, всего лишь Русский дом, пусть даже это лишь закрытие языковых курсов, концертов или выставок, — тот готовит нас и наш город не к миру. Он готовит нас к войне. Или к затяжному, бесконечному противостоянию. А такого мы все себе позволить не можем.
Этими словами Александр Кинг, член Палаты депутатов Берлина и сопредседатель земельного отделения BSW Berlin, прокомментировал на мероприятии «Сохранять память, сохранять культурные мосты» требования нескольких политиков закрыть Русский дом в сердце немецкой столицы.
В полностью заполненном зале «Sprechsaal» он в середине августа использовал политическую трибуну для жёсткой критики в адрес берлинского руководства: местные ответственные лица твердят о безопасности и мире, но при этом систематически перекрывают любой диалог. Требования о закрытии Дома, которые выдвигаются разными фракциями – при ведущей роли «Зелёных» и поддержке СПД, – знаменуют для «Союза Сары Вагенкнехт» (BSW) временную кульминацию этого процесса отчуждения. Кинг критиковал, в частности, что кандидат от СПД Штеффен Крах увязал эту тему с жилищной проблематикой и требованием экспроприации имущественных концернов, чтобы отвлечь внимание от собственных недостатков.
Кандидат от «Зелёных» Беттина Яраш хочет закрыть Русский дом и при этом сознательно допускает нарушение германо-российского государственного договора, заявил Кинг. На вопрос, учла ли она при этом также угрозу для Гёте-института в Москве, Яраш, как сообщается, холодно ответила, что российская оппозиция и так не видит пользы от его работы – аргументация, которая в зале была воспринята как «жуткая».
Этот обострённый в предвыборной борьбе политический курс сопровождается ощутимым давлением и серьёзными запугиваниями: В кругах «Зелёных» уже давно ходят предупреждения о том, что даже простое посещение Русского дома или его выставок, учитывая санкции против компании-оператора, может быть истолковано как нарушение санкционного режима и повлечь за собой наказание вплоть до пяти лет тюрьмы. Однако Кинг в разговоре подчеркнул, что нынешняя риторика стала ещё жёстче: когда теперь говорят о якобы имеющем место шпионаже в центре столицы, быстро рискуешь быть заклеймённым как пособник врагов свободы. На вопрос о возможной криминализации он спокойно ответил: «Мы не боимся, но опасность быть криминализированными, конечно, существует. Однако мы способны дать ей отпор». После чего он совершил «нечто поистине смелое»:
«Я не только открыто заявляю, что побывал на ряде выставок в Русском доме, но и признаюсь, что там даже обедал – ел русские пельмени и всё такое.»
Будь воля «Зелёных», добавил он, он бы уже одной ногой стоял в тюремной камере. Но он с этим мирится. По его словам, само присутствие зрителей и их вопросы свидетельствуют о решительном неприятии этого прямого удара по важному связующему звену – не только между государствами, но и к людям в Германии, которые принадлежат к русскоязычной общине или чувствуют себя с ней связанными.
Жозефина Тирет, сопредседатель земельного отделения BSW Berlin, выросшая в восточной части города, вслед за Кингом представила гражданско-общественную работу партии. По образованию медсестра, в последние годы она возглавляла производственный совет – и теперь привносит в политику ясный, практический взгляд на вещи. С помощью недавно созданного форума «BSW Mir» [мир] берлинское отделение BSW намерено целенаправленно обращаться к разрозненной русскоязычной общине в столице и выстраивать политическое представительство снизу.
Тирет резко отклонила упрёк в том, что борьба за сохранение Дома культуры будто бы свидетельствует о некритичной позиции по отношению к российскому правительству:
«Бороться за сохранение культуры и за диалог здесь […] вовсе не означает одобрять политику российского правительства. Это разговор, требующий тонкого подхода который мы должны вести».
Чтобы противостоять растущему политическому давлению, BSW запустил петицию с целью обеспечить сохранение Русского дома в Берлине.
Кинг в разговоре с публикой провёл параллель с почти забытым эпизодом, связывающим прежнюю политику разрядки с нынешней блокирующей позицией: 60 лет назад, в апреле 1966 года, советские лётчики Борис Капустин и Юрий Янов пожертвовали своими жизнями, когда сознательно направили свой тяжело повреждённый военный самолёт во время военных учений над Берлином в озеро Штёссензее у Шпандау. Тем самым они предотвратили неконтролируемое падение над густонаселённым жилым районом и спасли жизни тысячам мирных жителей, отдав за это свои собственные. Они не стали катапультироваться, а отвели неисправный самолёт подальше от домов.
Тогдашний правящий бургомистр Западного Берлина Вилли Брандт (СПД) отреагировал на этот самоотверженный поступок уважительным и для эпохи Холодной войны примечательным сигналом разрядки в адрес Москвы. Он публично воздал должное подвигу пилотов, несмотря на свою одновременную критику военных манёвров вблизи города. Для BSW этот исторический эпизод стал одной из первых вех успешной деэскалации, которой в Русском доме посвящена отдельная экспозиция.
Кинг резко раскритиковал действия общественно-правовых телерадиокомпаний в нынешней политической ситуации: Хотя в историческом телеархиве RBB сохранились оригинальные кадры с обращением Вилли Брандта, куратору выставки в предоставлении этих материалов было отказано – сперва без каких-либо пояснений, а затем под надуманным предлогом, будто это запрещают санкции ЕС против компании-оператора Дома культуры. Даже сотрудничество с Федеральным и Земельным архивами было таким образом сорвано. BSW называет этот отказ позорным свидетельством того, что даже исторические мосты и документы, символизирующие разрядку, сегодня становятся жертвами политически мотивированных исключений.
Одновременно с этим советские воинские мемориалы в Берлине всё чаще оказываются под прицелом земельных властей. Кинг назвал «поистине абсурдным» замысел, который обсуждают СПД, «Зелёные» и часть Левых: снабдить эти памятники «идеологической аннотацией» путём их «новой интерпретации». Гражданам, по его словам, отказывают в способности самостоятельно судить. И выглядит это как типичный «зелёный» проект – снабжать исторические места «курируемыми» пояснительными указателями – ведь люди и в последние 80 лет посещали мемориалы без государственной инструкции и не понесли от этого душевного вреда.
За этим, по мнению BSW, скрывается новый исторический ревизионизм: когда исторические преступления (нацизма) и освобождение Берлина Красной армией без разбора смешивают с нынешней войной на Украине – это делается лишь для того, чтобы принизить значение благодарности к советским воинам. Кинг назвал этот механизм, который раньше был скорее характерен для правого фланга, а сегодня всё чаще звучит из уст левых и «Зелёных», новым, вызывающим тревогу явлением всеобъемлющего конструирования образа врага, против которого необходимо решительно защищаться.
Состоявшаяся затем дискуссия наглядно продемонстрировала, сколь глубоко тревога по поводу нынешней политической обстановки пронизывает берлинское гражданское общество. Многие выступавшие искали способы действенного противостояния. Так, участники призывали к решительным, заметным действиям, чтобы усилить общественное давление – этот призыв к сопротивлению вылился в объявление Кинга о совместном выходе к Русскому дому 4 сентября в 18 часов.
Особенно жаркой дискуссия стала при обсуждении исторического контекста. Один из присутствующих участников, который сам 15 лет жил и работал в России, высказался на этот счёт весьма определённо. Он призвал не ограничиваться одним лишь культурным обменом, а требовать ясной позиции по глобальным взаимосвязям и мировой политике:
Если уж говорить начистоту, то на кону стоит всё! […] Нужно также иметь возможность сказать – и здесь необходимо бороться против этой цензуры, это тоже задача политики, ведь запрещается говорить всё, отчасти даже под угрозой тюремного заключения, – что Россия находится там, чтобы прекратить войну.
Он призвал противостоять цензуре и найти в себе мужество открыто высказывать даже неудобные анализы причин возникновения конфликта. Его выступление нашло в зале отклик, отражающий стремление многих присутствующих к ясной и всесторонней позиции.
К этому добавились и другие яркие выступления из зала:
Одна давняя активистка и свидетельница многих исторических событий в проникновенном выступлении проследила развитие русофобии в Берлине и сетовала на то, как стремительно были сведены на нет все достигнутые тяжёлым трудом процессы взаимопонимания после 2022 года.
Одна из присутствующих, юристка и публицистка, акцентировала внимание на вопросах охраны памятников и международно-правовых гарантиях, которыми обеспечены советские воинские мемориалы. Она предостерегла от возможных коллизий с Договором об окончательном урегулировании в отношении Германии («Два плюс четыре») и сообщила, что к 1 сентября планирует подать петицию о посмертном присвоении Николаю Масалову звания почётного гражданина Берлина.
Другие выступления страстно призывали сохранить Русский дом как незаменимое место гражданского диалога и требовали поставить в центр внимания человеческие страдания в конфликте.
Один из зрителей задал критический вопрос: как BSW относится к AfD и не собирается ли партия пересмотреть «брандмауэр» — табу на сотрудничество с этой силой — учитывая отдельные программные совпадения по поводу Русского дома? Кинг дал нюансированный ответ:
BSW отвергает сам принцип "брандмауэра". Мы сотрудничаем по конкретным вопросам — от случая к случаю. Это моя политическая практика, и я могу это подтвердить на примере работы в парламенте: если по той или иной теме есть совпадение позиций, мы работаем вместе — именно по этому конкретному вопросу.
В то время как в защите Русского дома есть точечные совпадения, Кинг одновременно подчеркнул непреодолимые разногласия в других областях – например, когда AfD 8 мая, в «День освобождения», требует установить мемориал жертвам коммунизма, что он назвал «подлым».
Финальную точку мероприятия поставила сопредседатель BSW Тирет, проведя резкую параллель между текущей внешней и внутренней политикой. Кто говорит о провозглашённой федеральным правительством «осени реформ» и о серьёзных урезаниях пенсионных, налоговых и медицинских расходов, тот не имеет права рассматривать социальные вопросы в отрыве от всего остального:
«Мы не можем говорить о войне, не затрагивая войну социальную! Потому что они проходятся газонокосилкой, чтобы уничтожить всё то, за что большинство из нас десятилетиями выходило на улицы. Это уничтожение вкупе с оголтелой воинственностью — звенья одной цепи».
Наконец, одной из центральных забот мероприятия было также сохранение самого места проведения. В то время, когда критические голоса и альтернативные дискуссионные пространства всё больше оказываются под давлением, такие места, как берлинский «Sprechsaal», приобретают незаменимое значение. Зал, который поддерживается издательством «Hintergrund», финансируется полностью без государственных средств или институционального субсидирования и целиком полагается на волонтёрскую работу и финансовую солидарность своих посетителей. В период, когда общественные дискурсы сужаются, а спорные темы в медийном мейнстриме часто уже не находят места, такое свободное пространство для открытого обмена мнениями сохраняет решающую ценность.
Вечер, на котором на первый план была выдвинута воля к организованному гражданскому сопротивлению, завершился конкретными приглашениями к дальнейшим действиям: к ним относятся митинг 21 августа в 17 часов у Халлешес Тор (Мерингплац) под девизом, связывающим сокращение социальных расходов и милитаризацию, открытая встреча в Фолькспарк Фридрихсхайн, а также центральная протестная акция 4 сентября в 18 часов у Русского дома.
Автор — Эва Пели
Перевод с немецкого языка.
Видимо, в Германии все, действительно, не так просто на рынке труда, раз немецкие СМИ не проигнорировали наше деловое предложение к местным инженерам.
Можно сказать, выходим на международный уровень, парни.
И я повторю, что будем рады видеть профессионалов-инженеров хоть с Германии, хоть с Австралии. Приезжайте, Россия открыта для вас.
Государственная безопасность в СССР напоминала монументальный бетонный забор с пулеметными вышками и колючей проволокой под напряжением, в котором архитекторы почему-то забыли сделать калитку, но оставили дыру размером с товарный вагон.
Система работала с неотвратимостью асфальтоукладчика. Но, как и всякий асфальтоукладчик, она обладала колоссальной слепой зоной. И именно в эту слепую зону однажды угодил призывник Йохан — или, по-советски, Ваня Браун из алтайского села Тальменка.
Ваня происходил не из поволжских немцев, а из тех немцев, которых Советская Армия, по какой-то причине забрала с территории Померании, и время во время оное ласково репрессировала и раскидала по казахским степям да сибирским снегам. Семья была смешанная (отец из немцев, мать из раскулаченных русских) глубоко верующей, с крепким баптистско-староверским уклоном. Местные пресвитеры Ваню опекали, берегли и готовили к водному крещению.
Но Ваня был юношей читающим и дотошным. Открыв однажды Новый Завет, он ткнул пальцем в послание апостола Павла: «Один Господь, одна вера, одно крещение». После чего Ваня логично рассудил, что раз крещение должно приниматься единожды, а его в младенчестве уже тайно окунула в купель православная бабка-староверка, то перекрещиваться у баптистов — это нарушение апостольского устава и теологический брак. Баптисты схватились за головы, но Ваня был упрям, как тевтонский рыцарь. Он остался при своей странной, личной вере.
Государство же Ваню не любило авансом. В школе директор, человек с лицом передовицы газеты «Правда», устраивал ему показательную инквизицию. Он официально запретил ученикам разговаривать с Брауном. Учителям разрешалось общаться с ним только в рамках программы. Одноклассники шарахались от него по коридорам, передавая друг другу страшный шепот, что баптисты по ночам приносят в жертву невинных октябрят и пьют их кровь.
Ваня терпел. Он метался ночами на жесткой кровати и думал: как он будет присягать этой стране? Стране, которая стерла в лагерную пыль его деда. Стране, где его старшего товарища по вере забрили в стройбат, пытались там изнасиловать старослужащие, и парень чудом не повесился на собственном ремне. Стране, где другого его знакомого ломали через колено, заставляя вступать в комсомол.
У Вани были только две отдушины, где государство не могло достать его своими липкими щупальцами.
Первая — паяльник. Он ходил в кружок радиолюбителей (где плевать хотели на его баптизм), паял схемы с изяществом ювелира и брал призы на краевых конкурсах. Благодаря его талантам во всех окрестных домах единоверцев стояли модифицированные приемники, которые сквозь вой казенных глушилок кристально чисто ловили христианские передачи с далекого острова Сайпан в Тихом океане и мюнхенскую баптистскую волну «Licht im Osten».
Вторая отдушина — горы. Военрук, не смотря на Ванькин баптизм, с радостью принял его в секцию любителей горного туризма, Так, каждые каникулы, он постигал что на высоте, не было ни парторгов, ни бойкотов, ни комсомольских собраний. Ваня влюбился в суровый горный туризм с истинно немецкой методичностью. В группе себеподобных, с тяжеленным брезентовым «колобком» за спиной он топтал дикие тропы к подножию ледяной Белухи. Он неделями пропадал на маршрутах, форсировал перевалы и упрямо шагал по знаменитой старой Австрийской дороге, вырубленной в скалах еще пленными австрийцами в Первую мировую войну, спускаясь к прозрачным, обжигающим водам озера Маркаколь.
Государственная машина не обращала на эти походы никакого внимания — ну, ходит парень с ледорубом, и пусть ходит. Никто в военкомате тогда не догадывался, что мальчик с паяльником не просто дышит алтайским воздухом, а закладывает в мышечную память идеальный алгоритм выживания. И уж тем более никто не мог предположить, насколько буквально и пророчески сработает в его судьбе топоним «Австрийская дорога».
Старо-австрийская дорога. Рудный Алтай, ВКО.
И вот Ване исполняется восемнадцать. Приходит повестка.
Если посмотреть на внутреннюю логику советского отбора в армию в 1970–80-е годы, то Ваня Браун был ходячим идеологическим фугасом.
КГБ и военкоматы имели четкий негласный список тех, кому нельзя было доверять секреты. Ваня собирал бинго по всем пунктам: национальность (немцы-репатрианты — потенциальные перебежчики), родственники за границей, репрессированные предки. А главное — религия. Баптистов, адвентистов и активных верующих система боялась панически, понимая, что их лояльность принадлежит Богу, а не Политбюро.
Более того, система госбезопасности имела три категории призывников, от которых особисты шарахались, как черт от ладана. Первая — «слишком умные». Те, кто читал не по программе и имел склонность к рассуждениям. В армии нужны исполнители, а не философы. Вторая — идейно-религиозные. Они могли отказаться брать в руки автомат. Третья — внутренние диссиденты. Те, кто слушал западные голоса и имел зуб на власть.
По всем законам жанра, инструкциям и параграфам, призывника Брауна должны были отправить в самый глухой стройбат копать траншеи от забора и до заката, выдав вместо лопаты черенок, чтобы чего не вышло.
Но система дала сбой. Сбой поистине эпический.
Призывная машина переваривала по два миллиона человек в год. Анкеты читались по диагонали. И тут наложились два фактора. Во-первых, военком посмотрел характеристику из радиоклуба: «Победитель краевой олимпиады по радиотехнике, дисциплинирован». Во-вторых, флоту катастрофически не хватало людей с мозгами.
На подводных лодках техника усложнялась быстрее, чем учебные отряды успевали выпускать специалистов. И у командиров действовало свое, предельно циничное и прагматичное негласное правило. На глубине двести метров важна не графа «дядя в Гамбурге», а то, чтобы человек не сошел с ума, умел держать паяльник нужным концом и, главное, не пил спирт, предназначенный для протирки контактов. Немцы и баптисты не пили. Это было одним из аргументов.
Вообще, на советских подводных лодках рубка ЗАС (засекреченной аппаратуры связи) — это не просто помещение. Это бронированный сейф внутри стальной трубы. Обитателей этой рубки называли «засовцами» или шифровальщиками, и они составляли закрытую, почти жреческую корабельную касту. Про них на флоте говорили с уважительной опаской: «сидят в железном шкафу, знают больше всех, говорят меньше всех».
По всем незыблемым уставам нести службу там должны были исключительно люди с солидными погонами. Офицер-шифровальщик (он же начальник ЗАС), отвечающий за криптографические ключи, кодовые таблицы и уничтожение секретов при угрозе захвата. И мичман-техник — основной оператор, который принимает боевые радиограммы, расшифровывает их и готовит доклады. Матросам-срочникам там делать было категорически нечего, потому что именно через ЗАС на стратегических ракетоносцах проходят команды на применение оружия — те самые приказы об организации локального конца света.
Но в тот год советский военно-промышленный комплекс в очередной раз перевыполнил план и выкатил со стапелей сразу пяток новых стратегических подводных крейсеров (РПКСН). Железо-то Родина построила быстро, а вот обучить нужное количество узких специалистов-криптографов не успела. Возникла зияющая кадровая пробоина. Офицеров и мичманов для ЗАС катастрофически не хватало. Командирам дивизий пришлось затыкать эти бреши самыми смышлеными призывниками.
КГБ посмотрел на нехватку кадров, флот посмотрел на КГБ, бумажки в кабинетах перетасовались...
И Ваня Браун, немец, сын репрессированных, радиолюбитель, ловящий Сайпан, и человек, так и не решивший для себя проблему присяги, внезапно получил первую форму допуска.
Его засунули не просто на флот. Его распределили в эту самую святая святых. В рубку ЗАС. Мальчик, которого в школе бойкотировали за то, что он якобы пьет кровь октябрят, теперь сидел в наушниках на глубине триста метров, охраняя главные государственные тайны Советского Союза и паяя схемы криптографических машин. Система, боровшаяся с инакомыслием, сама из-за банального кадрового голода выдала ему ключи от империи.
В итоге Ванёк присягу в итоге принял после курса молодого бойца в славной в/ч 99066 пинской учебки. Рассудив по-христиански: кесарю кесарево, а провода нужно лудить качественно, иначе замкнет. . И служил он безупречно.
Эта комедия положений закончилась предсказуемой драмой в 1988 году.
Ваня благополучно демобилизовался. В воздухе уже пахло перестройкой, и семья Браунов получила долгожданное разрешение на выезд на историческую родину, в Германию. Родня упаковала чемоданы.
И тут государство вспомнило про Ваню. В ОВИРе ему ласково улыбнулись и сказали: — А вы, Иван Карлович, никуда не едете. У вас первая форма допуска. Вы секретный носитель. Засовцам выезд закрыт на пять лет. Семья пусть едет, а вы сидите дома, ждите, пока ваши шифры в памяти протухнут.
Семья уехала в Фатерлянд. Ваня остался в СССР, с тоской глядя на пустые полки тальменского продмага и понимая, что Неисторическая Родина, которая сначала его ненавидела, теперь полюбила его так сильно, что не хочет отпускать.
Но Родина забыла одну вещь. Она сама научила его действовать в безвыходных ситуациях.
Ваня не стал ждать пять лет. Он достал свой старый алтайский рюкзак, добыл у старого школьного военрука (который втайне уважал упрямого немца больше, чем весь райком комсомола) потертые топографические карты туристических маршрутов, купил билет на поезд и поехал в Закарпатье. Под покровом ночи, используя навыки скрытности, вбитые на флоте, и ту самую двужильную выносливость, выкованную на тропах к Белухе, шифровальщик АПЛ перешел советско-чехословацкую границу через глухие перевалы в Карпатских горах.
От советской границы до спасительной Австрии было больше пятисот километров. Пешком — недели три изматывающего марш-броска. Но в Словакии Ваня не пропал. Он шел по ночам, ориентируясь по звездам и внутреннему компасу, как когда-то в сибирской тайге. А днем ему везло: словаки — народ приветливый, а к советским официальным властям после шестьдесят восьмого года они относились с большим философским скепсисом. Поэтому сердобольные сельчане не задавали лишних вопросов молчаливому парню с военной выправкой. Они просто сажали его в прицепы своих тарахтящих тракторов, подвозили между деревнями и делились домашним сыром.
Так, на перекладных и пешком, он добрался до окраин Братиславы, где проходила граница с Австрией. Впереди была пограничная река Морава — холодная, быстрая и плотно патрулируемая пограничниками с собаками.
Ваня, человек, отслуживший на атомной подводной лодке и закаленный обжигающе-ледяной водой озера Маркаколь, реки не испугался. Он скинул одежду, замотал документы в полиэтилен, накрепко привязал этот бесценный сверток к голове и бесшумно вошел в воду. Он плыл в глухой темноте, перечеркивая мощным брассом свое прошлое, страхи перед всесильным КГБ, школьные бойкоты и первую форму допуска. Настоящая Австрийская дорога оказалась мокрой и ледяной.
Он вышел на австрийский берег продрогший до костей, голый, но абсолютно свободный. Через месяц Иван Браун уже обнимал свою семью в Германии.
А в это время на одной шестой части суши творился тихий, неназываемый вслух, но грандиозный штабной армагеддон. Когда в Большом доме на Лубянке осознали, что границу вплавь перешел не просто обиженный немец, а оператор ЗАС с первой формой допуска в голове, у адмиралов и генералов зашевелились волосы даже там, где они давно выпали.
По всем законам чекистской паранойи система решила, что Браун ушел продавать ключи от советского ядерного щита коварному ЦРУ. Флотских особистов лихорадило. В пожарном авральном порядке, сжигая тонны нервов и мегаватты матерных слов, командование экстренно меняло криптографические таблицы, частоты и шифры на стратегических ракетоносцах. Империя в ужасе ждала удара в спину от алтайского радиолюбителя.
А империя Ване была даром не нужна. Он не выдал на Западе ни одного секрета. Не пошел ни в разведку, ни в газеты. Потому что, как истинно верующий человек, он твердо знал две вещи: чужое продавать — грех, а государственные тайны — это кесарево. И всё кесарево Ваня брезгливо оставил на том берегу ледяной реки Моравы, вместе со своими мокрыми советскими кальсонами.
А финальная ирония этой истории, злая и прекрасная, как и вся наша история, случилась всего через несколько лет.
В 1991 году великая, нерушимая империя рухнула, как старый сарай. И уже в 1994-м, в родное алтайское село Тальменка тихо, по официальной визе, приехал респектабельный гражданин объединенной Германии герр Йохан Браун. Он приехал не как шпион и не как триумфатор. Он приехал просто вырвать сорняки и поправить покосившиеся кресты на могилках своих репрессированных дедов.
И знаете, что сделала всемогущая госбезопасность? Ровным счетом ничего. Новой, растерянной стране было глубоко плевать на бывшего секретного шифровальщика. Какие там коды подводного флота исчезнувшего государства, когда вокруг пилили на металлолом крейсера, а секретные физики мотались челноками в Турцию за дубленками? Местному отделению ФСБ до герра Брауна не было абсолютно никакого дела.
Система, которая выкручивала ему руки, ломала психику, заставляла вступать в комсомол и пыталась запереть в клетке секретности, испарилась, как утренний туман над Катунью.
А Ваня Браун — человек, который просто хотел жить по совести, — остался.
Воскресным утром 7 ноября 1982 года пассажирский Ан-24Б с бортовым номером СССР-47786 выполнял внутренний рейс по маршруту: Краснодар - Новороссийск - Одесса.
Тот самый борт. Автор: Анастасия Юшкевич. Источник: https://russianplanes.net/id169015
Экипаж состоял из пяти человек: командира воздушного судна, второго пилота, штурмана, бортинженера и стюардессы. После получасового полёта и посадки в Новороссийске была произведена дозаправка. Перед взлётом в самолёте находилось 43 пассажира, причём 36 из них были женщины. Большинство из них были супругами моряков, чьё судно стояло на разгрузке в Новороссийске. До Одессы самолёту предстояло преодолеть почти 600 километров.
В 10:40 Ан-24 оторвался от ВПП Новороссийска и лёг курсом на Одессу. Через полчаса из кабины пилотов вышел бортинженер для стандартного осмотра салона. Он не спеша двигался в хвостовую часть. Тут стоит отметить, что на то время каждому члену экипажа пассажирских самолётов выдавалось в полёт табельное оружие из-за участившихся случаев угона. Это был обычный пистолет Макарова, но его бортинженер оставил в кабине.
За идущим по салону бортинженером внимательно следили трое парней, которые сидели в пятом ряду. Как только он скрылся за занавеской служебного помещения в хвосте самолёта, они вскочили и бросились к двери в кабину...
Салон Ан-24
Это были 3 брата: Виталий, Борис Шмидты и Артур Шуллер (тоже их брат, но двоюродный) которым было 27, 20 и 23 года соответственно. Самый старший работал электриком, а остальные шофёрами в городе Абинске Краснодарского края. Все они являлись этническими немцами и с 1978 по 1982 год подавали официальные заявления в отдел виз и регистрации (ОВИР), чтобы легально эмигрировать в ФРГ. Но каждый раз получали отказ на выезд из СССР без объяснения причины. После крайнего отказа они решили обратиться в центральный отдел ОВИР Краснодара, где получили следующий ответ от начальника: «Вы никогда отсюда не уедете. Работайте и оправдайте наше доверие». После этого они начали готовиться к угону самолёта в Турцию, для чего неоднократно летали рейсами «Аэрофлота» вдоль побережья Чёрного моря.
Как только стюардесса увидела, что три пассажира пытаются проникнуть в кабину, она громко закричала: «Туда нельзя!!!». На шум тут же поспешил бортинженер. Увидев подходящего сзади члена экипажа, самый старший из братьев кинулся на него с ножом. Возле центрального прохода в кресле сидел 59-летний судомеханик Иван Дмитриевич Средний, который попытался заблокировать удар ножом своей правой рукой. Поскольку пассажир был пристёгнут, полностью остановить удар не удалось: лезвие прошло по руке, поранив её. Но благодаря этому, нож попал не в сердце бортинженеру, а в лёгкое.
Раненый бортинженер схватил нападавшего и между ними завязалась потасовка. И тут Виталий Шмидт скомандовал своему младшему брату: «Боря, стреляй!». Борис Шмидт достал мелкокалиберный пугач, выстрелил в область лица бортинженера и они вместе с угонщиком упали на пассажиров. Несмотря на одно огнестрельное ранение и десять ножевых, бортинженер сумел вырваться и побежал в туалет. По дороге он получил ещё три удара ножом в спину, но всё-таки сумел запереться в уборной, где через минуту потерял сознание от потери крови.
Поняв, что бортинженера уже не достать, угонщики схватили стюардессу и потащили её к кабине, чтобы она открыла им дверь. Через несколько минут безуспешных попыток проникнуть к пилотам, они связались с командиром по переговорному устройству и приказали лететь в Турцию. В противном случае угонщики пригрозили взорвать воздушное судно. В руках у них был чёрный пакет с чем-то тяжёлым внутри. Впоследствии выяснится, что там был обычный радиоприёмник.
Кабина Ан-24
КВС передал информацию о ситуации на борту наземным службам и там стали думать как поступить дальше. Сперва было предложено лететь в Крым, но угонщики быстро поняли, что самолёт летит не туда, так как они ранее не раз летали этим маршрутом и научились ориентироваться по солнцу. Вдобавок у них были ручные компасы. Угрожая взрывом, они вынудили экипаж развернуть самолёт на юг прямо к побережью Турции. Командир принял решение занять высоту 900 метров, чтобы при взрыве быть ближе к поверхности.
В это время для перехвата пассажирского Ан-24Б было поднято звено МиГ-25. Но из-за неверного эшелонирования (им был дан приказ осуществлять поиск цели на 9000 метрах) они смогли идентифицировать только летевший в сторону Одессы Ту-134. По неподтверждённым данным все дивизионы ПВО Крыма в тот день получили команду сбить советский Ан-24, но он так и не был выполнен. После того как высшее руководство СССР узнало, что самолёт хотят угнать не шпионы и террористы, а обычные советские граждане, Л.И. Брежнев приказал не трогать борт.
МиГ-25
Около 17:00 самолёт приземлился на американской военной базе близ города Синоп в Турции, всего лишь с 300 литрами керосина. Самого младшего брата, Бориса, угонщики отправили на “экскурсию” в город с прибывшими военными, дабы он убедился, что это действительно Турция. А раненых бортинженера и пассажира отдали в руки медиков.
Вечером 8-го ноября, при содействии советских представителей, всех, включая и раненых, тем же самолётом под управлением того же экипажа отправили в Одессу. Естественно кроме троих перебежчиков.
В том же месяце весь экипаж был подвергнут очень жёсткой критике за тот факт, что повиновались угонщикам и испортили «важные политические мероприятия» по случаю 65-й годовщины Октября. Бортинженеру в вину ставили то, что он вышел в салон без пистолета, а затем не смог справиться с двумя вооружёнными преступниками. Стюардессу обвинили в том, что по связи она крикнула командиру про угонщиков, не назвав при этом их число, а также не стала оказывать сопротивления и не уточняла, что на самом деле был за предмет в пакете, который угонщики выдавали за бомбу. По итогу «разборов полётов» весь экипаж получил выговоры с лишением премии. Но позже командир Краснодарского объединённого авиаотряда выплатил экипажу отнятые премии.
Турецкий суд осудил угонщиков летом 1983 года. Все три брата получили по 9 лет лишения свободы за несанкционированное проникновение в страну. А вот за угон воздушного судна никакие обвинения им не предъявлялись! Уже в ноябре 1985 года все трое получили западногерманское гражданство, а в апреле 1986 года были досрочно освобождены. Они сразу перебрались в ФРГ и поселились в городе рядом со Штутгартом.
Борт СССР-47786 летал в авиакомпании «Полярные авиалинии», пока 29 октября 2004 года не был списан «по износу».
Расследования авиакатастроф в Телеграм:
