Если бы вы попали на плавбазу, то спустившись в машинное отделение, вообще не поняли где находится этот самый механизм кипячения, потому что котельный агрегат занимает несколько этажей. Так бы и ходили прямо по нему или рядом, и не нашли бы его, так как большое видно только на расстоянии. На плавбазе таких котлов было несколько, а про главный двигатель с ходом поршня 2,7 метра – отдельный разговор: одна только турбина, нагнетающая воздух, размером с небольшой автомобиль, а таких турбин на дизеле-монстре было две.

Так вот, котёл, над которым я тяжело дышал горячим воздухом и обливался потом, откручивая гайку, по сравнению с плавбазовским, действительно, смотрелся, как обычный чайник. По разветвляющимся и меняющим диаметр трубам, через большие и маленькие клапана пар расходился по назначению в рыбный цех, находящийся за переборками уровнем выше и в другие требующие тепловой обработки места.

«Расцвет» — так назывался траулер на котором мы вышли в рейс за креветкой. Высшая степень развития чего-нибудь — таким был смысл названия этого железного корыта, напичканного новейшими системами автоматики семидесятых годов на судоверфи Германии. Спецы, которые его строили, установили кучу шкафов с «микросхемами» в центральном посту управления (ЦПУ), размерами двенадцать метров поперёк и семь вдоль судна. Старенький электрик сходил с ума, снимая с антресолей большие чемоданы с запасными электронными платами, напоминающими прозрачный пластиковый букварь начинающего радиолюбителя. Молча глядя внутрь чемодана на ряды вертикально вставленных в деревянные направляющие диодно-триодных схем, он нервно поправлял указательным пальцем очки на своём рябом, веснушчатом, небритом худощавом лице, увенчанном остатками рыже-белой шевелюры, свисающей на уши. Потом, наугад, вытаскивал одну из плат и устанавливал на место перегоревшей в длинном ряду одинаковых металлических шкафов. «Попробуем, может пойдёт»,— с безнадёгой в голосе произносил он и включал рубильник. И так несколько часов, пока не находил нужную плату, роясь в дюжине чемоданов электрозапчастей.

Рейс будет сложным – это стало понятно в первый же день, как только я попал на палубу. Все бегали и суетились: старший механик с перепачканной машинным маслом лысиной руководил выгрузкой через технический люк, при помощи лебёдок, блока цилиндров, одного из двух главных двигателей. Глядя на нового Четвёртого механика, он спокойно сообщил мне:

- Дизель порвало на куски, хорошо, что у нас два главных двигателя, целый месяц до конца рейса на втором работали.

- Обычное дело, - подумал я, - Дизеля разлетаются.

- Вон, видишь?, — добавил «Дед» (так стармеха зовут на судне), тыча пальцем в искорёженную кучу железа, - Как думаешь, что это? Ну, варианты есть?.. Ладно, не гадай — это шатун на коленвал намотало! — деловито сообщил он и нервно засмеялся.

Я представил чудовищную силу и невероятную нагрузку, которую испытал этот механизм, и как все эти крутящие моменты и кориолисовы ускорения, приложив совместные усилия, рвут, гнут, корёжат и заставляют взрываться изнутри двигатель внутреннего сгорания, вращающий через огромный редуктор судовой валопровод и винт. А в это время второй, подсоединённый к редуктору двигатель начинает натужно гудеть и пыхтеть, перехватывая всю нагрузку на себя.

Я не знал почему этот неказистый, полненький, с круглым личиком человек смеялся. Возможно, потому что все они остались живы.

Уже выйдя в море, механики переименовали судно, и между собой называли его - «Месть за Сталинград», говоря, что немцы специально продали пароход в СССР, чтобы оно всех утопил. Но в душе каждый из нас понимал - тут не до смеха. И никто не мог дать гарантию, что очередная поломка не станет трагедией для кого-то одного или целого экипажа.

Гайка, она так и не поддавалась, солярные примочки тоже не помогали. Эх, сейчас бы зубило, да молотком разрубить её пополам, дык, не подлезть и не ударить.

Вымотавшись, я бросил на паёлы ключи и прислонился затёкшей спиной к теплым трубам, проходившим вдоль борта. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я попытался представить где нахожусь, с точки зрения стороннего наблюдателя. Вот ржавая гайка, вот мои сбитые руки, подо мной котёл, вокруг машинное отделение, расположенное в центре траулера ниже ватерлинии. Вот наш пароход, с кружащими над ним чайками, а за бортом Охотское море, где мы, не поднимая головы в огромное небо, черпаем гигантской авоськой дары глубин. За горизонтом в двух неделях пути - Камчатка, за ней Курилы, дальше Япония, потом океан и Австралия. А с орбиты международной станции видна наша Земля в бескрайнем космосе, а там…кто там?

- Саня, что ты тут делаешь, что ты тут делаешь!? Зачем всё это!? — кричал я во весь голос, сидя под тусклым жёлтым светом электрической переноски, защищенной металлической решеткой, что бы лампочка не разбилась при качке.

Я кричал, не потому, что не мог открутить ржавую гайку, не потому, что увижу берег только через 4 или 5 месяцев, не потому, что боялся трудностей или переживал, что уйду вместе со старым корытом на несколько километров вглубь морей… Нет. Это был крик о бессмысленности всего, что окружало меня в этой системе вещей, о бесполезности потраченного времени и сил, о вычеркнутых годах, подорванном здоровье, о том, что вся эта жизнь похожа на кусок металла, который пожирает ржавчина, о том, что мы – прах, а вселенная – вечна. Ради чего мы живём?

Увы, все эти вопли не были слышны другим членам экипажа. Их поглотил шум насосов, сепараторов и грохот оставшегося в живых, одиноко скучающего по напарнику, железного движка с истеричным визгом его измотанной турбины.