Лига историков

В онлайн-кинотеатре PREMIER вышел художественный фильм «Ангелы Ладоги», который рассказывает о подвиге спортсменов-буеристов во время блокады Ленинграда. Картина основана на реальных событиях и рассказывает о том, как группа мастеров парусного спорта помогает эвакуировать детей из-под обстрела врага. Любое художественное произведение, даже основанное на реальных фактах, привносит долю артистизма и драматизма. В этом материале мы расскажем о том, что происходило во время блокады Ленинграда, и как спортсмены-буеристы помогали в обороне города.

Буер – это платформа или кабина, которая устанавливается на коньки или колёса и передвигается по льду или суше с ровным рельефом при помощи парусов. Буеры не были в СССР какой-то экзотической новинкой – их строили ещё при Петре I для зимней езды по льду. К концу 30-х годов прошлого века в Ленинграде сложилась самобытная школа буеристов, которая выпустила целую плеяду мастеров парусного спорта. Впервые СССР применил умения буеристов еще в Финскую войну. Во время конфликта был сформирован первый буерный разведывательный отряд при штабе Балтийского флота. Задачей отряда был контроль замёрзшего залива, и он блестяще с ней справился и показал высочайшую эффективность. Это была отличная боевая единица для разведывательной и диверсионной деятельности. Малозаметные небольшие буеры легко сливались со снегом и льдом, а движение за счет парусов позволяло им быть бесшумными.

Опыт не был забыт в Великую Отечественную войну, и уже в первые дни в Ленинграде очень быстро были созданы отряды буеристов. В начале зимы 1941 года сухопутное сообщение было перерезано фашистскими захватчиками, и в это время было сформировано два отряда по 100 человек. В каждом отряде было от 16 до 19 буеров. В составе экипажа буера были рулевой-яхтсмен, до десяти автоматчиков и пулеметный расчет. Грузоподъемность буера позволяла брать на борт небольшую тактическую группу, и это был эффективный и быстрый способ по перебрасыванию бойцов в необходимые точки.

Хорошо известны три большие операции буерного отряда во время блокады Ленинграда:

Разминирование морского канала Ленинград-Кронштадт

Морская трасса Ленинград-Кронштадт была стратегически важным объектом, и поэтому немецкие лыжные отряды незамедлительно принялись минировать морской путь. Советское командование знало о диверсии противника, однако сделало вид, что никак не отреагировало на действия немцев. Таким образом, противнику позволили заминировать канал и усыпили его бдительность. После ухода отрядов фашистов на разминирование была выслана группа буеров с глубинными бомбами малой мощности. Оставшиеся после минирования отверстия во льду не успели достаточно затянуться, поэтому обнаружить их было легко. Сапер бросал заряд, и буер уходил на максимальной скорости. Манёвренность и бесшумность буеров позволила незаметно для врага обезвредить почти все бомбы. Позднее упущенные бомбы сдетонировали, однако но ни одно судно не затонуло.

Навигация и эвакуация на «Дороге жизни»

Единственная военно-транспортная магистраль, связывавшая блокадный Ленинград с остальной страной, «Дорога жизни», спасла миллионы жизней ленинградцев. Её важность переоценить невозможно. Трасса проходила всего в 16 км от линии фронта и постоянно простреливалась артиллерией и авиацией. В места попадания снарядов постоянно проваливались грузовики и сани, что значительно замедляло и осложняло снабжение города и эвакуацию жителей. Остановка же колонны чаще всего приводила к трагедии – она попадала под обстрел вражеской авиации.

Решением стало формирование специального буерного отряда из 75 моряков-спортсменов на 19 буерах под руководством лейтенанта Сметанина. Первой задачей стала быстрая навигация: отряд двигался впереди колонны и размечал безопасный путь флажками и ацетиленовыми фонарями, которых почти не видно с воздуха. На буерах также перебрасывались регулировщики, работавшие на удаленных участках трассы.

Буерный отряд также вывозил из блокадного Ленинграда истощённых женщин и детей. Как ни удивительно, но при полной уязвимости, без брони и оружия, ни один буер не был потоплен и подбит – высокая скорость, манёвренность и малые размеры не позволили вражеской авиации вести хоть какой-то прицельный огонь. Буера смогли эвакуировать немалое количество ленинградцев, при этом отряд обошёлся без потерь.

Доставка топлива на мыс Осиновец

Ещё один примечательный эпизод произошел, когда буеристы выручили транспортников с базы на мысе Осиновец на берегу Ладожского озера. На базе кончилось горючее, а сами люди оказались отрезаны от своих. Два десятка буеров доставили с Крестовского острова на Финляндский вокзал, откуда их перевезли на Ладогу. По прибытии, каждый буер взял на борт три бочки горючего и трёх матросов. Таким способом маневренные и быстрые буера доставили в Осиновец более двадцати тонн горючего.

Хронометраж фильма «Ангелы Ладоги» не позволил вместить все подвиги и достижения буерного отряда. Тем не менее, картина стала первой, кто вспомнил и обратил внимание на эту страницу истории Великой Отечественной войны.

Многие также могут привести охотничий культ определённого зверя, но это тоже пока не зоолатрия. Вы должны понимать, что чтобы древние люди не были настолько развитыми, чтобы понимать значения слова «Бог», что животное является земным воплощением «Бога». Что требуется понимание его биологии и поведения, чтобы жрецы могли придумывать разные обряды и ритуалы, а так понимание строительства храмов, где будут держать священного бога. Для первобытного человека огромное животное вызывало только страх и ужас, ведь обладая огромными размерами, а также клыками и ядом, он мог легко убить человека. В рамках же зоолатрии, люди могут испытывать страх перед животным, если это бык, крокодил или ядовитая змея. Но это не первобытный страх, а страх уважения перед «Богом» - «Мы тебя боимся, но одновременно мы тебя уважаем, поэтому мы будет тебе поклоняться, как Богу». На этом этапе можно упомянуть зарождение Анимизма, когда наши предки поняли, чем отличается живое тело от мёртвого: «Почему наш дедушка не дышит? Скорее всего какой-то дух (тепло тела) покинуло тело». Со временем они начали наделять всё, что их окружает духами (камень, дерево, река и даже животное). Отсюдова пошла и вера в то, что в животных являются сосудами для душ умерших (как крокодилы в Африке или белые слоны в Таиланде). После появился Фетишизм, где люди стали наделять предметы магией. К примеру, человек нашёл странный камень на берегу реки. В тот же день он подстрелил оленя. Человек подумал, что странный камень якобы притянул удачу и поэтому он смог убить оленя. По той же самой логике работают японские фигурки Манэки-Нэко и белые фигурки слонов, с поднятым вверх хоботом.

Приблизительно 12.000 - 10.000 лет назад, ближе к Неолитической революции (когда люди совершили первую миграцию на другие континенты, начали строить небольшие поселения, выращивать дикие растения и одомашнивать перых животных), возник острый вопрос о том, как одному племени не путаться с другими племенами. На помощь им пришёл тотемизм, который дал им что-то вроде гербов или символов, чтобы отличить одно племя от другого. Такими символами выступили животные. Одно племя теперь считает своим прародителем слона, а другое племя - крокодила. Но племена не просто выбирают животное (как предка прародителя), а берут у него качества, которые наделяют всё племя (например, быстрое плавание крокодила или мудрость и сила слона).

Зоолатрия впервые отделилась от тотемизма в Океании, когда народы Океании перестали бояться акул, став считать их богами. Психологический разлом мог произойти тогда, когда рыбак, попавший в шторм, не мог вернутся домой. Увидев проплывающую мимо акула, рыбак решил, что она его ведёт. И тут произошло совпадение, в котором он смог вернутся домой. С точки зрения реальности - это было совпадение, но народы Океании увидели в этом божественную сущность акулы, став считать её не просто опасной рыбой, а Богом. И вот здесь и начинается процесс, в котором люди просто считали их защитниками рифов и рыбаков (помогающие вернутся домой), через факт того, что в акуле живёт душа умершего члена семьи или вождя и заканчивая акульими богами (как например Дакувака на Фиджи) и ритуалами призывания акул жрецами на Соломоновых островах.

И вот тут мы подходим к ответу на вопрос. Как первобытная религия, которая по сравнению с другими религиями, повлияла на создание первых государств? Для ответа на вопрос, я возьму Древний Египет. Как объединить весь Египет, в котором враждующие номы постоянно враждуют и поклоняются своим местным богам: Ибис - Тот, Кошка - Бастет, Крокодил - Себек и т.д.? Создать при помощи жрецов пантеон богов, в котором фараон будет выступать либо сыном, либо посредником между нашим миром и миром богов. Номы могут продолжать поклоняться своим местным богам, но их местные боги подчиняются главным богам, а фараон может говорить с ними». По той же самой схеме связан момент с налогами. Как заставить обычных людей платить налог, но так, чтобы они не бунтовали? Превратить это в особый ритуал, в котором человек будет приносить налог священному быку Апису, контролирующий баланс Вселенной. По такой же логике были построены города-государства Шумеров (с помощью Быка) и Мезоамериканские Майя и Ацтеки (с помощью Пернатого змея (Кетцалькоатля) и Ягуара).

Может статья вышла однотонной, либо длинной, а для кого-то короткой. Тут пока нету картинок, так как это моя первая и пробная статья. Я долго думал над тем, написать статью или нет, но в и тег решился. Многие современные учёные почему-то не изучают этот момент или изучают что угодно, кроме этого. Я, возможно первый, хотя я могу ошибаться, кто решил поднять этот вопрос.

Если вдруг статья кому-то понравится или она наберёт кучу лайков, то я напишу ещё несколько статей, так как то что я рассказал, это верхушка айсберга. В следующий раз я напишу, почему эта религия не вымерла, несмотря на запреты мировых религий. Классификацию священных животных с яркими примерами. А также как зоолатрия проявляется в наше время (на Востоке и на Западе).

(Прошу прощения если кого-то обидел или нарушил какое-то правило. Я тут первый раз, так что прошу не сильно меня критикуйте).

Экономический нокаут: «Математика выживания»

Когда мы говорим о танках Третьего рейха, воображение услужливо рисует грозный силуэт «Тигра». Это был триумф немецкой инженерной мысли: толстенная броня, оптика Цейсса и смертоносное 88-миллиметровое орудие. Но у этого технического шедевра был один критический изъян. Он был слишком сложным и запредельно дорогим. В условиях тотальной войны, когда конвейеры советских и американских заводов штамповали Т-34 и «Шерманы» десятками тысяч, ставка Германии на штучное «чудо-оружие» оказалась стратегической ошибкой. И лучше всего это доказывает простая математика.

Давайте заглянем в бухгалтерские книги министерства вооружений Альберта Шпеера. На производство одного-единственного «Тигра» уходило около 300 000 человеко-часов. Это колоссальная цифра. Для сравнения: создание штурмового орудия StuG III требовало всего 80 000 человеко-часов. То есть, пока немецкие рабочие дотошно собирали один тяжелый танк, соседний завод мог выпустить почти четыре самоходки!

То же самое касалось и финансовой стороны. Один «Тигр» обходился немецкой казне примерно в 250–300 тысяч рейхсмарок без учета стоимости радиостанции и вооружения. Ценник StuG III составлял всего 82 тысячи марок. Он стоил в три с лишним раза дешевле!

Но еще важнее денег были дефицитные ресурсы. Для выплавки брони «Тигра» требовались огромные объемы легированной стали с добавлением никеля, хрома и марганца. К 1943 году Третий рейх начал испытывать острую нехватку этих металлов. «Тигр» буквально пожирал ресурсы, которые были необходимы всей оборонной промышленности. StuG III, построенный на базе старого доброго и куда более простого танка Panzer III, экономил тонны ценного сырья.

В итоге за всю войну Германия смогла произвести всего около 1350 «Тигров I» и менее пятисот «Королевских тигров». В масштабах многотысячного Восточного фронта это была капля в море. В это же время промышленность выдала более 10 500 единиц StuG III и еще более тысячи StuG IV.

Один «Тигр» действительно мог выиграть локальную дуэль на дистанции в два километра. Но он не мог разорваться. Пока один тяжелый танк оборонял узкий перекресток дорог, четыре «Штугов» удерживали целый сектор фронта, прикрывая пехоту от фланговых прорывов. В войне на истощение прагматичная математика производства наносила немецким супертанкам сокрушительный удар еще до того, как они покидали ворота заводов.

Статистика побед: «Тихий киллер» пехотных дивизий

Сухие отчеты вермахта скрывают факт, который до сих пор повергает в шок многих любителей военной истории. К 1944 году именно подразделения штурмовых орудий записали на свой счет наибольшее количество уничтоженной советской бронетехники — по разным оценкам, от 20 до 30 тысяч машин. «Тигры» и «Пантеры» со своей медийной славой остались далеко позади. И секрет такой феноменальной эффективности крылся не в мифическом превосходстве, а в организационной структуре.

«Тигры» были штучным товаром, поэтому их сводили в отдельные тяжелые танковые батальоны — так называемые s.Pz.Abt. Они подчинялись напрямую Главному командованию. На практике это означало, что «Тигры» были пожарной командой. Их постоянно возили на поездах с одного критического участка фронта на другой. Пока эшелон с тяжелыми танками маневрировал по разрушенным путям, фронт успевал рухнуть на десятки километров.

Чтобы понять, насколько парадоксальна судьба этой машины, нужно вернуться к истокам её создания. Изначально StuG III вообще не задумывался как истребитель танков. В середине тридцатых годов знаменитый немецкий стратег Эрих фон Манштейн предложил концепцию «штурмовой артиллерии» для поддержки пехоты. Машина должна была идти в одних порядках с солдатами и подавлять пулеметные гнезда и дзоты противника. Именно поэтому первые модификации «Штугов» оснащались короткоствольным орудием с низкой начальной скоростью снаряда — в войсках его ласково называли «окурком». Это была чистая самоходная гаубица.

Но лето сорок первого года перевернуло всё. Столкнувшись на Восточном фронте с советскими Т-34 и тяжелыми КВ-1, немецкая армия испытала настоящий шок: стандартные колотушки Pak 36 их не пробивали, а полноценных тяжелых танков у Рейха еще не было. Вот тогда-то немцы и осознали скрытый потенциал StuG III. Благодаря отсутствию громоздкой башни, на низкое и устойчивое шасси удалось без проблем установить мощное длинноствольное 75-миллиметровое орудие. Самоходка поддержки пехоты в один миг превратилась в грозного охотника за бронетехникой.

При этом создателям машины приходилось буквально пробиваться сквозь стену непонимания в Берлине. Адольф Гитлер, одержимый гигантоманией, требовал бросать все ресурсы на разработку огромных «Тигров» и «Пантер». Производство «Штугов» пытались сократить или перепрофилировать, и конструкторам вместе с прагматичными офицерами вермахта приходилось идти на разного рода ухищрения, чтобы доказать фюреру: фронту нужно простое и массовое оружие, а не дорогие выставочные образцы. Время показало, что фронтовой прагматизм оказался куда дальновиднее фантазий диктатора.

Дивизионы штурмовых орудий изначально создавались как средство поддержки пехоты и придавались обычным пехотным дивизиям. Они не ждали приказов из Берлина — они были на передовой всегда и везде. Советский или союзный танкист мог за всю войну так ни разу и не встретить «Тигр», но вот StuG гарантированно ждал его в обороне каждого безымянного села.

Немецкая пехота буквально боготворила эти машины. Безбашенная самоходка шла в одном строю с солдатами, расчищая путь фугасами, а в случае контратаки противника превращалась в мобильный противотанковый заслон. Пока «Тигры» ковали громкие победы для нацистской пропаганды, StuG ежедневно выполнял самую грязную, кровавую и незаметную работу войны. Именно эта вездесущность и сделала скромное штурмовое орудие главным и самым массовым киллером советских танков.

Логистический кошмар против простоты

Даже если немецким заводам удавалось собрать тяжелый танк, его доставка на передовую превращалась в сложнейшую войсковую операцию. Вес «Тигра» подбирался к 57 тоннам. Из-за этого он банально не пролезал по габаритам железных дорог. Чтобы просто погрузить танк на стандартную платформу, экипажу приходилось устраивать настоящий цирк: снимать боевые широкие гусеницы, демонтировать внешний ряд катков знаменитой шахматной подвески, надевать узкие «транспортные» гусеницы, а после разгрузки на фронте повторять всё в обратном порядке. StuG III, весивший комфортные 24 тонны, съезжал с поезда и сразу шел в бой без лишней головной боли.

На самой передовой проблемы «Тигра» только множились. Его легендарная шахматная подвеска Книпкампа обеспечивала плавный ход, но на Восточном фронте стала проклятием. Осенью между катками забивалась советская грязь, которая ночью замерзала, намертво блокируя гусеницы. Утром такой танк превращался в недвижимую мишень, пока экипаж отогревал ходовую часть паяльными лампами. StuG III был построен на базе проверенного временем танка Panzer III. Его традиционная подвеска была надежной, простой в ремонте и не боялась ни капризов погоды, ни густой грязи.

Разница в философии этих машин становилась очевидной, стоило только заглянуть внутрь боевого отделения. В огромном «Тигре» экипаж состоял из пяти человек. Там было относительно просторно, у каждого было свое четко определенное место, а командир обладал великолепным обзором из своей башенки. Но эта напускная комфортность оборачивалась сущим адом, как только дело доходило до банального технического обслуживания. Внутренний ряд катков шахматной подвески «Тигра» изнашивался быстрее всего. Чтобы заменить всего один такой поврежденный каток, экипажу приходилось вручную демонтировать до десятка внешних! На пронизывающем зимнем ветру или под проливным осенним дождем эта процедура превращалась в многочасовую каторгу, выматывавшую солдат до полусмерти.

Внутри StuG III условия были куда более спартанскими. Экипаж сократили до четырех человек, изъяв радиста (его функции взял на себя командир). Внутри тесной рубки было не повернуться — заряжающий и наводчик фактически сидели на головах друг у друга, а громоздкая казенная часть 75-миллиметрового орудия занимала почти всё свободное пространство. Обитаемость машины была ужасной, а пороховые газы при интенсивной стрельбе быстро превращали рубку в газовую камеру. Однако немецкие солдаты прощали «Штугу» эту тесноту за его феноменальную ремонтопригодность. Доступ к двигателю и трансмиссии был максимально упрощен. То, на что у экипажа «Тигра» уходили сутки тяжелого физического труда с привлечением специальных кранов, танкисты на «Штуге» ремонтировали за пару часов с помощью лома, кувалды и крепкого слова.

Наконец, логистику добивал топливный вопрос. По бездорожью Восточного фронта прожорливый двигатель «Тигра» расходовал до 500 литров дефицитного бензина на 100 километров пути, а у Королевского тигра еще в 2 раза больше. В условиях, когда тыловые эшелоны Третьего рейха постоянно громили партизаны и штурмовики Ил-2, снабжать такие машины горючим было непозволительной роскошью. Огромное количество «Тигров» было брошено или взорвано собственными экипажами просто потому, что у них закончилось топливо. StuG III тратил в 2 раза меньше горючего, обладал огромным запасом хода и оперативно появлялся там, где «Тигры» давно стояли с пустыми баками.

Тактическая «невидимость» и философия засады

Если поставить «Тигр» и StuG III рядом, разница в их тактическом назначении становится очевидной без лишних слов. «Тигр» — это огромная стальная коробка высотой ровно три метра. На равнинах Курской дуги или в полях Украины этот колосс был виден за километры. Он притягивал к себе огонь всей советской артиллерии в радиусе видимости. Спрятать такую махину на передовой было практически невозможно.

StuG III за счет отсутствия вращающейся башни имел высоту всего два метра и шестнадцать сантиметров. По сути, самоходка была ниже человеческого роста, если стоять на её крыше. Этот приземистый, хищный силуэт позволял машине буквально растворяться в складках местности. StuG идеально маскировался в мелком кустарнике, за копнами сена, в высокой траве или среди руин городских кварталов. Советские танкисты часто вспоминали, что обнаружить окопавшийся StuG на дистанции свыше пятисот метров было физически невозможно — ровно до тех пор, пока самоходка не открывала огонь. Но к этому моменту головной танк наступающей колонны, как правило, уже пылал.

Отсутствие башни часто называют главным минусом самоходок, ведь для наведения орудия нужно поворачивать всю машину. Но в реалиях второй половины войны, когда Германия вела тяжелые оборонительные бои, этот недостаток превратился в преимущество. Немецким экипажам штурмовых орудий категорически запрещалось ввязываться в ближний маневренный бой. Их стихией была тактика засад. Они использовали длинноствольное 75-миллиметровое орудие StuK 40, баллистика которого позволяла уверенно шить броню тридцатьчетверок и «Шерманов» с безопасного расстояния. Пока «Тигр» шел напролом, полагаясь на толщину своей брони, StuG действовал как хладнокровный снайпер — скрытно, расчетливо и наверняка.

Конечно, отсутствие вращающейся башни накладывало жесткие ограничения на тактику применения. Если советский танк умудрялся зайти «Штугу» во фланг или тыл, самоходка становилась практически беззащитной. Наведение по горизонту силами одного лишь орудийного станка составляло считанные градусы. Чтобы навести пушку на цель, механику-водителю приходилось разворачивать всю гусеничную машину. Но немцы довели это взаимодействие до автоматизма. База танка Panzer III, на которой строился StuG, была короткой и маневренной. Опытный механик-водитель мог крутить самоходку на месте буквально на одном пятачке, мгновенно подставляя под удар противника толстый лобовой бронелист.

Еще одной яркой деталью, ставшей визитной карточкой StuG III во второй половине войны, стали так называемые «Шюрцен» (Schürzen) — навесные бортовые экраны. Их стали ставить во время тяжелых городских боёв и засад в лесистой местности, где самоходки становились уязвимы для советских пехотинцев, вооруженных противотанковыми ружьями ПТРД и ПТРС, а позже — и кумулятивными гранатами. Эти тонкие стальные листы, развешанные по бокам машины, выглядели неказисто и часто гнулись от ударов о бревна и стены домов. Однако они выполняли важнейшую функцию: пуля противотанкового ружья или кумулятивная струя разрушались при контакте с экраном, теряя пробивную силу еще до того, как достигали основной брони. Это простое и дешевое решение спасло тысячи жизней немецких самоходчиков, в то время как громоздкие «Тигры» оставались со своими массивными и беззащитными бортами, уповая лишь на то, что противник не сможет подобраться к ним вплотную.

Финал: главный урок тотальной войны

В истории Второй мировой войны «Тигр» навсегда остался символом сокрушительной, но слепой мощи. Это была великолепная инженерная машина для локальных побед и парадов немецкой пропаганды. Однако тотальная война — это не рыцарский турнир и не дуэль один на один. Это прежде всего битва экономик, логистических систем и производственных мощностей. И в этой невидимой обывателю битве грозный «Тигр» проиграл скромному штурмовому орудию в чистую.

StuG III наглядно доказал, что эффективность оружия измеряется не толщиной брони и не калибром пушки в вакууме. Она измеряется доступностью этого оружия на передовой здесь и сейчас. Пока единичные «Тигры» простаивали в ремонте или ждали узкие транспортные гусеницы на железнодорожных станциях, тысячи неприхотливых «Штугов» держали фронт. Они были дешевыми, массовыми, надежными и смертоносными в обороне. Они не требовали цистерн бензина и золотых гор на производство, но именно они нанесли наступающим армиям союзников самый тяжелый урон.

История StuG III — это главный урок военной истории, который нацистская Германия так и не смогла усвоить до самого конца: в затяжном конфликте на истощение побеждает не безупречный штучный шедевр, а простая, массовая и эффективная рабочая лошадка.

Ежегодно в мире бесследно исчезают тысячи людей. Они пропадают, не оставляя ни следов, ни свидетелей. Вот несколько случаев таинственных "исторических" пропаж, которые наделали много шума.

Пойти и исчезнуть

Этот случай стал достоянием общественности ещё в XIX веке. Некий американский фермер по имени Дэвид Лэнг жил с семьёй на собственной ферме в штате Теннесси и исчез в один из сентябрьских дней 1880 года на глазах у друзей и семьи. Произошло это так.

В тот день Дэвид Лэнг ждал гостей — судью Августа Пека и его шурина. Гости подъехали к ферме в тот момент, когда дети Лэнга Джордж и Сара играли перед домом. Увидев друга, Дэвид вместе с женой вышел на крыльцо, а потом, оставив супругу у дома, направился к гостям через луг.

Он просто растворился в воздухе. И гость, и семья в первый момент решили, что Лэнг упал в яму, и бросились к нему на выручку. Но на месте исчезновения фермера земля была совершенно ровной. Свидетели исчезновения и хозяева соседних ферм искали Лэнга несколько дней, однако поиски результатов не дали. Только на лугу на месте пропажи Лэнга пожухла трава, образуя правильный круг диаметром в 15 фунтов (около четырёх с половиной метров). О пропаже Лэнга журналистам рассказала его дочь Сара в 1932 году.

Если вы думаете, что исчезновение на глазах других людей — исключение, вы ошибаетесь. Через 10 лет при точно таких же обстоятельствах на другом конце света — в Германии — пропал человек по имени Дидериц. Дидериц был нечист на руку и угодил в тюрьму после того, как попытался обчистить своего начальника. Он переоделся в его одежду и намеревался в банке обналичить его денежные средства.

Мошенника уличили во лжи и посадили в тюрьму Вейксельмюнд в Пруссии, откуда он исчез, в буквальном смысле растворившись в воздухе. Случилось это на прогулке, когда Дидериц шагал в строю других заключённых. Он вдруг начал таять в воздухе и вскоре исчез на глазах у испуганных товарищей и изумлённых охранников, которым долго ещё пришлось объяснять начальству, куда делся заключённый. Когда Дидериц растворился в воздухе, его кандалы упали на землю. Любопытно, что в истории ни слова не сказано о его одежде.

Истории о таинственных исчезновениях собирал американский писатель XIX века Амброз Бирс. Он задокументировал исчезновение английского сапожника по имени Джеймс Бёрн Уорсон. 3 сентября 1873 года сапожник поспорил с товарищами, что на спор пробежит расстояние в 20 миль туда и обратно без отдыха.

Чтобы зафиксировать его рекорд и не допустить мошенничества, друзья, с которыми Уорсон поспорил, решили ехать за ним на коляске. Спор так никогда и не разрешился. Пробежав несколько миль, Уорсон вдруг споткнулся, вскрикнул и... растворился в воздухе на глазах изумлённых товарищей. Кроме того, Бирс писал о 16-летнем юноше Чарльзе Эшморе, который пропал, выйдя на минуту за водой.

Это случилось в 1878 году неподалёку от городка Куинси, штат Иллинойс. Семья переехала туда из Троя, штат Нью-Йорк. Глава семьи Кристиан Эшмор купил ферму на берегу ручья, который стал основным источником воды для неё. Вечером 9 ноября вся семья (Кристиан с женой, двумя дочерьми и 16-летним сыном Чарльзом) сидела у камина. Затем Чарльз встал, взял ведро и отправился к ручью набрать воды для ужина. Так как через 15 минут он не вернулся назад, следом за ним отправился отец и старшая сестра Чарльза Марта. Они пошли по следам юноши, которые чётко виднелись из-за только что выпавшего снега, и обнаружили, что в 75 метрах от дома следы обрываются, словно Чарльза Эшмора унесли по воздуху.

Кристиан Эшмор сделал круг, чтобы не затоптать следы сына, осмотрел долину ручья, но никого не нашёл, а снег дальше оставался девственно-чистым. Поиски юноши ничего не дали. Правда, спустя четыре дня мать Чарльза сама пошла за водой, а вернувшись, клялась, что слышала голос сына, но так и не поняла, откуда он доносится.

После этого мужчины из ближайших селений снова прочесали округу, но подростка так и не нашли. Кстати, сам писатель Амброз Бирс тоже пропал без вести, и произошло это при не менее таинственных обстоятельствах: он поехал в Мексику, чтобы исследовать какое-то конкретное место, где исчезали люди, и пропал там сам.

В 2007 году на одном из форумов портала "Ганза.ру" появилось сообщение от сотрудника милиции о подобном исчезновении в России. Правда, ни место, ни имя пропавшей указаны не были. В 2005 году в одной из деревень Центральной России 32-летняя женщина, мать троих детей, вечером вышла из дома за водой до колонки — и пропала.

Колонка находилась рядом с домом. В доме помимо детей была ещё её пожилая мать. Она-то и забила тревогу, когда обнаружила, что ведро висит на колонке, следы дочери обрываются там же, а самой её нигде нет. По словам сотрудника милиции, у пожилой женщины хватило ума не затоптать следы и вызвать милицию, наряд которой приехал на место уже через 20 минут. Несмотря на оперативность, пропавшую так и не нашли, причём милиционеры признавали, что женщина не принадлежала к группе риска, одета была скромно (в халат, валенки и телогрейку), денег у неё не было, то есть для злоумышленников она интереса не представляла. Следов злоумышленников или машины вблизи колонки не было. Пропажа россиянки стала просто очередным висяком.

"Дыра в тоннеле"

В 1975 году много шума наделало исчезновение Марты Райт возле тоннеля Линкольна. Он проходит под заливом Гудзон и соединяет район Манхэттена с городом Уихокен. Исчезновение случилось в тот момент, когда муж пропавшей, Джексон Райт, остановил машину неподалёку от тоннеля, чтобы протереть стёкла. Мужчина взял на себя труд протереть лобовое стекло, а Марта, взяв специальную щётку, пошла к заднему стеклу машины. Неожиданно Джексон услышал стук — это упала на асфальт щётка. Поспешив к багажнику машины, мужчина увидел, что жена исчезла, а щётка лежит на обочине. Ситуация усугубилась тем, что шоссе прекрасно просматривалось в обоих направлениях и поблизости не было ни души.

Разумеется, полицейские Нью-Йорка решили во что бы то ни стало выбить из Райта признательные показания в убийстве женщины, но Джексон сумел выдержать больше 30 допросов и прошёл проверку на полиграфе. Всё это время он твердил, что полицейским следует не тратить время на него, а найти "дыру в тоннеле Линкольна". В конце концов копам пришлось обшарить тоннель по всей его длине и даже написать об этом отчёт. В нём упоминались теории учёных о "чёрной дыре" и "возможностях телепортации", однако никаких доказательств существования дыр в пространстве обнаружено не было. Марта Райт, живая или мёртвая, так никогда и не была найдена.

Неразгаданная тайна

В ноябре 1930 года в Северной Канаде охотник-промысловик Джо Лабелль обнаружил пропажу жителей целого посёлка эскимосов. Поселение находилось на берегах озера Ангикуни, и охотник уже несколько раз заходил в него — там жили знакомые. Однако в этот раз Лабелля ожидала тишина: людей в посёлке не было, все собаки эскимосов были мертвы, а вещи в жилищах оставались нетронутыми. Так как дело касалось исчезновения как минимум 60 инуитов — мужчин, женщин и детей, — охотник сообщил о происшествии властям, те приступили к расследованию. Результатов это не принесло, только выявило ещё более странные вещи. Обнаружилось, что эскимосское кладбище неподалёку разрыто, а тела покойников исчезли.

Куда исчезли все жители поселения, так и осталось тайной. Не иначе это было дело рук (лап?) злого духа эскимосов Туунбака, которого кто-то натравил на поселение.

Их было пятеро

В августе 1971 года при странных обстоятельствах в районе Стоунхенджа пропала группа хиппующих студентов. Джулия Эштон, Лукас Адамс, Шэри Уилсон – младший, Даниэль Уилсон и Вильма Руперт решили "впитать энергию места", выпить и еще кое-чем побаловаться, разбив лагерь в центре мегалитического сооружения. Позже высказывались гипотезы, что травкой дело не ограничилось — возможно, студенты решились провести какие-то древние колдовские обряды. Так или иначе, но начавшаяся вечеринка к ночи была прервана сухой грозой, разразившейся над головами глупцов. Студенты попрятались в палатки, ожидая, что сейчас начнётся ливень.

Свидетелем их исчезновения стал полицейский, которого вызвал местный фермер, опасавшийся, что туристы набедокурят. Вдвоём они отправились к мегалитам, чтобы утихомирить тинейджеров. Там они увидели, как одна из молний попала в самый центр Стоунхенджа, и решили, что студенты погибли.

Однако, подойдя ближе, мужчины увидели, что внутри сооружения нет ни одного человека. Среди оставшихся вещей полицейский нашёл дневник Bильмы Pупepт. Девушка писала, что постоянно видит некое "голубое свечение". Чтобы не видеть его, ей приходится всё время напиваться. Она сетовала, что её спутники боятся молний, но бояться следует именно этого свечения. Никого из пятерых юнцов так и не нашли, а местные решили, что студенты стали жертвами похищения инопланетян.

_____________________________________________________________________________________________

Близкая тема - о тайнах египетских пирамид и необъяснимых смертях археологов, одна из версий - https://www.litprichal.ru/work/551684/

Кризис средневекового европейского (и французского) ремесла

Ремесленное производство испытало первый по-настоящему серьезный кризис. От него пострадало в основном производство XIII в. — шерстяного сукна, разделенное на два вида, иерархия которых была четкой: роскошное сукно выпускали хорошо организованные мастерские в нескольких больших городах, как Брюгге, Ипр, Гент, Аррас, Руан или Париж, а обыкновенное в мастерских с худшей организацией производили многочисленные городки и даже села. Первое представляло собой толстое сукно, ложащееся широкими складками, которые придавали элегантность длинному мужскому и женскому платью, сукно, которое окрашивали ценнейшими красителями Востока. Второе было тонким, не таким теплым и не таким приятным на ощупь, более тусклых цветов. Женщины и мужчины в 1300 г. носили пурпурное и буро-черное сукно.

Но развитию городских ремесел мешали чрезмерная (регламентация, близорукий протекционизм, неизменность ассортимента из-за упорного следования традициям. Одно и то же сукно, один и тот же цвет — вот что в глазах самых преуспевающих мастеров было символом и залогом поддержания качества. Себестоимость была высокой, но стоило ли беспокоиться об этом, если конкуренции ставили жесткие пределы? Проще было валять сукно ногами, чем на водяной мельнице, а прялка считалась вредным новшеством, опасным для прочности нитей. Тем самым в зародыше пресекались любая инициатива и попыгки нововведений. Об ориентации производства на потребности рынка в этих условиях не приходилось и думать. Как добрые обычаи были только у древних, хорошая монета — при Людовике Святом, хорошие рыцари — во времена крестовых походов, так и хорошее сукно значило традиционное. По крайней мере, в этом были убеждены мастера больших сукнодельческих городов.

Тем не менее на этом пути экстенсивного развития было два камня преткновения. Один — это препятствия, которые капиталистической промышленности ставила цеховая система. Богатые купцы, шерстянщики и суконщики, которые одни только были способны полностью финансировать производственную цепочку, вкладывали все организационные способности и денежные средства в мастерские маленьких городков и деревень. Они знали, что об интеграции жестко независимых ремесел нечего и мечтать. Поэтому они осуществляли ее в другом месте. Раз регламент затруднял деньгам идти в промышленность, промышленность шла к деньгам.

Другим камнем преткновения были быстрые перемены в моде. Только что носили тяжелые платья, и вот уже предпочитают легкие и облегающие одежды. Это было время первых пурпуанов, время узких штанов и курточек с короткими басками. Отказавшись от широких платьев, женщины надели облегающие котты и cюркo. В результате новых вкусов хорошее шерстяное сукно перестало быть «писком моды». Новая иерархия модных ценностей выше обычного сукна ставила шелк, в основном импортируемый из Тосканы. Ремесленники Ареццо, Сиены, Лукки и Флоренции состязались в том, кто удачней сочетает восточные шелка с кипрской золотой нитью. Хитроумные ткачи добавляли к этому вышивку. Затканный золотом пурпуан Карла Блуаского, сшитый в середине века и хранящийся ныне в Лионе, расшит восьмиугольными медальонами со львами и орлами.

Для тех, чье процветание основывалось на производстве самого престижного сукна, это стало тяжелым ударом. Брюгге, Ипр, Гент, Дуэ, Сент-Омер, Руан пережили спад. Аррас перешел на выпуск гобеленовых тканей на станке с вертикальной основой, широкий сбыт для которых обеспечивало производство изысканной мебели. Парижское сукноделие просто-напросто исчезло: последние столичные ткачи перебрались в соседние бурги, за ворота города, своего главного рынка сбыта, но за пределы досягаемости двух главных зол, бремя которых они уже начали ощущать: налогов в городскую казну и цеховой регламентации.

Всколыхнув европейский рынок сырья, шерстяная война ускорила уже начавшиеся изменения. В условиях, когда на английскую шерсть больше не приходилось рассчитывать, а Англия начала развивать промышленность, изделия которой еще долго будут ориентированы только на местное потребление, на материке над большими городскими сукнодельнями легко взяло верх ремесло маленьких городков, не имеющих столь давнего авторитета, и деревень. Надо было обходиться шерстью фламандских, нормандских, провансальских и лангедокских баранов. Мелких сукноделов это не смущало, пусть эта шерсть действительно была хуже английской. Вскоре Франция откроет для себя достоинства шерсти кастильских мериносов: да, ее волокна были короче и жестче, чем у шерсти, к которой приучили французских фабрикантов англичане, но условия испанского скотоводства сделали из нее дешевое сырье, лучше приспособленное к новым потребностям покупателя. Изделия будут хуже качеством, но разнообразней. Ведь люди хотели именно перемен.

Этот промышленный подъем в деревнях, в мелких центрах, как Монтивилье в Нормандии или Дендермонде во Фландрии, и в районах, где не столь давняя традиция меньше сковывала инициативу фабрикантов — так было в Брабанте, а вскоре и в Голландии, — предоставил капиталистам новую сферу деятельности. Его вдохновителями стали торговцы как сырьем, так и готовой продукцией, вкладывающие деньги в технологическую цепочку, где для изготовления штуки сукна в течение шести месяцев требовался труд пятнадцати-двадцати разных ремесленников. Тканье, сукноваляние, обезжиривание, вытягивание, две стадии стрижки, окраска и операции по окончательной отделке — все это предполагало наличие координатора. Распоряжаясь запасами, разбираясь в далеких рынках и зная о колебаниях спроса, купец-фабрикант привносил в сферу промышленности непременную гибкость торгового предприятия.

Тогда, в середине XIV в., о фламандском сукне уже почти не было речи. Сукно из Ипра пока некоторое время сохраняло престиж, особенно «большое синее», которое на высшем уровне роскоши нарушало однообразие красных и коричневых тонов. Еще встречались сукна из Дуэ, шерстяные ткани из Сент-Омера. Но городская Фландрия уже не играла первую скрипку, и сукно из фламандских деревень больше не экспортировали. Отныне верх над ней взяли Брабант, Нормандия и Средняя Франция.

Самым изысканным считался брюссельский шарлах, затем шли знаменитые коричневые сукна, «морская волна», зеленые и фиолетовые сукна из Брюсселя и Мехелена, яркость которых придавала красоты затянутым пурпуанам и свободным сюрко. В моде были черно-зеленая ткань из Монтивилье, мраморная из Лувьера и «балар» (balart) из Льера. Руан, Париж, Онфлёр, Лувен, Намюр поставляли сукна, которыми не гнушались ни графы, ни советники, ни банкиры. Своей известностью обладали и менее прославленные ткани, как провенская «пестрая», которой, возможно, недоставало оригинальности, но которая не относилась к заурядным сукнам.

Все это не имело никакого отношения к тканям, в которые одевались средний бюргер, оруженосец с небольшим доходом, ремесленник без клиентуры. Существовало бесконечное множество сукон второго разряда — черных и коричневых, серых и полосатых. Сукна из Берне, Эврё и Пон-де-л'Арша, из Фалеза и Сен-Ло, из Бомона-на-Уазе и Бове, из Уорика и Куртре, из Динана и Синт-Трёйдена годились для обычной, ничем не примечательной теплой одежды. В новом ассортименте легких шерстяных тканей, который допускала мода, находилось место и для саржи из Байё, Валансьена или Лотарингии, и для кисеи из Реймса или Оверни, и для грубой шерстяной ткани (bure) из Ле-Веле.

Но вот на европейском горизонте появился новый опасный конкурент — флорентийское сукно. Тосканская, прежде всего флорентийская промышленность, работающая на английской шерсти благодаря укреплению морских связей между Италией и странами Северного моря, опирающаяся на могучую финансовую и торговую инфраструктуру флорентийских компаний, очень быстро преобразила всю экономическую карту Европы. Франция не сможет не принять это в расчет. Тосканские сукна ворвались на уже взбаламученный рынок как раз, когда для французских сукон итальянский рынок закрылся. Из-за итальянского рынка под угрозой оказался восточный. Это будет сильно беспокоить Жака Кёра. Но в ближайшее время этот дисбаланс в торговле с Востоком мог сказаться лишь на поступлениях благородного металла, которыми питались большие торговые потоки.

(для видеолекции использован материал книги Жана Фавье "Столетняя война (в русском переводе СПб., 2009 (второе издание, 2020), Из-во Евразия).