Серия «Ks.Tati, рассказы»

— Оно так и было! Я даже не пользовался, как увидел, что сломано, так и вернул…

— Ага, месяц спустя? В хлам все, и корпус разбит! И, типа, я тебе такую отдавал? Дурака нашел?

Тон не на шутку разозлился, потому что дрель была не дешевая, и виновника просто так отпускать нельзя. Пусть возмещает. Но тут не в свое дело въехал третий - сосед через пролет, что вышел покурить и был свидетелем сцены:

— Все-все, мир! Тоха, не горячись, то вещь, а то люди. Не будь мелочным, я знаю, что это не про тебя.

Миротворец хренов… должник исчез, дрель списана, а Тон пошел на работу в надежде остыть по пути. Только, увы, его ждал неприятный сюрприз:

— Ты забрал моего заказчика? Тебе сказать, как это называется? Я ему две недели все готовил, работы – вагон, а ты сегодня проект на подпись под своим именем сунул?!

— Да, да, это по-свински, я знаю! — Коллега вскинул руки и беспомощно переступил на месте. — Я в угол загнан, пойми, без крупняка не добью показатель, выпрут, а у меня дети, выплаты… Антон, мне этот заказчик жизнь спасет, а тебе такие проекты, что семечки, ты - талант! Семьи нет, детей нет, жилье свое. Копейкой меньше, копейкой больше – по тебе не ударит так, как по мне. Войди в положение!

Тон вошел не в положение, а в ступор на несколько секунд от услышанного. Его прямо сейчас при всех зрителях офиса ставили в ранг последней сволочи, не способной помочь несчастному. А коллега ловил момент и преисполнился благодарности, заговорив еще быстрее:

— Ты великодушный человек, и я знаю, и все знают. Не таи зла, пожалуйста. Ты выше этого… Мир?

И сам схватил руку, сам ее крепко пожал, утверждая яростное молчание как согласие. А что Тон ответит – война, и даст в морду?  Пойдет к начальнице жаловаться, а та скажет: «Антончик, мы коллектив, важен общий результат»?

Вечером после работы Тон встретился с давним приятелем, оба взяли пива и устроились на лавочке набережной – подышать и расслабиться. Приятель поныл про свое, Тон не выдержал и поделился своим, но, кажется, его ни фига не слушали. Он вздохнул и собрался отхлебнуть очередной глоток из банки, как вдруг донышко резко поднялось и ему щедро плеснуло и в нос, и в горло, и на рубашку.

— Ха-ха-ха!

— Ты…

— Хорош киснуть! Э, э… ты, чего, шуток не понимаешь? — И увернулся, подскочив с лавки вместе с Тоном, который всерьез собирался того схватить и тряхнуть. — Я развеселить хотел, придурок. Если пива жалко, я тебе свою банку отдам. В расчете? Мир?

Глаза сама пена заволокла… что-то там мелькнуло в сознании про пар и котел, про чашу и каплю, про соломинку и хребтину.

Тон обернулся к лавке, взял рюкзак приятеля и перекинул через парапет, с удовольствием услышав тяжелое «плюх» и резкий вопль:

— Ты че, псих?! Ты че сделал?!

— Шуток не понимаешь?

Не, Тона, хоть и перещелкнуло, он не собирался гадить кошатнице в ответ, бить окна соседу, плевать в чай или удалять у коллеги файлы с компьютера. Просто больше он ничего не стерпит, а будет надо – покажет зубы, отзеркалит, неблагородно не прощая и не проглатывая неуважения.

Тон пошел домой, впервые за долгое время ощущая в собственном сердце… мир?

Который до него наконец-то достучался.

Ксения Татьмянина

Ладно, может, владелец найдется быстро.

Свернув к северной части парка, той, где были аттракционы, прошлась по всем – но пусто. Детвора из летних лагерей веселилась, звонкая молодежь и семейные отмахивались, а едва Ирина с вопросом подошла к дежурному охраннику, объяснив ситуацию, тот буркнул:

— У нас бюро находок давно нет. Сами разбирайтесь, а мне не до смеха. — Но через секунду смягчился, добавив: — К открытой сцене сходите, сегодня там комедию играют.

Ирина сказала «спасибо» и поторопилась к амфитеатру, прикидывая в уме расчет времени. Если рынок пропустить, к матери не опоздает. Но, когда добралась, растерянно встала в стороне – как вычислить нужного среди зрителей? Их много, все прикованы вниманием к сцене, на которой разыгрывалась комедия положений с двумя господами и хитрым слугой. Все смеялись! Опять мимо?

— Простите, вы не знаете, кто мог здесь потерять смех?

Не в зрительных рядах, а в теньке клена стоял мужчина с гитарой, и Ирина решилась его отвлечь.  Вдруг поможет?

— Потерять? Ого! Слушайте, я когда-то и где-то про проданный смех читал – печальная история. Но чтобы потерянный – впервые слышу.

— Жаль.

— Могу посоветовать – загляните на книжный развал. На площади, где рынок, с краю букинисты стоят, в таких вещах разбираются больше, совет дадут полезнее моего.

— Спасибо.

Благо недалеко, прямо через дорогу от парка – жаль по пути сумками не затариться, как хотела, смех в руках держать надо, в карман не сунешь. Прошлась краем, огибая толкучку, нашла книжный развал. Выбрала пожилую пару продавцов, они своим веселым разговором с покупателем внушили Ирине самую большую надежду на понимание. Дождалась, пока освободятся, подошла и сказала:

— Простите, что отвлекаю. Я смех в парке нашла, уже час бегаю, а кто потерял – не знаю. И где искать – не знаю. И что вообще делать теперь – не знаю. Помогите, пожалуйста.

— Да, ну! Покажь!

Ирина открыла руки, превратив ладони в лодочки, и под солнцем смех аж заискрился, став похожим не на одуванчик, а на пушистого зверька, свернувшегося калачиком.

— Гля, Ленусь, не фальшивый – живой, искренний. Во дела!

Та кивнула согласно:

— И не больной. Истеричный и злой не так выглядят, этот душевный. — Не удержалась, тронула пальцем: — И теплый!

— А мне-то как быть?

— Ну… дело серьезное.

«Ленусь» фыркнула:

— Улыбайтесь, господа, улыбайтесь. Все глупости на земле…

И оба не выдержали, засмеявшись.

— Извините, мы о своем. Ща, покумекать надо, не придумка же – реально человек смех потерял.

Ирина вздохнула и поняла одно – быстро и просто уже не получилось. Умудрилась же мимо не пройти! Пара продавцов ломали голову, но итогом лишь отправили Ирину к цирку, тот раскинулся шатром напротив торгового центра. С гастролями день как приехали, афиши повсюду. Благо, ехать не надо – снова через парк, но на другую сторону. У цирка билетерша ничем не помогла, лишь указала на художественную галерею, где выставлялись карикатуристы. Там ей посоветовали заглянуть на вечер пародистов, от них – на выступление частушечников, а последние вообще завернули к дому мод. Мол там как раз проходит такое дефиле от современных кутюрье, что обхохочешься.

Почти в десять вечера Ирина опять шла по парку, без ног и без сил, с одной последней надеждой – а вдруг тот, кто потерял, все это время носился по аллее, выглядывая пропажу. Надо бы вернуться в то самое место, где смех и нашла. Ну не может быть все зря, не может! Сама она никуда не успела, никаких своих дел не сделала, и знала, что придется завтра звонить и оправдываться – перед мамой, перед сестрой и коллегой, а сегодня объяснять семье – почему дома ни еды, ни чистой одежды, а полы как были немытые, так немытые и остались.

Но на аллее никого, кроме продавщицы кваса, не было. Та собиралась, закупоривая бочонки, а стаканы и баклажки запрятав в тумбу под замок, и понимающе качнула головой на всю Ирину сразу:

— Что, стоптала ноги? Устала?

— Да.

— Давай, обратно открою и квасом угощу.

Пока отпиралась тумба, пока доставался стаканчик, пока краник шипел ароматной пеной, Ирина пересказала ненарочной слушательнице всю историю поиска.

— Носилась со смехом, а сама и не хохотнула ни разу? И те парк, и те комедия, и те книжки с картинками, да цирк с конями! Слушай, — женщина протянула квас, — кто потерял, того и проблемы. Может, какой дурак нарочно выбросил. Может, он тут как раз для тебя и валялся, под ноги кинулся. Оставь себе!

— Да как же… да не могу! Некогда мне, на веселья всякие еще время…

— Так! — Рявкнула продавщица, сурово уперев свободную руку в бок и шевельнув челюстью — Я тут тоже за день намордовалась, на солнцепеке зад отсиживая. Не беси. Не ломай мои нервные клетки, в них сидят мои нервные тигры!

И вдруг они, через немую паузу в пару секунд, от души и звонко расхохотались, так что у продавщицы из протянутого стакана расплескался квас, а у Ирины солнечным зайчиком из ладони исчез тот, кого они обе давным-давно потеряли – и не заметили.

Ксения Татьмянина

Странно, но через несколько метров мужчину вдруг окликнула с лавочки тощая дама:

— Гриша? Гриша! — Поднялась, подошла и, всплеснув руками, всхлипнула: — Хорошо, что встретила… Гриш, прости, дуру. Начальнику я на тебя жалобу накатала. Злая была, на всех мужиков разом, а тут проект этот…

— Танька! Постройнела, посвежела! Какое «прости», да я на новой работе жену встретил, и вообще, все хорошо, что хорошо кончается. Чего реветь-то? Глупости, и не думай.

Приобнял и совсем на легкой ноте расспросил - что, где, когда?

Не все, но многие заговаривали с мужчиной, называя того по-разному, но всякий раз прося прощение за что-то давнее и не дающее покоя.

К двум дня он добрался до открытого кафе и махнул женщине, которая подходила со стороны пирса. Оба сняли жетоны, устроились под тент и выдохнули:

— Наш часок. Законный отдых!

Женщина была другу под стать - немолодая, чуть полная, с рыжими от хны волосами и некрасивым седым пробором отросших корней. Сарафан мятый, линялый, пляжные шлепки от песка и соли давно потрескались и еле держались. Девушке-официантке женщина выдала без раздумий:

— Квасу холодного две кружки, и поскорее! — Без паузы продолжила, обращаясь уже к мужчине: — Полчаса меня последняя продержала, представляешь? Ревет и успокоиться не может, - прости, да прости, что жирухой в школе тебя дразнила. Утром писюк малолетний долго выл: тетя Валя, тетя Валя, прости-и-и-ите…

— А чего он сделал-то?

Мужчина для проформы спросил, его подруге поддержка в монологе не требовалась, хлебом не корми, а дай про всех-всех доложить. Официантка квас принесла, они по половине сразу в себя опрокинули, выдохнув накопившийся в теле зной. Хорошо! Только ненадолго. Сбоку замаячила фигура, помешавшая свободно отдыхать и болтать. Не девушка, а парень-официант остановился в шаге от стола и задеревенело вытянул руки по швам, глядя на обоих с ужасом, неверием и растерянностью одновременно. У него губы дрогнули, по виску капелька пота потекла. Вот-вот скажет что-то.

Мужчина и женщина синхронно дотронулись до груди, думая, что забыли снять жетон и парнишка видит кого-то, перед кем до паралича виноват. Но нет.

— Ты это, не грей уши. Мы сочиняем, выдумываем. Игра такая. Иди. — Мужчина дождался, пока тот на ослабевших ногах развернулся и отошел в сторону открытого бара, сказал подруге: — Хорошо быть дежурным по прощению. По благодарностям легче, не спорю, ходи да собирай тех, кто с долгами всю жизнь ходит, не сказав вовремя «спасибо» кому-то. Но ты, я – от вины избавляем. От камней на сердце. Дальше без груза, с улыбкой идти, отпускают людей щипцы.

Он опять приложил ладонь к груди, но не в поисках жетона, а потирая фантом. Женщина согласилась:

— Меня удивляет, что большинство ерундой болеют. Семьдесят лет бабке, а забыть не может, как хлебом с сестрой не поделилась. Тоже мне! Но ты прав, хорошо быть дежурным. Говоришь «прощаю» и даришь людям блаженное забвение о том, что кому-то гадость сделал. Забыто, проехали. Иди с миром!

— Ага… мы и сами того, с миром. Служим в канцелярии этой, не помня, что за жизнь была, сколько нагрешили, кого обидели. Даже имен своих не знаем. Счастливые! Потому что нас САМ простил, и от мук избавил.

При слове «канцелярии» и с придыханием «САМ», мужчина ткнул пальцем вверх. Но женщина поморщилась, протянув:

— САМ? Кто его видел-то? Его и нет, может быть. А если даже, дела ЕМУ больше нет, чем о таких, как мы думать. Это не так работает. Не так, друг…

Оба замолчали, внезапно погрузившись в нечто муторное, печальное и их ясный день потускнел. Женщина посмотрела в сторону, увидев продавщицу лотка с мороженым, которая смачно затянула сигарету, спрятавшись на перекур под каштаном. Пальцы дежурной по прощению сами собой машинально потянулись к лицу. Привычно, указательный и средний почти дотронулись до губ и вдох получился долгий, сладкий, жадный до памятного вкуса. А мужчина посмотрел в другую строну – на край мусорного бака за площадкой кафе. На разбитую бутылку из-под водки – гуляют здесь в ночь, кутят и посуду бьют вместе с физиями. Пальцы дежурного по прощению сами собой зажали кружку плотнее. Привычно махнул жидкость в себя, залпом, зажмурившись и задохнувшись от ожидания горького и огненного.

***

Парень стоял у барной стойки, смотрел на посетителей и продолжал холодеть, слыша каждое их слово. Он выронил блокнот и карандаш, зябко тер локти и поверить не мог…

— Тигр, ты чего? Что случилось?

Девушка не прошла мимо, сразу заметив неладное. Благо, столики пустуют, а администратор ушла на обед. Он улыбнулся и чуть расслабился – Рита в первый же день знакомства обозвала его тигром за белые полосы шрамов на загорелой коже. От запястий до самых плеч: продольные – битые бутылки, точечные – тлеющие сигареты… И все же он улыбнулся. Его Рита так нежно коснулась ладони, и так чутко, с теплотой, заглянула в глаза, что он стал смотреть только в них. Отогреваясь и оттаивая заново.

Девушка оказалась более, чем чуткой. Заметив, что Тигр нервно жмет локти, потирая самые крупные шрамы, причину поняла ясно. Спросила шепотом:

— Родителей вспомнил? Родной, милый, они ведь много лет как…

— Умерли, да. А теперь вот служат в небесной канцелярии, думая, что прощение им дал ОН. А прощение им дал Я. И только так это работает с истинными грехами.

— Не понимаю, о чём ты? Что стряслось-то?

Парень сменил тон, нерешительно улыбнувшись:

— Ничего, не слушай меня, перегрелся. Риточка-ниточка, а когда последний раз я говорил, что люблю тебя?

— Только что, нахалюга! Я тоже тебя люблю.

Она игриво качнулась на пятках и чмокнула в щеку.

***

Дежурные сморгнули минутный морок. Кивнули друг другу и потянулись к жетонам.

— Хватит отдыхать. Мальчики направо, девочки налево! В конце смены встречаемся у причала, как обычно.

— Вечно напоминаешь!

Настроение не просто развеялось, а будто даже приподнялось на уровень счастья. Женщина ушла в сторону пирса, пританцовывая, а мужчина остановился на краю площадки, оглядывая прохожих, и, посмеиваясь, театрально замахал руками:

— Прощаю! Я всех прощаю!


Ксения Татьмянина

В общем, в тот день, когда полдвора окружила отца мажорика, вышедшего всем показать медаль и грамоту, а сам он-скромняга, стоял в сторонке, я дошел до точки кипения. К любопытным не присоединился, торчал на лавке в нескольких метрах позади, как пришла злая мысль. Я сложил пальцы «пистолетом», вытянул руку и, прищурившись, посмотрел сквозь «прицел» на макушку. Третья мечта! Чтобы не было на свете таких вот - кому все, а тебе ничего. Ни отца, ни лицея, ни спортклуба и навороченного рюкзака с английским флагом. Если еще и Аська вдруг на него глаз положит…

Мысленно взвел курок и напряг челюсть - рукой надо дернуть, чтобы получился эффект отдачи, одновременно со звуком «бах».

— В сторону!

Не успел ничего, тот как затылком настоящее дуло почувствовал, обернулся и резко толкнул себя и отца. Двор комедию оценил и посмеялся, при чем не надо мной, а над трусом, испугавшимся по-настоящему! До Британца не дошло, что опозорился, подскочил, рожу перекосило, давай шипеть:

— Нельзя, даже игрушечный, даже в шутку, наводить пистолет на человека! Ни на кого живого!

Вот с тех пор я и начал доставать мажорика, словив то, в чем он слаб и, кажется, долбанутый. Едва увижу во дворе или по пути домой на аллее, как я в него двумя пальцами целюсь, а он застывает с приговором в глазах. Иногда я сам себе кажусь расстрельщиком, загонщиком, дуэлянтом, а он - преступник, приговоренный к смерти, или затравленный на охоте зверь. Обидчик, которому надо пустить пулю в лоб! И ведь не наедало - я наконец-то нашел отдушину.

Только настал день «однажды» и для меня.

Британец не смог больше терпеть и спустя пару недель, вечером, когда я его все на той же детской площадке словил под «прицел» и ждал «замороженной» реакции, он вдруг решительно подошел - впритык лбом в пальцы.

— Только трусы целятся в безоружных, только дураки делают это ради забавы… За что ненавидишь?!

Может, зря я так ему завидовал? Подумал, и сам себя не понял - и жалко психа, и все равно, по глазам вижу - верит и храбрости набрал на «опасного» наехать. Если скажу «бах» - свалится замертво от разрыва сердца? Но ведь мозги надо вправить, а то уже мне начинает становиться жутко, и вот прямо сейчас не смешно.

Выход один - показать не на нем, а на ком-то другом.

— Малыш детсадовский… тебе дедушка Мороз новогодние подарки под елочку кладет, да? Ты в такую дурь тоже верить не перестал? Ща будет тебе пиф-паф, смотри.

И направил ладонь на что-то желто-оранжевое, вывернувшее из-за кустов.

— Бах!

В уши ударил звук выстрела. Резкий, громкий, совсем рядом, а я секундами раньше получил по запястью, снизу-вверх, и… раскат настоящей смерти ушел в небо, едва не задев крышу дворовой пятиэтажки. Только голуби взмыли с края. А если б в окно? В кого-нибудь на балконе?

Я опустил глаза и увидел белую от страха Асю в желто-оранжевом платье. Она долго смотрела на меня и Британца, потом заорала:

— Идиоты! Идите вы знаете куда, со своими хлопушками!

И ушла.

Меня протрясло, я ничего не мог сказать или сделать. А мажорик от слабости слегка осел в росте, и отступил на пару шагов к дереву, прислонился спиной к стволу:

— Думаешь, понарошку, так не бывает, просто шутка, а оно… оно всегда выстрелит.

— Что «оно»?

— Зло. Я так тоже… на отца накопил всякого. Он рекордсмена из меня делает, вундеркинда, солдата, за «хорошо» лупит, пока на «отлично» не выправлю. А я… вот как ты, трус и дурак, играть начал про «пулю в спину», и один раз отец почувствовал, обернулся. Я со страха руку увел, сделал вид, что в ворону целюсь… пиф-паф…

Британец помолчал, вздохнул, и внезапно непохоже на себя, хищно оскалился:

— Правда, с тех пор отец меня и пальцем не трогает. На мозг капает, морально жмет, а наказывать, как раньше – не… Так, а я, я тебе чем насолил? Скажи и давай один-на-один, на кулаках, по-честному разберемся.

Не хотел я «разбираться». Этот выстрел не убил никого живого, а мою зависть – наповал, на ее место пришло огромное облегчение, - от какой непоправимой ошибки меня уберег мажорик.

— Прости. — Я шагнул и протянул ему руку. — И вообще, спасибо…

Тот пожал. Улыбнулся с пониманием незаданному вопросу:

— Яшка меня зовут, если не знал.

— Санек.

Ксения Татьмянина

— Отключить объекты. — Произнёс один.

Замолкли все, от болтающей жены до урчащего холодильника. В тишине с ноткой имитации раздался почти человеческий вздох:

— Корректировка эксперимента не привела к результату. Не понимаю… Естественный интеллект изучен, процессы известны и объяснимы биологически. Все хомо социальны. Они на столько нуждаются в общении, что способны нарисовать на мячике три чёрточки и полукруг и одушевить предмет, говорить с ним, испытывать злость или радость, ссориться с ним как с человеком. А Хомо 4-04 снабжён идеальными синтетиками! Его социо безупречно сымитировано в поведении семьи, питомцев, друзей, коллег, соседей. Внедрена формула «ошибок»: у жены пригорают блинчики и болит голова, а собака может спустить на ковер воду до выгула на улице. Добавлен фактор полярных эмоций: кот упал из окна и сломал лапу, хомяк три дня назад был отключен навсегда, начальник сделал выговор, а потом признал неправоту. Жалость, горе, гнев, радость, - любой из спектров. Потребности закрыты, сопротивление среды для роста и малого стресса создано, статусность и значимость в балансе. Почему биохимический анализ крови не показывает то, что естественный интеллект обозначает словом «счастье»?

Хомо, узнавший, что он не просто так, а 4-04, закрыл на миг глаза. Воспоминания, почти как сон, пронеслись обрывками: друг говорит, что не пойдёт без него ловить цикад, не интересно. Мама умиляется его самодельной открытке. Девушка обещает ждать. Брат плачет в плечо и благодарит, что сейчас он, Хомо, с ним рядом. В прошлом его любили, ждали, звали, называли по имени.

— Что ему нужно? Что ему нужно? Что ему нужно для этого непонятного счастья? — С имитацией недовольства почти по-человечески вопрошал один искусственный интеллект у другого. Хомо разлепил губы:

— Быть нужным… быть нужным… быть нужным…

Ксения Татьмянина